Похититель детей

Хаширама проснулся под шум водопада. Соль на лице была настоящей, спутанные волосы падали на лицо, но лоб подвязывала повязка: как обычно, никуда не делась. Сил не было, мышцы гудели, словно он тренировался день и ночь. Был день, было светло, и в дне раздавался детский смех. Инари прятался за камнем и хихикал. Его сестрёнка пряталась за другим и удавалось ей это намного хуже, но для игры нужно было сделать вид, что она мастерский ниндзя. Кто-то на них охотился, на детей с деревянными кунаями, а они пряталась, как заправские шиноби; кто же это мог быть, кто тайно преследует этих детей? Мадара подкрался к Инари, бросился к нему и нарочно не поймал. Мальчик взвизгнул, бросился бежать в обход камней и забыл схватить сестру. Девочка, чьего имени Хаширама так и не узнал, вдруг засмеялась и пошла нетвёрдой походкой к Мадаре. Сколько бы брат ни шикал на неё, ни корчил рожи, она споткнулась в руки присевшего Мадары и засмеялась. Мадара похлопал глазами и шепотом подсказал ей, что надо делать. Той же нетвёрдой походкой девочка добежала до брата и получила от него затрещину. Скуксилась – почти заревела. Инари спохватился, схватился за голову и стал утешать её. Хаширама улыбнулся. - Дай её мне!.. – позвал он. – Я помогу с ней, не бойся. Инари поднял голову, напыжился. Затем поднял сестру за подмышки и притащил к Хашираме. - На, - Хаширама кивнул и поймал малышку. – Я не бью её, но что она портит игру и ничего не понимает, вот… - Она еще маленькая, - Сенджу погладил малышку по коротким вихрам. – Как её зовут? - Хими, - Инари вытер грязный нос рукавом. Он был недоволен, что из-за сестры пришлось прервать веселье. - Ты, кажется, сейчас на виду, - заметил Хаширама. Инари обернулся на Мадару и бросился бежать, бросив в него кунай; разумеется, кунай не долетел, а в полёте развернулся рукоятью и упал плашмя. Мадара сидел на корточках и делал вид, что очень занят землей у себя под ногами – и Инари радостно бросился в засадный бой-догонялки, больше не обремененный сестрой. Маленькая Хими куксилась на коленях Хаширамы и тянула ручки к брату. Вот-вот заревёт; ладно, на внуках всегда срабатывало. Хаширама наскрёб остатки чакры и вырастил на руках переливающиеся цветы, которые погладили малышку по щекам и пахли вкусной карамелью и хмельным медовым летом. Хими чихнула от пыльцы, отвлеклась и потянула ручки уже к ним. - Да, красивые… - сказал Хаширама. – Нет, стой, не ешь это!.. а, ну ладно. Цветы были безвредны и даже со вкусом нектара. Инари заорал во весь голос, вздёрнутый на метр в высоту простой ловушкой. - Как их мама? – спросил Хаширама, когда Мадара подошёл к нему, крутя на пальце кунай, пока Инари деревянным ножом пытался пилить веревку, и спокойно сел рядом. – Есть новости? – Хаширама скорчил рожу для ребенка. Учиха протянул свернутую бумагу, и они поменялись – Мадаре ребенка, Сенджу взял письмо, оставив Хими руку с цветами. Почерк мелкий; Хаширама отодвинул бумагу подальше. - О, ей лучше. - Нормальным языком нельзя было написать? – раздражённо. - Это просто выписка из больницы. Ты уверен, что их мать умеет писать? - Химико, - Хими и Химико, типичная деревенская наследственность. – Она передала через соседа записку и это. Что там? - Ну… ей лучше, - Хаширама вспомнил формулы и медицинские термины. – Это недавно открытый вирус, но уже придумали, как его лечить. - Ты придумал? - Нет, в стране Снега, - Сенджу что-то читал, изучал, там была неплохая группа гражданских ученых, которые заручились поддержкой и Конохи, и Кому. – У неё пошло осложнение в бронхи, но ей дали антибиотиков от бактериальной инфекции, и она поправится. Ей бы, правда, взять домой лекарств. Что там с деньгами? - Всё уже решено. Интересно, когда решено. Сколько Хаширама был в отключке, а сколько – в иллюзии? И как далеко от него Мадаре надо быть, чтобы держать его в генджитсу? Может ли Мадара быть настолько могущественным шиноби, чтобы держать Цукиёми вдали от него, на несколько километров? Хаширама покосился на Мадару. Мадара играл с Хими, тоже корчил рожи и позволял весело дёргать себя за волосы. - Сколько ей? – Хаширама смягчился. - Не знаю, - Учиха улыбался ребенку. – Да и её мать тоже не знает, они ж тут все без документов. - Как будто ты с документами. - Но я-то их сжёг, - Мадара дёрнул плечами. – И, к тому же, я знаю, сколько мне лет. Врёт он, не знает ничего, в их времена рожали по пятеро, по семеро детей, а потом умирали по четверо, и никто не вёл точный счёт – на ноги встал, меч держать может, и вперёд. Они были примерно ровесниками, им было примерно по пятьдесят лет, но давным-давно, когда даймё озаботились статусом селения и живущих в ней теней ветра и листьев, всем им пришлось стать людьми; и они оба написали свой возраст слегка наобум. Мадара, не сговариваясь, оказался на год младше. Так и повелось – Мадара злился, а Хаширама подкалывал. Полтора года мира в селении, когда у них были паспорта, были жизни… У этих детей, разумеется, не было никаких паспортов и свидетельств того, что они существуют. - Года четыре, - проворчал Мадара и поднял малышку на вытянутые руки. Девочка попыталась пнуть Мадару в локоть. Учиха мягко щурился, как на свет. - Ара-чан, - Хими потянулась и попыталась схватить его за волосы снова. Хаширама отвернулся и слегка покраснел – девочка знала имя Мадары, опасно, для него опасно. - Привет-привет, - всё также мягко и ворчливо сказал Мадара и покачал её на руках – туда-сюда, туда-сюда, баловал. Инари снова завопил, умудрившись перерезать веревку, и упал в круглый гибкий куст, который появился будто бы из ниоткуда. В последний момент Хаширама понял, что он среагировал, но у него не хватило бы чакры больше и на захудалый листик, и это растение подставил Мадара – он удивительно легко справлялся с детьми, словно тоже привык с ними возиться, словно у него самого дети и внуки… Хаширама вспомнил Сакомото. Хаширама подумал – да, Мадара оставил его, и так правда безопасней, но, когда он был маленький, качал ли Мадара его колыбель, брал ли на руки, целовал ли в лоб, как Хаширама своих детей, помнил ли он его запах? Хаширама вспомнил Коноху, как Мадара отчаянно рвался помочь беззащитным. Как на берегу вулканического острова, в Мадаре совмещалось несовместимое. Он был жесток и жёсток и, кажется, никогда не простит его – но Мадара нашёл себе тихую гавань и, возможно, просто жил свою жизнь, не имея долгосрочных целей, найдя своё маленькое место в мире. Дети его любили, а не боялись, взрослые боялись – но уважали. У него было всё, а тут Хаширама явился, притащил окровавленное знамя их краткого мира. Ему стоило оставаться в селении. «Он тебя пытал, - Хаширама снова полуобернулся на Мадару, - и ты злишься на себя?» Но Тобирама бы тоже не стеснялся пытать врагов, и всё же – Хаширама до смерти его любил. В живых людях сходятся противоположности. Следовало вовремя оставить его в покое. - Скоро стемнеет. Я провожу детей до склона горы. - Мадара посадил Хими себе на плечи, крепко схватил за ногу и сделал знак Инари, что им пора. Дети были сыты, румяны – Хаширама не беспокоился. – Не делай глупостей, - каких глупостей? - Если тебя стошнит – в реку, не смей портить мои вещи, или я тебя поколочу. Вот так просто. Очень надо. Мадара похватал детей – Инари помахал Хашираме рукой и прокричал «до свидания!» - и скрылся за поворотом у водопада, в луче солнечного света. Если подумать, Мадара мог сделать что угодно с этими детьми, или с любыми другими детьми. Дети доверчивы… Сенджу не стал его преследовать. Хаширама закрыл глаза и прижался затылком к скале. Мадары не будет недолго. Нужно что-то делать. Сенджу поднялся на ноги. Он осмотрел себя: живот, ноги, задрал водолазку, - но не обнаружил ни единого синяка или раны, даже старых; они уже зажили. Мадара не тронул его в реальности, хоть во рту и было сухо и прогоркло, а голова раскалывалась от пульсирующей мигрени. Он был слабым и вяленым, но на ногах держался, и Хаширама поступал с Мадарой и хуже. Хаширама зажмурился, подавляя тошноту. Перед глазами мелькнули тела, мелькнул Мадара, синие белки его глаз, Итама, Каварама… Хаширама пошатнулся от головокружения и бросился бежать. Его всё же вырвало, благо на улице, прямо с края тропы в водопад. От шума воды тошнило сильнее, и Хашираму выворачивало полупереваренным ужином – значит, в отключке он был не больше нескольких дней, даже меньше. Хаширама вытер рот, поёжился. Протянул руку, автоматически сделал деревянную плошку под ладонь и напился воды, и только потом заметил, что чакра по капле возвращается – он быстро восстанавливался, как и всегда. Был ясный свежий день, он был в порядке, а кошмары – что кошмары? Всю жизнь они с ним, последние двадцать лет – особенно. Мадара не причинил ему никакого реального вреда. Он был полностью в его власти, но Учиха не убил его и не покалечил, не переломал пальцы, чтобы он никогда не смог складывать печати, не подрезал сухожилия на пятках, испачкав лезвие, чтобы он никогда больше не смог бегать, он просто выместил свою злобу и оставил его – и это было хуже, чем безразличие. Что-то останавливало руку Мадары от финального удара, то ли презрение, то ли прощение; но Хаширама понимал, что Мадара не простит его. И дело было не только в битве – во всём сразу. В том, что селение нужно было только Хашираме, а Хаширама не услышал его. В том, что не пошёл с ним. В том, что Тобирама Сенджу жив, и никто не был за то Мадаре благодарен – мстительному, чувствительному Мадаре, который улыбался Тобираме целых два года, и не обошёл Хашираму, когда подошёл к стенам селения, чтобы нанести удар, не отправил в обход иллюзию. В преданной честности. В том, что не пошёл с ним, когда Мадара позвал; а ведь Мадара звал, злобно и отчаянно, но звал, глухо надеясь, что Хаширама выберет его. В Учиха Изуне, в мёртвом Учиха Изуне. В том, что мечта Хаширамы была только мечтой Хаширамы – и Хаширама положил всё на алтарь этой мечты, и забыл о других важных в мире вещах: забыл о любви, о верности дружбе, вере в старые обещания, хоть они и не были уже детьми. В том, что несмотря на это, люди до сих пор умирают. Но ведь нельзя чтобы люди не умирали. Бессмертие – так не бывает, и чего хочет от Хаширамы Мадара? Не мог же Хаширама изобрести бессмертие. Только жизнь в человеческой власти – что делать с ней и какие решения принимать, и Хаширама принял много неправильных. А прошлое не вернёшь. «К тому же, вдруг Мадара передумает. Я не смогу больше защитить Коноху. Его сердце должно быть спокойным». Он дал мир и покой детям кланов, пускай и не взрослым; край вокруг Конохи стал мирным. Пора было дать покой и своему лучшему другу – Учиха Мадаре. Единственному настоящему другу. Хаширама вздохнул и посмотрел на яркое солнце и голубое небо. Когда Мадара вернулся, Хаширама медитировал уже час. Он не знал, почему Мадары столько не было, но его не беспокоила эта мысль – волнующие мысли, как круги на воде, разошлись, и осталась только чистая гладь решений – как зеркало отражающая его помыслы, и вину, и скорбь. Мадара прошёл мимо него, не обратив внимание. Хаширама открыл глаза – он чувствовал себя отлично. Золотой ранний закат был лучшим временем, и прохладный ветерок заглядывал в пещеру и перебирал волосы Мадары, нежно гладя его по пояснице и лопаткам. Хаширама проследил за движением воздуха и улыбнулся. Он сделал всё, что мог – и был счастлив видеть Мадару. Он смотрел на него влюблённо: в жизнь, в лето, в голубое небо, в Коноху, в Мадару. Пора было поставить на первое место Мадару. - Мадара, - мягко произнёс Хаширама, смотря на свои руки. - Убирайся. Всё кончено. Скажи спасибо, что не убил. - Я за всё тебе благодарен, - Хаширама улыбнулся. – Но я не боюсь тебя, Учиха Мадара. Мадара сердито обернулся. В лучах солнца и бликах воды ярким светом осветилось его лицо, и Хаширама на секунду задержал дыхание. Он прожил жизнь не без грехов. Он убивал и посылал убить. Он переродится и снова найдёт Учиха Мадару, и будет ему сыном, братом, женой или дочерью, союзником или верным слугой. Но он будет рядом. Да, всё так и будет. - Прости меня, Мадара, - Хаширама встал на колени, упёр руки в них и склонился так низко, что упёрся головой в землю. – Прости меня за всё, за всё то горе, что я тебе причинил. Я не беру своих решений назад, потому что Коноха и люди в ней – моя ответственность – но я предал тебя, и никогда не прощу этого себе, но надеюсь, со временем, ты сможешь простить меня. - Ц. И что это значит? - Я не закончил, - Хаширама выпрямился. – Прости меня за всё, Мадара. Я полюбил тебя, как только увидел, и только любовь была между нами правильной, - Сенджу увидел, как Учиха дернулся, чтобы возразить, но перебил его, - даже если ты никогда не любил меня. Это неважно. Я люблю тебя и предал тебя ради долга. Хотя я всегда говорил, что мой долг – это любовь к ближнему. То есть, я и себя предал. Любовь между людьми. Пусть Мадару кто-то полюбит. Пусть он не будет скитальцем, и пусть он сам полюбит, и будет целовать кого-то в лоб, и кто-то причёсывает его волосы по вечерам и спит с ним в одной постели ночью, слушая дыхание и живое сердце. Пусть будет мир в его душе, и нежные поцелуи, и любящая семья и дом. Мадара был всего этого достоин. Даже если вдали от него, и судьба не дала им быть вместе. - Оправдываешься? – Мадара не смотрел на него. - Вовсе нет, - Хаширама печально вздохнул и дал легкой грусти проникнуть в свое сердце, чтобы оно билось ровно и руки не тряслись. – Я не был не прав, но прости меня. - Даже сейчас ты не можешь сказать, что был не прав, - Учиха снова цокнул языком. Он не понимал, что происходит. - Потому что я не был не прав, - виновато улыбнулся Хаширама. – Но – прости меня. Я люблю и всегда любил тебя. Я знаю, ты мне не веришь. Я сделаю так, что ты поверишь, - Хаширама отвернулся от него всем телом, так как не смог бы, смотря ему в глаза, и посмотрел на блестящие потоки воды. Стиснул в руках кунай покрепче. – Сожги моё тело, хорошо? Хаширама сжал кунай, зажмурился и направил его прямо себе в живот. Если Мадара милосерден – Мадара отсчет ему голову, и он не будет долго мучиться. Вспороть придется глубоко, иначе регенерация всё заживит, и резко, и Сенджу вёл движение от левого бока к правому. Кунай почти коснулся его живота – и вдруг что-то остановило его. Хаширама судорожно вздрогнул и уставился на бледного, как мел, Мадару. Мадара тяжело дышал, и на несколько секунд они замерли; и поверх его руки была рука Мадары в перчатке, как тогда, как в первый раз. Второй раз он это делал. Второй раз Учиха Мадара его останавливал. Он ожидал, что Мадара что-то скажет, но Учиха вырвал кунай из его руки, вскочил и ударил его по лицу. Он злился – и волновался, и удар был не таким сильным, чтобы Хаширама почувствовал боль, но Мадара направился прочь, и Хаширама бросился за ним. Мадара вышел из пещеры на улицу и пошёл по тропе. - Мадара! Учиха остановился, и Хаширама, тяжело дыша, замер, окончательно запутавшись. - Мадара, ты… - Убирайся в своё селение. - Мадара, постой, давай поговорим! - О чём?! – Мадара остановился. Водопад остался чуть позади, оставляя секретом поступок Мадары – очередной признак его доброты и сердечности. - Подумай в кои-то веки не о себе! – огрызнулся Мадара. – Не о том, как поступить со своей проклятой совестью. Попытайся… запачкать руки. - Но ты сам говорил… - Оставь меня в покое! Ложное обвинение – дважды ложное, потому что и руки Хаширама пачкал и думал сейчас не о себе – не о своей бессмертной душе. И Мадара снова чуть не ушёл. - Нет! – остановился. – Не уходи… - Думаешь, мне нравится… - голос Мадары дрогнул, и Хаширама похолодел. – Неважно. Убирайся домой. - Нет, - Хаширама выпрямился, нахмурился и сжал руки в кулаки, хотя был растерян, в отчаянии и не понимал теперь совсем, что ему делать. Мадара такой сложный – как к нему подступиться? Но Мадара такой простой?.. О боже. Ровная спина темнела в набегающих быстро сумерках. Где-то собирались тучи – они скрыли лучи заходящего солнце, и вместе с горами бросали густую тень предстоящей ночи на Мадару, которого он в очередной раз, кажется, подверг тяжёлым испытаниям. Хаширама сглотнул, представив, как бы он поступил, если бы кто-то перед ним дважды готов был убить себя, дважды заносил бы руку, чтобы отнять ценную другому человеку жизнь – но если он ценен Мадаре… Хаширама судорожно выдохнул и окончательно растерялся. Ему хотелось кинуться к Мадаре, стиснуть его в руках и сдавить так, чтоб затрещали кости – и тогда бы всё решилось. - Это не решение. И никогда не было. Это бегство от проблем. И ты лжёшь. - Я не лгу… - Лжёшь, - Мадара обернулся, криво ухмыльнулся, но вдруг выражение его лица поменялось, и много разных эмоций мелькнуло на нём – Хаширама не разобрал всех. Он сгибал и разгибал пальцы. Только ками знали, что он сейчас решается сказать. – Говоришь, что любишь меня? Ты? Хаширама Сенджу? Смеёшься надо мной? Скажи это, давай, глядя мне в глаза. Или не можешь без куная у сердца? Смотри на меня! - Да, - хотя Хаширама всё еще не понимал, к чему он ведет. – То есть, нет, могу. Я люблю тебя, честно, - виновато. – Я сам долго от этого бегал. Но я тебя люблю. - Что ж, - Мадара вскинул брови, - хорошо. Но я не верю тебе, даже с такими ставками. Ты и ради клана готов был поставить свою жизнь. Ты вообще чокнутый псих, - слегка презрительно, слегка – тянуще жилы под животом. Будто Мадаре стоит чудовищных усилий говорить это. – Так что скажи это снова. - Сказать что? - Что любишь меня. Давай, поискренней, ты справишься, - злобно и ранено. Будто ему это важно. - Я… я люблю тебя, - нерешительно. Без куная в живот и вынесенного обещания, что всё это закончился, и правда было сложнее. На плахе все признания становятся легче. При прощании – искренность и сердце нараспашку. Учиха закрыл глаза, и между его бровей залегла глубокая складка. Он так устал, он, кажется, мучился, слыша это, и Хаширама так устал, и Хаширама ощутил груз это смертельно усталости на плечах. Мадара выдохнул, и Хаширама услышал его вдох. Как бьётся его сердце – прямо так, издали. Он правда слышал. - Ещё раз. - Я люблю тебя… - Еще раз. - Я люблю тебя, - картинка помутнела и расплылась. - Ещё… Мадара не верил ему. Но Мадара давал ему шанс. Глубокая рана на сердце раскрывалась и кровоточила сплошным горячим потоком, и он чувствовал, что не у него одного – кровь, кровь капала с Мадары на землю, как когда он проткнул его мечом, как когда она хлынула, как шрамы разорвались, так и не состарившись временем. Сенджу подошёл к Мадаре, положил руки ему на голову и чуть наклонился, почти прижимаясь лбом к его лбу, и крепко стиснул. Учиха схватил его за плечи. - Я люблю тебя, - в горле был ком. Он так скучал. Он так тосковал, до боли и воя, один, в одиночестве, сколько бы ни было людей вокруг. Глаза застилала влага. Но хуже того – он почувствовал, что дыхание Мадары неровное, хриплое. Что он чувствует, вспомнил, что Учиха – чувствительные и нежные, и в этом их проклятие, и на щеках Мадары без дождя и тумана, кажется, была влага. Кажется – показалось. Или не кажется? - Ещё!.. - Я так люблю тебя, Мадара… - Хаширама прижался лбом к его лбу и судорожно выдохнул, зажмурившись. Он зарылся руками в волосы Мадары, стиснул пряди, и от Мадары пахло кровью, смертью и чистотой, кожей и старой одеждой, костром и летним ночным небом. Наконец-то обняв его, Хаширама заплакал и почувствовал, как Учиха дрожит плечами и хрипит голосом. Долгие слёзы не для шиноби. Сенджу уткнулся у уха Мадары: люблю тебя, боги, так люблю тебя, - чуть отстранился и пересёкся с ним взглядом – близко-близко, так что в темных глаза было видно расширенный зрачок. Не понимая, что делает, Хаширама потянулся даже и слепо, как котёнок, ткнулся ему в губы губами – и несмело замер. Снова закрыл глаза, боясь посмотреть на Мадару; он не спросил разрешения, у Мадары? стоило спросить. Мадара рвано вздохнул и смял его плечо ладонью. Хаширама отстранился. Он отвёл его челку вбок, посмотреть, что со вторым глазом, ладонью широко придерживая волосы. У Мадары не было шрама или мути на зрачке, это не рана и не катаракта, глаз просто не реагировал на свет и мышцы не двигались – он был слеп и мёртв, и не видел, но оставался таким же красивым. Мадара такой красивый. «Он такой красивый». Почему-то это было важно сейчас, чуть сгорбившись, у шума водопада, под куполом внезапно развернувшейся ночи. Это длилось не дольше секунды. Нетерпеливый, Мадара закрыл глаза и, выдохнув, поцеловал его, и Хаширама ответил – теперь уже по-настоящему. Учиха вцепился ему в волосы, закинул руку на плечо, а другой обнял за спину, комкая ткань, сжимая мышцы, касаясь. Хаширама целовал, целовал, сминая губы, и Мадара жадно и внезапно тронул его горячим языком, и Сенджу привлёк его поближе, и ладони Мадары стали шарить по его лопаткам, плечам и груди. «Я целуюсь с Мадарой», - голова закружилась. Он никогда не думал, каково это – целоваться с Мадарой, а оказалось резко, как ветер по лицу, тепло, как нежное касание июньской травы и просто… просто!.. Просто в груди защемило. На свежие раны, на старые шрамы – на всё лился целебный бальзам. Мадара стиснул его, рука через плечо, вторая на груди, и Учиха толкнул его в грудь и оттеснил назад в пещеру. Целуясь, Хаширама попятился, и они ввалились под крышу, и Мадара развернулся, развернул Сенджу спиной к водопаду и, схватив за грудки, потянул на себя. Мадара отступал назад, тянул за собой за ткань одежды, а Хаширама неловко наступал, чтобы не потерять его губы, и, в конце концов, они упёрлись в кучу футонов, служивших Мадаре постелью, и Учиха упал. Мадара положил ладонь ему на шею, потянул за собой, и Хаширама навис сверху. На этот раз Мадара целовался с языком. Мито была слишком скромна для этого, а Мадара наслаждался и пытался что-то доказать – глубоко и рьяно. Хаширама оторвался, тяжело дыша, и посмотрел на Мадару. Сердце тяжело стучало где-то в горле, а волосы Мадары разметались, а чёлка откинулась вверх, и Хаширама видел всё его лицо, и румянец, и упирался ему коленом между ног – так упал, так случайно вышло… Мадара прижался к его бедру пахом и обнял ногу ногами. Его желание обожгло Хашираму, и он смутился, отводя взгляд и чувствуя, как сексуальное желание берет вверх над здравым смыслом. - Не хочешь? – спросил Мадара. Ответить нет – нарваться на нож, не иначе. Но дело было не в этом. - Я… - Заткнись, - Мадара прижал ладонь к его рту, и Хаширама посмотрел ему в глаза. Они смотрели друг на друга, и Сенджу заметил, что зрачок Мадары расширен; он и сам волновался, кровь циркулировала по телу волнами, и он чувствовал это, он не знал, что делать. – Просто заткнись. Мадара оторвал руку и зубами стянул с себя перчатки. Хаширама сглотнул, и Мадара взял его лицо в свои руки, и прикосновение кожи к коже обожгло Хашираму. Мадара утянул его в долгий поцелуй, и Хаширама сдался. Он упал на локти и жадно впился ртом в рот Мадары. Мадара легко выдержал его вес, обхватил за плечи, и Хаширама пропихнул под него руку, погладил по пояснице, запуская ладонь под одежду, а другой рукой лихорадочно пообхватывал Учиха Мадару, чёртового Учиха Мадару, за бедро, закидывая его себе на пояс. Мадара был горячим и крепким. Хаширама запустил язык в его рот, подавился, когда Учиха ответил тем же – даже агрессивно, Сенджу уступил ему и застонал – и подумал о волосах на его теле. О шрамах и линиях бицепса, трицепса, бедра. Волосы мешались, и Хаширама судорожно и крепко вжал Мадару в матрас, но откровенно говоря, он слегка трусил разговаривать, боялся, что прервётся – и Мадара встанет и уйдёт, и оставит его одного, и плюнет в ноги. Поэтому Хаширама, оторвавшись от губ, расцеловал Мадару в скулу, в неровно стриженную бакенбарду у уха, в шею под мочкой, в шею над воротом и под ним. Мадара дышал шумно, подставился, и, когда Сенджу поставил засос там, где плечо переходит в шею, в сильную мышцу, Учиха чуть запрокинул голову и прогнулся. Хаширама автоматически и животно привлёк его к себе. Через секунду – растерялся и упёрся лбом Мадаре в плечо. Нужно было отдышаться, собраться… Мадара боднул его лбом в голову, словно приглашая. Хаширама покраснел. Он кое-что вспомнил. - Я… - Хаширама приподнялся и покраснел еще пуще. – Я никогда не делал этого с мужчиной. - Серьёзно? А похож на педика. - Мадара! - Мадара тихо засмеялся, и Хаширама снова растерялся, любуясь его красотой и улыбкой. То, каким хриплым и мягким был его смех, ласкало уши. – Я… я серьёзно. Я не совсем понимаю. - А когда терся об меня, тогда всё понимал? – Хаширама чуть не умер. Мадара снова засмеялся. – Я всё помню, помнишь ту долину, мы растеряли оружие, хуями друг об друга терлись… - Пожалуйста, прекрати. Припомнил же эту старую историю. Ну, встал тогда у Хаширамы, когда они с Мадарой кубарем скатились в грязный овраг, наминая друг другу бока и крича! У Мадары, между прочим, тоже, и проще было зарезать друг друга, а они всего-то на тридцать лет сделали вид, что ничего не было, и разбежались по своим кланам! Хаширама всю жизнь надеялся, что Мадара забыл. - Не суетись, - Учиха мягко поднял руки, взял его за лицо, и Хаширама прикрыл глаза. Сенджу потёрся о его ладонь и поцеловал в жилку на запястье. – Раздевайся. - Я же сказал!.. - Ты мне сейчас надоешь, - Мадара привстал, и Хаширама почувствовал… кое-что. Мадара красный и жаркий, с теплым дыханием, сильный и плавный, и его член упирался Хашираме прямо в бедро. Мадара снял с себя верх, убрал в сторону. Хаширама моргнул – на груди Мадары был шрам от меча – и, чтобы не думать об этом,тоже разделся. Мадара вальяжно его подождал, раздвинув ноги, даже снял сандалии. Хаширама не разулся, без сандалий он как-то нервничал, и уставился на Мадару. - Что, не нравлюсь? - Теперь ты заткнись, - доброжелательно сообщил Хаширама, и пялился, пялился, пялился. К нему вернулась уверенность. – Сюда иди, - и Хаширама надвинулся, довольно улыбнулся с горящими глазами, и Мадара снова упал на спину. Мадару можно было целовать. Хаширама поцеловал его шею, ключицы, грудные мышцы, погладил по животу, и Мадара был мягкий и твёрдый одновременно, и теплый, и горячий, и на его груди не было волос – только ближе к животу дорожкой. Хаширама взмок, член давил на шов на штанах, но потереться совсем было как-то неловко, и он даже не прижимался – нависал на согнутых руках, а Мадара запрокинул руку себе за голову и просто лежал, перебирая другой рукой его пряди волос. За волосы Мадара притянул его для поцелуя. Хаширама поцеловал его сначала нежно, просто прикасаясь губами к губам, затем – страстно, чтобы он знал, чтобы он понял… Хаширама даже не знал что. Хаширама потёрся носом об нос и ласково улыбнулся, выдыхая и впитывая дыхание Мадара. Что удивительно, но Мадара ответил ему, северный поцелуй далёких снегов и нежность, и Сенджу несколько раз просто ткнулся губами в губы Мадары и уставился нос к носу. - Я скучал по тебе. - Не порти момент, - Хаширама заметил, что Мадаре трудно быть нежным. Он снова потёрся носом о щёку Мадары, вызывая его на ответную ласку. Учиха тихо прыснул – значит, гормоны вырабатываются, значит, ему хорошо. Он чуть отвернулся, и Хаширама поцеловал его в ухо. - Нам давно нужно было сделать это, - вдруг тихо сказал Мадара. Что это? Помириться? Или переспать? - Да, ты прав, - мягко согласился Хаширама, чтобы он не имел в виду. – Прости меня, - он вдохнул запах волос Мадары, зарылся в них всех лицом. - Ладно-ладно, штаны-то ты снимешь? – защищаясь, ворчливо. - Возможно, - уклончиво ответил Хаширама, провёл рукой по его животу и опустил ладонь ниже под резинку штанов. Задохнулся от смущения – на Мадаре не было белья. Поймал судорожный вздох Мадары на ухо – Хаширама не дал себе струсить, рука действовала как бы сама, и он стал двигаться по горячему, от корня до головки, и волосы чуть щекотали ему руку. Мадара издал стон, и стало мокрее. Хаширама зажмурился, уткнулся ему в волосы, принимая устойчивое положение, и задвигал рукой быстрее, чтобы Мадаре было приятно. Мадара раздвинул ноги, и от его стонов Хаширама чуть не спустил в штаны. - Да… - глухо. – Хаширама… Хаширама уже по локоть запустил ему руку в штаны. Он делал, как себе, и надеялся, что Мадаре нравится – а судя по всему, нравилось: ладонью вдоль ствола, большим пальцем по головке, - и краснел до ужаса. Жаром прокатило вдоль позвоночника, и Хаширама укусил Мадару за ухом, поставив засос. Мадара вздрогнул, рвано вздохнул и что-то пробормотал. - Что ты сказал? – Хаширама весь вспотел. - Трахни меня. - Ты не это сказал, - Сенджу сейчас опять умрёт от смущения. - Откуда ты знаешь, раз не слышал? – недовольно. Хаширама отлип от Мадары и снова навис на вытянутых руках. Волосы лезли в глаза и мешались, пот катился градом где-то по шее и по спине и пояснице. Мадара выглядел не лучше. И постель выглядела не лучше. Краденные одеяла, краденные футоны… Как Мадара вообще живёт и зачем так жить? Мадаре надо спать в доме, мыть в душе, а не в реке, и есть из красивых тарелок. Хотя, о чём это он, Мадара был очень чистым, от него пахло хозяйственным мылом, волосы под руками почти скрипели, и вообще… - О чём это ты, хочется знать, думаешь? – попался, Хаширама. Мадара опасно прищурился. - Ни о чём, - быстро ответил Хаширама. – Эм… - он уставился на Мадару и окинул взглядом от живота до ног и по всему, что между. – Боги. Хочу тебя. - Вот и хорошо, - Мадара сел, положил ему руки на бёдра и резким движением сдёрнул с него штаны. Хаширама уставился вниз, куда уставился Мадара. Мадара выгнул бровь. - Ну да, современные, а что такого? – попытался оправдаться Хаширама. - Неудобно же, - прокомментировал Мадара. - Вот кто-о бы говорил, - без трусов он ходит, проклятый Учиха, только смущать горазд. Хаширама развернулся и разделся сам, проклиная свою неловкость – как-то до этого ему попадались деликатные любовницы, с природным тактом, Мито вообще всё время молчала. Мадара был не таков. - Я мыться ходил, - пробурчал Мадара, и Хаширама заметил и в его голосе нотки смущения и оправданий – как в детстве. – И отстань, вообще хорошо, что я чистый. - Настолько чистый? – ляпнул Хаширама, задумавшись о практических вопросах. – Ты не думай, я о твоем комфорте думаю, и… - Заткнись ты уже наконец, - раздражённо. – Много болтаешь. - Это я от нервов, ты меня смущаешь, - признался Хаширама, обнажая душу, и Мадаре это понравилось. Но немного – и другое. Мадаре тоже было с ним неловко. Хаширама, как идиот, подумал, что стоило всё-таки снять и сандалии, когда вернулся к Мадаре и мягко повалил его обратно на постель. Учиха тоже уже разделся, и Хаширама стиснул ладонью широкое бедро, беспокойно выдыхая, и Мадара раскрыл рот, прижимаясь языком и закрыв глаза, и наверное стоило просто отдаться процессу. Раз-два – поцеловать Мадару, сдержанно простонать, прижаться к нему пахом. Три-четыре – качнуть бёдрами, вжаться между его ног – Учиха сам их раздвинул – потереться и начать двигаться, имитируя проникновение и переплетаясь с Мадарой пальцами рук; Мадаре всё нравилось, кажется, он дышал в такт. Он был рядом – так близко. Он снова боднул его лбом в лоб. - Давай уже… - прошептал Учиха. - Мне нужно?.. - Ничего не нужно, перетерплю, - Мадара поморщился. – Всё равно ничего нет, даже масла… - Мыло есть. - Пошёл ты. - Оружейная смазка? Мадара помолчал, хотя его явно тянуло лихачить. Хаширама ждал. - Справа, вон в той сумке, - Учиха кивнул в нужную сторону и заложил руки за голову. – Себе, мне не надо. - Я не особо опытный… - снова напомнил ему Хаширама. - Мне нравится с болью. Плевать. Это как сражаться. Хаширама нашёл флакон, вылил на пальцы и руку побольше и дернул плечом – нравится так нравится, не ему осуждать вкусы Мадары и как ему лучше. Вдобавок, это и вправду напоминало сражение, которое как танец, которое как страстный секс – близкий, жаркий, с пульсом за гранью, но, правда, как спарринг, когда никто не хочет сделать друг другу по-настоящему плохо. Он помнил, как приглашал Мадару к себе домой, и они сцеплялись, и смеялись, и боролись, а потом пили вместе, и иногда Мадара засыпал на его плече, и Хаширама оставлял его до утра, борясь с желанием поцеловать в волосы и пожелать спокойной ночи. Взмыленный, потный, рвано дышащий Мадара никогда не вызывал у него естественного отвращения, только тяжелый пульс, и Сенджу был идиотом – ему стоило наверстать упущенное, раз уж Мадара давал ему такой шанс. Волей не волей, Хаширама уставился ему в пах, а Мадара положил полусогнутые ноги ему на бока – как раз на косточки бедра. - Давай уже, - сказал Мадара. – Серьёзно, - он посмотрел на него. – Я хочу этого. Дай руку. - Руку?.. - Другую, - а вот теперь Мадара его чуть не убил, пачкая руки в масле. Он сам себя смазал, а Хаширама допялился на его член, допрыгался – он наклонился и поставил засос внизу живота рядом с головкой и влажным пятном естественной смазки. Мадара вздрогнул, и Хаширама представил, как он погружает в себя пальцы. - Давай, - Мадара закрыл глаза и откинул голову назад. – Действуй. До Хаширамы, наконец, дошло, что он тянет слишком долго. Хаширама толкнулся вперед и коротко простонал. Мадара напрягся, сжал его ногами, и Хаширама дождался его уверенного кивка – и только потом начал двигаться. Было узко и жарко, и Мадара, сначала зажатый, вдруг задышал в такт движения его бедер, обвил теснее ногами, и Хаширама уставился на него во все глаза, наращивая темп. Сенджу подхватил его за ногу, чуть сгибая в колене, и Мадара требовательно закусил губу, заулыбавшись – ему нравилось – и Хаширама наклонился к нему, перебрался поближе и поймал его взгляд. Смотри мне в глаза, смотри на меня, будь близко ко мне, Мадара. Хаширама ловил его дыхание, на мгновение прикрыл глаза, и в месте, где они соединились, было так хорошо, и Мадара закинул руку ему на шею. Хаширама впился губами ему в челюсть и закрыл глаза, нежничая и расцеловывая в ритм. Мадара охнул, их тела вошли в один единый ритм, и Хаширама ускорился. Долго он так не протянет. Мадара сильнее согнул ноги, практически задирая их до поясницы Хаширамы. Он рыкнул, стиснув зубы, сжал скальп Хаширамы, и Сенджу вжался в него лбом, запоминая каждый вздох и выдох, уже не сдерживая бёдра. - Да, - прорычал Мадара, комкая его за загривок. – Да, Хаширама, чё-ё-ёрт!.. С влажным хлопком ладони о кожу Мадара перехватил его удобней. Его бицепс бугрился, блестели капли пота, и Хаширама натёр животом об живот и волосы, и волосы на голове Мадаре спутались, и Сенджу подавился стоном, вжимаясь в Мадару крепче и сильнее. - Тебе нужно?.. - Конечно, нужно, сам как думаешь! – того и гляди, Мадара задушит его. Но тут же Мадара рвано поцеловал его. – Да, сделай так, пожалуйста… - забормотал он рьяно и сбивчиво. Какой он был податливый, как растаял, как стонал. Хаширама запустил руку между их телами, обхватил член Мадары рукой и, хоть и не получилось двигать ладонью в ритм, но Сенджу тесно сжал головку, чтоб скользила в руке, и Учиха опьянённо улыбнулся, вскрикнул и закачался на теплых волнах в его объятьях. Кажется, он получал удовольствие. Нет, он определённо получал удовольствие, вскидывал бёдра, его шея мокро переливалась, ключицы были напряжены, и Хаширама с трудом удержал его на месте, когда Мадара громко всхлипнул, дернулся от него и одновременно тесно, до хруста в костях, сжал коленями. Хаширама упал на него, стиснул в объятьях, вжимаясь пахом и всем телом и, наверное, он сделал что-то неправильно, но на него накатило жаром и сладкой судорогой оргазма, и он чувствовал, что Мадара тоже дрожит, и цеплялся за него ногтями, и целовал-целовал за ухом. Хорошо-о-о-о… Хаширама тяжело выдохнул Мадаре в висок – он был рядом. Мадара держал глаза закрытыми и выравнивал дыхание; Сенджу положил ему руку на голову и, не разрывая контакта, погладил, призывая посмотреть на себя. Мадара посмотрел. Такой он был тоже – спокойный и сильный, как широкая полноводная река. Его глаз был ясным, как ночное небо, он был перепачкан потом, пещерной пылью и спермой, волосы – слиплись, а под ладонями клубилась чакра, и она успокаивалась тоже, и Хаширама чувствовал её поток. Мадара смотрел на него с добротой и покоем. Вот оно – Мадара на самом деле добрый – и за это, и не только за это, Хаширама его любил. Хаширама обнял Мадару и не хотел из него выходить. Казалось, отпустишь Мадару – и он куда-нибудь денется, пропадет. Но Мадара никуда не пропал. Закрыв глаза, он спокойно и аккуратно обнял его в ответ, уткнулся возле уха, и на мгновение Хашираме показалось, что Учиха за секунду, как умеют шиноби, заснул – но он не спал. Его ровное дыхание успокоило Сенджу, и он навалился всем весом, а Мадара, одобряя, вздохнул и поёрзал, позволяя остаться рядом с собой. Быть рядом с Мадарой – это то, что нужно было сейчас. Быть рядом с Мадарой – это то, что нужно было Хашираме всю жизнь.