«Черная Вдова: секреты тьмы»

***

      Коноха встретила меня в рекордные сроки, минуя все патрули и скрытых наблюдателей из АНБУ я минула массивную стену, избегая ненужных взглядов. Первые лучи солнца уже освещали кроны деревьев когда я протиснулась через миниатюрное окно в ванную комнату, сразу включив душ. Какаши уже не спал, но из своей комнаты не выходил, по крайней мере после моего прихода. Теперь мне нужно быть очень осторожной, ограничить общение с людьми, максимально обезопасить дом, себя, не ходить на миссии, надеюсь Какаши с этим поможет. Вскоре уже чистая я вышла из ванной комнаты, поспешив в свою, нужно хотя бы одеться, но Какаши будто специально дождался когда я покину душевую и вышел на встречу, когда прятаться было уже поздно. — Оу… — Несколько вымучено отреагировал он, отвернувшись. — Извини, я только с душа. — Продолжая вытирать голову полотенцем пошла в комнату, будто ничего не случилось. — Как ночь прошла? — Оперевшись на стену он смотрел в другую сторону. — Ты знаешь как я сплю, ничего не изменилось. Почитала свитки, изучала техники, историю. Всё как обычно. — Меня-то за идиота не держи. Тебя не было всю ночь. Полотенце замерло на секунду, но шаг не сбился. Комната была уже рядом — спасительная, привычная, но Какаши не собирался позволять просто пройти мимо. — Аризу, я почему искал тебя… Похоже намечается миссия по расследованию, думаю нас отправят. — Давай потом, Какаши, дай я хотя бы оденусь. — спокойно прозвучало в ответ. Он повернулся. Один глаз был прикрыт, второй — внимательный, цепкий. Его взгляд слегка скользнул по моей спине, быстро вернувшись на голову. — Вот как… — сказал он. — … С каких пор тебя волнует одета ты, или нет? — А с каких пор ты не убегаешь в свою комнату когда видишь меня раздетой? — Я слегка повернулась, остановившись перед свей комнатой, позволяя полотенцу сползти с плеч. — Со вчера. — Хмм… Тогда надеюсь ты не против, если я вернусь к своему старому образу жизни и перестану одеваться в доме. Какаши не ответил, но сузившийся глаз дал понять, он понял, что я соскальзываю с темы разговора. Как удобно настолько выучить язык его тела, что можно понимать его без слов, в отличии от других людей. Как неудобно, что он знает меня настолько же хорошо. Оставив Хатаке одного, запираю дверь комнаты, закрываю окна и начинаю покрывать стены, пол и потолок плотным слоем паутины. Не декоративно — функционально. Я работала молча, быстро, будто латала пробоину в корпусе. Стены теряли ровность, становились матовыми, глушили звук. Пол — вязким, тёплым под ступнями. Потолок — низким, защищающим. Моя комната больше таковой не являлась. Она становилась гнездом. Тело реагировало на каждое движение за пределами комнаты: шаг Какаши, скрип дерева, даже далёкий шум деревни вызывал раздражение, почти боль которая отзывалась агрессией, которую я с трудом контролировала. <Прости Какаши, не сейчас> Я опустилась на колени, положив ладонь на живот. Там не было ни тепла, ни нежности. Только давление. Присутствие. Процесс уже шёл — медленно, неотвратимо. Организм перестраивался, выбрасывая в кровь вещества, которые делали мир враждебным по умолчанию. Не подходить. Не доверять. Защищать. Мысли приходили не словами — импульсами. За дверью раздался приглушённый звук. Какаши. Он не пытался войти. — Аризу, — тихо. Без приказа. Без давления. — Я буду в доме. Если понадобится… просто скажи. — Подожди, я оденусь, поговорим. Паутина на двери уплотнилась сама, реагируя на внешний источник шума. Я заметила это с запозданием и замерла. Контроль ускользал — не полностью, но достаточно, чтобы насторожиться. Это был первый признак: тело начинало принимать решения быстрее разума. Собравшись я быстро накинула одежду которая попала под руку, продолжая концентрироваться на контроле. Какаши ждал на кухне, не спеша разливая чай по чашечкам. — Какаши, давай лучше прогуляемся? Куда-то подальше от людей. — Он взглянул на меня, и что-то увидел. Что-то понятное лишь ему. Возможно взгляд изменился, возможно движения, он читал язык тела куда лучше других людей, и уж подавно лучше чем я. Он положил чайник на стол и медленно пошел в мою сторону, с угрожающим взглядом. <Нет. Успокойся, это не так, тебе кажется, он вполне спокоен. Успокойся Аризу> Опасно близко! Удар. Какаши стоял в метре от меня, прекрасно просчитав расстояние до меня, моя рука остановилась у его лица, слегка удивленного. — Как это понимать? Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от его лица. Я чувствовала тепло кожи, слабое движение воздуха от дыхания, запах чая — всё слишком близко. Слишком отчётливо. Рука дрожала, и это было хуже удара. Я резко отдёрнула её, словно обожглась, и сделала шаг назад. — Никак, — сказала я быстрее, чем успела подумать. — Рефлекс. Ложь. Плохая. Он это понял сразу. Какаши не шелохнулся. Он не атаковал, не отступил, даже позу не сменил. Только взгляд стал другим — не жёстче, нет. Холоднее. Собраннее. — Это был не рефлекс, — спокойно сказал он. — Ты рассчитала дистанцию. Вес. Угол. Я сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Боль помогала. Немного. — Я попросила пойти прогуляться, — ответила я, упрямо возвращаясь к началу. — Это всё. Он медленно выдохнул, не сводя с меня глаза. — Аризу, — произнёс он тихо. — Ты только что чуть не ударила меня в собственном доме. Чуть не ударила. Не хотела. Не пыталась. Он выбирал слова очень точно. — Я остановилась, — сказала я. — Значит, всё под контролем. Это было неправдой. И мы оба это знали. Между нами повисла пауза. Не напряжённая — тяжёлая. Вязкая, как паутина, которой я всё ещё чувствовала стены своей комнаты. Тело требовало пространства. Требовало, чтобы он отступил. Немедленно. Я сделала ещё шаг назад, увеличивая дистанцию сама. — Поэтому я и хочу уйти подальше от людей, — сказала я тише. — Подальше от… раздражителей. Его глаз едва заметно сузился. — Ты считаешь меня раздражителем? Секунда. Решение. — Сейчас? — честно ответила я. — Да. Он принял это без вспышки. Без обиды. Только короткий кивок — как человек, который получил важную информацию и сразу начал её обрабатывать. — Тогда ты не должна оставаться одна, — сказал он. Внутри что-то резко сжалось. Инстинкт взвыл. — Нет. — Аризу — Нет, — повторила я жёстче. — Либо мы идём туда, где меньше людей и больше пространства, либо… — я замолчала, подбирая формулировку, — либо мне будет сложнее себя сдерживать. Это была не угроза. Это было предупреждение. Он смотрел на меня долго. Потом медленно сделал шаг назад. Один. Потом ещё один. Ровно столько, сколько было нужно, чтобы давление в груди ослабло. Тело отреагировало сразу. Напряжение снизилось, дыхание выровнялось. Я уже ненавидела это чувство. Чем ближе он был, тем более агрессивной я становилась, но чем дальше он становился — тем больше мне не хватало его. — Хорошо, — сказал он наконец. — Идём. Но не в лес. — Почему? — Потому что там ты будешь чувствовать себя слишком комфортно, — ответил он. — А мне нужно видеть, где проходит твоя граница. Я стиснула зубы. — Ты собираешься меня контролировать? — Я собираюсь не дать тебе пожалеть о том, что ты сегодня сдержалась. Он развернулся первым, давая мне пространство и выбор — пойти или остаться. Я последовала за ним почти сразу, размышляя что именно он имел ввиду. Я вышла следом, закрыв дверь тише, чем обычно. Дом остался позади слишком легко — будто я и не считала его больше убежищем. Паутина внутри всё ещё отзывалась где-то фоном, но с каждым шагом её влияние слабело, уступая другим ощущениям. Воздух снаружи был холоднее. Чище. И при этом — враждебнее. Мы шли не по улицам. Какаши выбирал путь так, чтобы люди оставались где-то сбоку, за домами, за стенами, за слоями шума. Но я всё равно чувствовала их. Каждое присутствие царапало восприятие, как соринка под веком. Он держал дистанцию. Осознанно. Ровно ту, при которой тело не требовало немедленной реакции, но и не теряло его из поля внимания. Я это отмечала — не с благодарностью, нет. С раздражающим пониманием. — Куда мы идём? — К реке, — ответил он, не оборачиваясь. — Там достаточно открыто. И достаточно далеко. <Открыто — значит без укрытий. Без укрытий — значит сложнее защищаться> Мысли всплывали автоматически. Я отследила их и подавила. С трудом. Берег встретил нас влажной прохладой и равномерным шумом воды. Здесь было легче дышать. Река глушила лишние звуки, разбивала восприятие на слои. Люди по ту сторону деревни ощущались как далёкий фон, не как непосредственная угроза. Я остановилась, глядя на воду. — Здесь нормально, — сказала я. Какаши встал сбоку, не напротив. Он сел на корень дерева, оставляя мне пространство для манёвра. Даже сейчас. — Ты понимаешь, что это не может продолжаться так, у тебя есть обязанности. — произнёс Какаши. — Понимаю, — ответила громче чем следовало — Поэтому я и сказала сразу. — Ты сказала мало. Я усмехнулась. Коротко. — А ты хочешь большего? — Когда это касается тебя — да. Легкая улыбка проскальзывает на лице, даже немного возвращая чувство защищенности. — Тот инцидент, который ты упоминал. Он случился в деревне, пропало несколько десятков мирных жителей. Какаши не шелохнулся, просто продолжая слушать. — Что ты знаешь о пауках? — Многое, пришлось читать специфические книги чтобы лучше понимать тебя и паттерны твоего поведения. — А что ты знаешь о нашем размножении? — Ничего. — Короткий и быстрый ответ. Я выдержала паузу перед тем как продолжить, тема была не простой… — Если о главном — после оплодотворения самки некоторых видов становятся крайне агрессивными, и очень голодными. Это касается и моего вида. — Он прищурился, пазлы в его голове быстро складывались в картину. — Вчера ночью это произошло и со мной. Старейшина, дабы избежать собственной смерти, сделал обратный призыв. Что произошло дальше — я не помню, совсем. Но очнулась я уже в мертвой деревне. Слова повисли между нами, как туман над водой. Я не отводила взгляд — не потому что ждала реакции, а потому что теперь было бессмысленно прятаться. Сказано достаточно. Какаши молчал. Долго. Дольше, чем обычно. Он не перебивал, не задавал вопросов сразу — и это было самым тревожным. Когда он так делал, значит, уже не слушал, а делал выводы. — Мёртвой, — повторил он наконец. Тихо. Не как вопрос. Я кивнула. — Без следов боя, — добавил он. — Без жертв и крови. <Он знает…> Какаши опустил взгляд на воду, будто искал там что-то, чего нельзя было найти. Пальцы медленно сжались и разжались — один раз. Единственный жест, выдавший напряжение. — Ты понимаешь, — сказал он, не поднимая головы, — что если Хокаге узнает об этом в таком виде… — Не узнает, — перебила я. — Следов нет, совсем, если подозрения падут на меня то использую репутацию Орочимару, такие инциденты вполне в его духе. Сработает. Какаши снова замолчал. Я чувствовала, как меняется ритм его сердца. — Аризу, — сказал он наконец, холодно, холоднее чем когда-либо. — Ты беременна? — Да. Он не отреагировал, просто остался стоять на месте. — Я Химэ клана Кумори. Единственная выжившая девушка, у меня не было выбора, даже если бы хотела выбирать — не смогла бы. Какаши молчал, смотря в траву. — Скажи что-то… Он смотрел слишком внимательно. Так смотрят не на врага и не на подчинённого — так смотрят, когда пытаются понять, что именно сейчас сломалось. — Скажи что-то… — повторила я тише. Он вдохнул медленно, глубоко. Не для успокоения — чтобы не сказать лишнего. — Когда? — спросил он наконец. Один вопрос. Ни «кто», ни «как». Я поняла, о чём именно он. — Почти сразу, — ответила я. — После того, как мы… — слова на секунду застряли, — после того, как признались. После поцелуя. Этой же ночью. Тишина стала другой. Тяжелее. — Меня призвали, — продолжила я ровно. — Феромоны Старейшины, они просто активировали механизм. Он почувствовал начало цикла. Я не могла отказаться. Даже если бы хотела — не смогла бы. Какаши медленно выпрямился. Взгляд стал пустым — не холодным, а отрешённым. — Значит… — начал он и замолчал. Я ждала. Это было правильно. — Для тебя это ничего не значило, — сказал он наконец. Не обвиняя. Констатируя. — А для меня… Он снова замолчал. Я почувствовала это почти физически — как сжатие воздуха между нами. — Для тебя это была функция, — продолжил он. — А для меня — момент. Выбор. — Да, — сказала я. — Именно так. Не «прости». Не «я не хотела». Просто — правда. Он резко усмехнулся. Коротко. Без радости. — Знаешь, — произнёс он, глядя в сторону реки, — я понимал, что ты не человек. Я знал это умом. Но, похоже, всё равно ждал… человеческих правил. Я сделала шаг вперёд но отшатнулась, очевидно мне становилось хуже, наш вид быстро созревает. Тело напряглось, инстинкт поднял голову, требуя дистанции. Я осталась на месте. — Если бы это был выбор, — сказала я, — его бы не было. Ни Старейшины. Ни детей. Ни меня в таком виде. Пауза. — Ты — первый, кто произошёл не как часть клана. Он закрыл глаз. Медленно. Будто проверяя, выдержит ли это. — Ты понимаешь, — сказал он глухо, — что мне больно. — Да. — И ты всё равно не жалеешь. — Нет, — ответила я сразу. — Потому что жалость — человеческая категория. А я не человек. Я чуть смягчила голос: — Но это не значит, что ты для меня меньше. Это не значит, что мне плевать на твои чувства, мне было больно каждый раз когда ты страдал, но это было не сочувствие, не сопереживание — это была реакция на неспособность защитить члена клана, коим я тебя воспринимала с самого детства. Он посмотрел на меня снова. В этом взгляде было всё сразу: боль, злость, растерянность и… нежелание уйти. — Мне нужно время, — сказал он. Это было самое честное, что он мог сказать. — Я знаю, — ответила я. — Больше всего я боюсь сейчас двух вещей. Потерять тебя и потерять потомство. Мы стояли молча. Между нами больше не было тумана — только расстояние, которое теперь имело вес. Я не потеряла его. Но и не могла быть уверена, что он останется прежним. И это было справедливо. Тишина тянулась. Не как пауза в разговоре — как состояние. Я чувствовала, как она заполняет пространство между нами, становясь почти материальной. Река шумела, но звук воды больше не помогал — он не размывал границы, а подчёркивал их. Какаши не двигался. И это было хуже, чем если бы он отвернулся или ушёл. Его присутствие ощущалось ровно, стабильно, будто он сознательно удерживал себя на месте. — Я не знаю, — сказал он наконец. Голос был тихим, но в нём не было сомнений — только честность. — Я не знаю, смогу ли принять это так, как ты говоришь. Я кивнула. Этого ответа я и ждала. — Я и не прошу, — сказала я. — Принятие — это человеческий процесс. Долгий. Он усмехнулся слабо, почти без выражения. — Ты даже здесь умудряешься говорить так, будто это теория. — Для меня это и есть теория, — ответила я. — Практика — это то, что происходит с телом. Я снова почувствовала давление внутри — не резкое, а настойчивое. Как напоминание. Как сигнал, что разговор затягивается дольше, чем безопасно. Я сместила вес с одной ноги на другую, стараясь не показывать этого слишком явно. Какаши заметил. Конечно заметил. — Тебе плохо, — сказал он. — Терпимо. — Это не ответ. Я посмотрела на него прямо. — Мне будет хуже, — сказала я. — Это неизбежно. Вопрос не в том, будет ли, а в том, где и при ком. Он медленно вдохнул, затем выдохнул. Ровно. Контролируя себя так же, как и я — только по-другому. — Тогда давай сразу обозначим границы, — сказал он. — Пока мы ещё можем это делать словами. Это было… правильно. Неожиданно правильно. — Говори. — Первое, — он поднял взгляд. — Ты не уходишь из Конохи без моего ведома. Не как приказ. Как условие, при котором я могу быть полезен. Инстинкт отозвался раздражением. Я подавила его. — Хорошо, — сказала я после паузы. — Второе, — продолжил он. — Если ты чувствуешь, что контроль снижается — ты не остаёшься со мной наедине. Это задело сильнее. — Ты боишься меня? — Нет, — ответил он сразу. — Я боюсь ситуации, в которой тебе придётся жить с последствиями. Я медленно кивнула. Логично. Болезненно, но логично. — И третье, — он замолчал на секунду. — Я не буду делать вид, что между нами ничего не было. Но и продолжать как раньше — не смогу. Не сразу. Вот здесь внутри что-то сдвинулось. Не сломалось — именно сдвинулось, меняя конфигурацию. — Я понимаю, — И это была правда. Мы снова замолчали. Но теперь тишина была другой — не пустой, а заполненной договорённостями. Рамками. Опорами. — Какаши, — произнесла я спустя время. — Я не знаю, как это выглядит для тебя. Он посмотрел на меня. — Мой клан — это семья, буквально, — продолжила я. — Ты понимаешь, что это значит? Он долго смотрел в ответ. Потом сделал шаг ближе — всего один. Ровно настолько, чтобы я почувствовала тепло, но не угрозу. — Тогда, — сказал он, — Расскажешь мне как-то больше о своём клане? — Да, конечно.

***

Дни были напряженными, контакт с Какаши, к сожалению, был сокращен к минимуму, с его стороны. Новость об таинственном исчезновении жителей целого поселения вскоре разлетелась по всей стране Огня. Было проведено множество расследований, попыток найти следы, задействовались и Инудзука со своими нинкенами, и Хьюга, и Абураме. Никаких следов. Будь я на месте Хокаге — в первую очередь подумала бы на себя, в АНБУ не по наслышке знали о моём мастерстве в этой области, но это и делало меня защищенной. В следствии этого наряды полиции Конохи усилились, их стало больше. Сам Фугаку начал патрулировать улицы, а это что-то да значит. Косые взгляды были обращены уже не только на меня, но и на Какаши, хотя ему, как и мне, не привыкать. Наш дом стали обходить стороной, даже те редкие доброжелатели которые когда-то носили мне еду после возвращения с войны. Медленно но верно для жителей Конохи я становилась не столько изгоем сколько врагом. С того разговора прошла неделя, за которою потомство успело созреть. Новым домом для хрупких, будто бумажных яиц служил уже не мой живот, а специально приготовленный кокон у меня в комнате, в которой круглосуточно находилась я, готовая жестоко расправиться с абсолютно любым существом, пересекшим черту. В кромешной тьме, лишь я и выводок. Время перестало ощущаться привычно. День и ночь сливались в ровный, вязкий отрезок, где значение имели не часы, а состояние кокона. Я знала каждую его нить. Каждое напряжение. Любое изменение отзывалось во мне мгновенно, как боль или как угроза. Снаружи дом жил своей жизнью. Я слышала шаги — редкие, осторожные. Какаши ощущался на расстоянии спокойным, приглушенным. Он не подходил близко. Он держал слово. И, возможно, именно поэтому я до сих пор сохраняла остатки контроля. Иногда приходили другие, будь то друзья Какаши или АНБУ. Я чувствовала их заранее — как вибрацию воздуха, как колебание в пространстве, благодаря тончайшим нитям, незаметно протянувшимся по всему дому. Они не заходили. Не пытались. Дом стал точкой напряжения, которую обходили, не желая проверять, насколько она опасна. Они даже не знали почему. Это было правильно. Я не спала, проверяя кокон снова и снова, проводя ладонями по плотным слоям, прислушиваясь к тихим, едва уловимым изменениям внутри. Выводок развивался быстро. Слишком быстро для человеческого восприятия, но в пределах нормы для нашего вида. Я чувствовала это не эмоциями — знанием. Как чувствуют давление воздуха перед грозой. Инстинкт защиты стал фоновым состоянием. Он больше не вспыхивал — он просто был. Любое движение за пределами комнаты автоматически классифицировалось: безопасно — потенциально опасно — угроза. Последняя категория расширялась с каждым днём. Однажды я почувствовала чужую чакру слишком близко. Не Какаши. Я поднялась сразу. Паутина на стенах отозвалась, напрягаясь. Кокон — плотнее, теплее. Тело действовало раньше мыслей. Я уже стояла у двери, когда звук снаружи повторился — осторожный, почти извиняющийся. — Я… — голос был тихий, знакомый. — Аризу, извини, что так ворвалась пока Какаши нет, я пришла извиниться за тот раз. Я всё осознала… Прости меня, если сможешь. Ошибка. Я не ответила. Слова были лишними. Я чувствовала, как граница пересечена — не физически, но намерением. Этого было достаточно. За пределами комнаты что-то изменилось. Ритм чужого сердца сбился. Она почувствовала это. Опоздала. — Уходи, — сказала я наконец. Спокойно. Без угрозы. Секунда. Две. Девушка дернулась, заколебалась, но не отступила. Я шагнула ближе к двери. — Уходи, — повторила я, и голос этот был уже не мой, он был наш. На этот раз она послушалась. Поспешно. Слишком громко. Страх оставлял за собой чёткий след. Когда всё стихло, я вернулась к кокону. Медленно. Контролируя дыхание. Инстинкт требовал продолжения — преследовать, закрепить, уничтожить источник угрозы. Я удержала его с трудом, с болью. — Здесь безопасно, — произнесла я тихо. Не для них — для себя. В темноте большой пучок из паутины отозвался едва заметным движением. Процесс шёл правильно. А значит — я тоже. Снаружи Коноха могла бояться, строить догадки, усиливать патрули. Здесь же существовало только одно правило: никто не переступит черту. И если это правило будет нарушено, вопросов больше не возникнет. Три недели прошли почти незаметно. Не потому что были пустыми — потому что всё лишнее из них исчезло. Я жила в ритме кокона. Не по дням. По изменениям. По плотности нитей, по тому, как менялся их цвет, как иначе распределялось тепло. Время сжималось до простых состояний: стабильно, напряжённо, правильно. Снаружи Коноха продолжала жить. Я знала это по отголоскам: шаги патрулей, смена караулов, редкие всплески чужой чакры, слишком долго задерживавшейся у границы дома. Никто больше не пытался говорить. Никто не извинялся. После того визита правило стало ясным даже для тех, кто не знал его формулировки. Какаши всё ещё был рядом — не физически, но постоянно. Его присутствие ощущалось как ровная линия, проходящая где-то рядом с домом. Он не приближался. И не исчезал. Я почти не двигалась. Тело требовало покоя, минимальных затрат. Любое лишнее движение отзывалось тянущей болью в позвоночнике, в животе, глубже — там, где уже давно не было пустоты. Я сидела или лежала рядом с коконом, иногда прикасаясь к нему ладонями, иногда — лбом, просто слушая. Выводок был жив. Активен. Слишком активен под конец. Нити начали менять структуру на двадцатый день. Сначала почти незаметно — они стали жёстче, плотнее, хуже поддавались моему воздействию. Это был знак. Я усилила внешние слои, запечатывая комнату окончательно. На двадцать третий день я зациклилась на оболочке до такой степени, что всё другое в сознании исчезло, даже я. Внутри что-то изменилось. Не движение — намерение. Я чувствовала его ясно, как чувствуют напряжение перед прыжком. Инстинкт защиты поднялся мгновенно, накрывая сознание плотной волной. Я встала, не осознавая этого, и замерла рядом, готовая отреагировать на всё сразу. Треск был тихим. Почти ласковым. Первая нить лопнула сама. Потом ещё одна. Я не вмешивалась. Не ускоряла. Не помогала. Это было не моё право. Он раскрывался так, как должен был. Медленно, слоями, освобождая внутреннее тепло в холодный воздух комнаты. Запах изменился. Не крови. Не разложения. Жизни — новой, привычной, резкой, родной. Я опустилась на колени, всё ещё не отрывая взгляда. Сначала показались тонкие, почти прозрачные формы. Хрупкие. Слишком хрупкие для этого мира. Они двигались неуверенно, цепляясь за остатки нитей, за друг друга, за всё, что находили рядом. Их было много. Ровно столько, сколько должно было быть. Мои. В груди что-то сжалось — не эмоцией, а фиксацией. Это был момент, когда процесс завершился и начался другой. Я протянула руку. Очень медленно. Они отреагировали сразу. Не страхом — тягой. Инстинкт к источнику. Я позволила им приблизиться, чувствуя, как по коже пробегает слабое, почти щекочущее прикосновение. Ни боли. Ни нежности. Только связь. — Тихо, — сказала я шёпотом. Не приказывая. Обозначая. Движение замедлилось. Пространство вокруг стало собранным, плотным, правильным. Комната больше не была просто гнездом — она стала точкой начала. Коноха спала или делала вид, что спит. Но в этом больше не было значения. Кокон выполнил свою функцию. Я — свою. И теперь мир должен был привыкать к последствиям. Клан Кумори совсем скоро возродится. Ешьте, дети, ешьте…             Хатаке Какаши. Ночь. Я давно перестал притворяться, что сплю. Дом изменился. Не скрипел, не шумел — слушал. Это ощущалось кожей, мурашками по спине, иногда холодным потом. Я знал, что это не воображение: в АНБУ учат отличать тревогу от фантазии. Здесь была тревога. Постоянная. Ровная. Последний разговор не отпускал. Не словами — формой. Тем, как она смотрела, как говорила о вещах, которые для меня имели вес, а для неё… Я снова и снова возвращался к одному и тому же: я не злюсь. Я не чувствую предательства так, как должен был бы. Вместо этого — ощущение, будто правила, по которым я жил, вдруг перестали быть универсальными. И всё равно — боль есть. Я понимал: если начать раскладывать это по полочкам, станет легче. Поэтому я этого не делал. Некоторые вещи нельзя разобрать, не уничтожив. Аризу не выходила. И я не подходил. Мы договорились — не словами, а дистанцией. Я держал её. Она — меня. Расследование, как она и говорила, ни к чему не привело. Ощущение, будто все и так знали кто виновен, или это я уже проецировал свои знания на других… Люди перестали называть меня убийцей друзей, нет, теперь они молчали. Шорох. Я поднял голову не сразу. Звук был слишком тихим, но не для этого дома. Не скрип пола. Не ветер. Другое. Я знал этот дом достаточно хорошо, чтобы понять. Я посмотрел в коридор. Двигаясь уже привычно тихо. Дверь её комнаты была приоткрыта. Не резко. Не настежь. Ровно настолько, чтобы это нельзя было списать на случайность. Я стоял и смотрел на неё несколько секунд, не двигаясь. Тревога? Нет… Что-то друге… Ничего угрожающего. Но от этого лучше не становилось. Приглашение, — подумал я. И сразу же — ловушка? Медленные шаги. Не потому что боялся — потому что уважал границу. Если это проверка, она не про скорость. Если это разрешение — его можно потерять одним резким движением. Я остановился в шаге от двери. Не коснулся. Не заглянул внутрь. Из проёма тянуло теплом и чем-то незнакомым, слишком живым, чтобы быть просто запахом. — Аризу, — сказал я тихо. Ответа не было. Дверь приоткрылась ещё немного, порыв ветра. Я понял: сейчас не тот момент, когда можно думать о правильных решениях. Есть только выбор — остаться снаружи или принять то, что мне показывают. Если я войду, назад пути уже не будет. Я увижу то, что она скрывала не из недоверия, а потому что это не предназначено для людей, но возможно для меня.

***

Я сделал шаг. Порог был пересечён. И в тот момент я понял: что бы ни было дальше, я уже не смогу сказать, что не знал, во что ввязываюсь. Ещё шаг. Комната больше не была просто комнатой. Воздух внутри был плотнее. Не душный — насыщенный. Как перед грозой, только без озона. Тепло держалось низко, у пола и стен, будто пространство само берегло то, что в нём находилось. Свет из коридора почти не проникал внутрь: его глушили матовые, неровные поверхности, которые я сначала принял за тени. Паутина. Не та, к которой я был готов. Не беспорядочная и не агрессивная. Она не тянулась к выходу, не пыталась схватить, не реагировала на меня. Она держала форму. Как архитектура. Как оболочка. Я остановился у порога, не заходя дальше. Чувства молчали — и это было самым странным. Обычно тело предупреждает раньше головы. Сейчас оно будто ждало решения. В центре комнаты что-то было. Я не сразу понял, что именно. Взгляд скользил, отказываясь фокусироваться. Потом мозг всё-таки собрал картину — медленно, неохотно. В центре был кокон и он был раскрыт. Не разорван. Не уничтожен. Раскрыт — слоями, аккуратно, будто это и было его назначением. Остатки оболочки свисали неровными дугами, удерживая тепло внутри пространства. И между ними… Я сглотнул. Движение. Тихое, множественное, едва заметное. Не хаотичное — согласованное. Я не считал. Я и не смог бы. Я просто понял: их много, очень много. Аризу сидела рядом. Не в центре. Сбоку. Так, чтобы видеть всё сразу. Она не смотрела на меня — её внимание было направлено внутрь этого движения, этого нового ритма. Она казалась спокойной. Слишком спокойной для того, что здесь происходило. Я хотел что-то сказать. Любое слово. Имя. Предупреждение. Вопрос. Не смог. Впервые за долгое время я понял, что слова здесь действительно лишние. Они были бы не просто неуместны — они нарушили бы целостность момента, который я не имел права портить. Я сделал ещё шаг — очень осторожно. Ничего не произошло. Ни всплеска чакры. Ни реакции. Только едва заметное смещение в центре комнаты, будто всё живое внутри отметило моё присутствие — и приняло к сведению. Аризу не двинулась, но я всегда чувствую когда центр её внимания смещается на меня. Глаза смотрят туда же, внимание сконцентрировано на мне настолько сильно, что не знай я эту девушку всю жизнь — приготовился бы к бою. Но в глазах не было ни просьбы, ни предупреждения. Только констатация факта: ты здесь. И ещё — странная, почти пугающая уверенность. Я понял: она не звала меня, чтобы показать. Она позволила мне войти, потому что процесс уже завершился. — Значит… — начал я и замолчал. Она не ответила. Ей и не нужно было. В голове всплыли воспоминания из нашего детства, пауки, которые всегда окружали Аризу, выходит были тоже членами её клана. Отец рассказывал мне, что они спасли ей жизнь, ценой своей. С того дня я их не видел, множество лет, и вот теперь… Я остался стоять у стены, не приближаясь. Не потому что боялся — потому что чувствовал границу, которую нельзя пересекать без последствий. Для меня. Для неё. Для всего, что теперь существовало между нами. — Стать Химэ Кумори — это положить начало целому поколению клана, стать для него матерью. Такой была моя мать, так появилась я. Такой была моя бабушка, так появилась моя мать. И так раз за разом, по одной единственной ветви, начиная с нашей родоначальницы Кумо но Анкоку Химэ Юрин. Её голос был тихим, словно шепот. Монотонным и уставшим. Дверь слегка приоткрылась, освещая Аризу, её тело было в ранах, руки, лицо, плечи, шея… Нетронутым остался лишь знак на её животе. Я не ответил сразу. Слова Аризу не требовали реакции — они требовали принятия факта. Я смотрел на неё, на раны, на то, как свет из коридора скользит по коже и ломается о неровности паутины. Она не пыталась скрыть повреждения. И не выставляла их напоказ. Это была не жертва и не демонстрация силы — это была цена, уже уплаченная. — Ты знала, что я увижу это, — сказал я наконец. Она не повернула голову. — Да. — И всё равно впустила. — Потому что теперь это не опасно для тебя, — ответила она. — И для них. Это не звучало как утешение. Я медленно выдохнул и сделал ещё один шаг — не к центру, не к кокону, а ближе к ней. Ровно настолько, чтобы она могла остановить меня, если бы захотела. Она не остановила. Я заметил движение у её ног — быстрое, почти неуловимое. Потом ещё одно. Маленькие силуэты скользнули по паутине, замерли, словно прислушиваясь. Не к звуку — ко мне. Чувства сработали мгновенно. Не страх — готовность. Я не двинулся. — Они чувствуют, — сказал я с некоторым восхищением. — Всё, — ответила Аризу. — Вибрацию. Темп. Намерение. — И что они чувствуют сейчас? Она наконец посмотрела прямо. Будто лишь сейчас осознав где она и что с ней происходит. — Что ты не враг. Это было… странно успокаивающе. Я прислонился к стене и позволил себе просто быть здесь. Не как шиноби. Не как АНБУ. Не как мужчина, который любит и не знает, что с этим делать. — Их так много… — Одна тысяча восемьдесят девять. Цифра не требовала уточнений. Она легла сразу, как факт, от которого не отмахнёшься. Тысяча восемьдесят девять. Не «много». Не «слишком». Не «опасно». Конкретно. Точно. Ответственно. Я поймал себя на том, что считаю не их — считаю последствия. Питание. Пространство. Рост. Иерархию. То, как быстро они выйдут за пределы этой комнаты, этого дома, этой деревни. Мысли шли сами, по привычке шиноби, привыкшего смотреть на мир через призму ресурсов и угроз. И только потом пришло другое. Это всё — на ней. Не метафорически. Не «когда-нибудь». Сейчас. Уже. Каждое движение внутри этой комнаты, каждая нить, каждая реакция — замкнуты на неё. Она была не центром внимания. Она была осью, вокруг которой всё вращалось. Я снова посмотрел на Аризу. На то, как она сидит — не напряжённо, не расслабленно, а устойчиво. Как держат равновесие на краю. На раны, которые уже начали затягиваться, но не исчезли. Они не были следами боя. Они были следами функции. — Ты говорила о долге, — произнёс я тихо. — Тогда, у реки. Она не ответила сразу. Но я почувствовал, как её внимание снова смещается — не резко, без угрозы. — Для тебя это звучало как оправдание, — сказала она. — Для меня это описание процесса. Я медленно кивнул. Сейчас — да. Сейчас это наконец складывалось. Долг шиноби — выбор. Даже если иллюзорный, даже если навязанный — всё равно выбор. Можно отказаться, сбежать, нарушить приказ и заплатить цену. Здесь выбора не было. — Ты не просто их родила, — сказал я. — Ты… запускаешь линию. Она посмотрела на кокон, на движение, на то, что уже нельзя было остановить. — Я её продолжаю, — поправила она. — Она не начинается и не заканчивается на мне. И вот тут я понял, где именно ошибался всё это время. Я решил, что бремя — это дети. Их количество. Их природа. Опасность, которую они несут для мира. Нет. Бремя — это не иметь права быть просто собой. Не иметь права на слабость, на колебание, на паузу. Даже на любовь — в том виде, в каком я её понимал. — Ты не могла отказаться, — сказал я. Не как вопрос. — Нет. — И не можешь уйти. — Нет. — И если понадобится… — я замолчал, подбирая формулировку, — ты снова сделаешь то, что требуется. Она повернулась ко мне полностью. — Да. В этом «да» не было жестокости. И не было героизма. Только неизбежность. Я прикрыл глаз и на несколько секунд позволил себе просто сидеть, не анализируя. Впервые за долгое время. Потом открыл снова. — Тогда я ошибался, — привычно почесал затылок. — Я думал, что ты выбираешь между мной и этим. Она смотрела внимательно. Молча. — А ты выбираешь не между, — продолжил я. — Ты выбираешь нести. Её взгляд не изменился. Но что-то в пространстве между нами — да. — Теперь ты понимаешь, — сказала она. Это не было вопросом. Я посмотрел на движение у её ног. На то, как ещё крошечные паучки тянутся к ней. Не к теплу. Не к защите. К источнику порядка… И питания. — Да, — ответил я. И впервые это слово далось легко. — Понимаю. Я слегка придвинулся — не ближе к ним, а ближе к ней. Ровно настолько, чтобы моё присутствие стало ощутимым не как фактор угрозы, а как опора. — Я не могу разделить с тобой этот долг, — сказал я честно. — Он не мой… Но я могу быть рядом, чтобы ты не несла его в одиночку. Она улыбнулась. — Как ты думаешь, почему из всей тысячи никто не похож на меня? — Паутина едва заметно дрогнула. Не тревожно. Как если бы пространство приняло новую константу. Я молчал, понимая, что услышу ответ так или иначе. — Все они самцы… Как думаешь, почему? Я не ответил сразу. Не потому что не знал, что сказать — потому что впервые понял, что именно от меня ждут. Не правильного ответа. Не знания. А попытки мыслить не как шиноби и не как человек, а как тот, кто смотрит на вид, а не на личность. Я снова посмотрел на движение у её ног. Теперь, зная число, я видел иначе. Не хаос. Не выводок. Структуру. Они не толпились. Не мешали друг другу. Каждое движение имело смысл — не индивидуальный, а общий. — Потому что ты не должна быть заменимой, — сказал я медленно. — Потому что линия не может ветвиться. Она не кивнула. — Если бы среди них была хоть одна самка… — продолжил я, подбирая слова, — власть бы начала дробиться. Конкурировать. Вид стал бы нестабильным. Я поднял на неё взгляд. — А ты — точка фиксации. На этот раз она смотрела внимательно. Без напряжения. Без давления. Так смотрят, когда слышат не новое, а осознанное. Не знай я кто передо мной, решил бы что она сочла это за комплимент. Я уже собирался продолжить размышления, но она перебила. — Когда мой клан уничтожили, он насчитывал несколько десятков женщин, подобных мне. И до двух десятков тысяч мужских особей, как они. — Она поднялась и лишь сейчас я заметил, что всё это время она… Продолжала кормить их, лишь сейчас закончив. Пауки столь же стремительно покинули её тело, вернувшись в кокон. — Химэ меня делает вот этот знак. — Она указала на свой живот. — Он передается по наследству старшей дочери, и активируется только после смерти действующей Химэ. Так скажи мне, почему среди этой тысячи нет ни одной самки? Я молчал. Не потому что тянул время — потому что ответа действительно не было. Ни одного, который выдержал бы её взгляд. Я перебрал всё, что знал: биологию, логику видов, стратегии выживания, даже мифологию. Ничего не складывалось. Всё, что я мог бы сказать, было бы либо догадкой, либо попыткой снова уложить её мир в человеческие схемы. — Я… — начал и остановился. Это было редкое, почти забытое ощущение: признать границу собственного понимания не перед врагом, не перед Хокаге, а перед тем, кто просто знает. Аризу не торопила. Она и не ждала ответа в привычном смысле. Вопрос был задан не для того, чтобы его закрыть. Я опустил взгляд — не из стыда, а из честности. — Я не знаю, — сказал я наконец. Тихо. Ровно. Ничего не изменилось — и это было важнее любой реакции. Она приняла мой ответ так же, как принимала факты: без оценки. Аризу подошла к кокону и положила ладонь на плотный слой нитей. Движение внутри отозвалось мгновенно, но мягко, словно мир подстраивался под её присутствие. Затем она повернулась в мою сторону, подошла и присела рядом, оперевшись о моё плече, которое тут же будто судорогой свело… — Ты мыслишь не в том направлении, Какаши, — сказала она. Не глядя на меня. — Вопрос не в том, почему нет самок, а в том, почему они так сильно похожи на людей. Я медленно вдохнул, и только сейчас понял, что всё это время дышал поверхностно. Мне настолько не хватало её присутствия в моей жизни? Она взяла мою руку, неожиданно нежно и осторожно прислонила её к своему животу, немного дернувшись. — Это место, где у людей пупок, у меня выполняет другие функции, это совокупность половой системы с системой желез, именно тут я формирую паутину и феромоны которые в первую очередь предназначены для общения, не только со своим видом, но и с другими видами пауков. Именно здесь произошло зачатие этих малышей. Она повела руку ниже, и ещё ниже, дальше чем я мог выдержать едва не теряя контроль, сердцебиение участилось, дыхание стало глубже, как и её. — А здесь человеческая репродуктивная система. Именно о ней я искала информацию в книгах, пока ты не дал мне свою в ту ночь. Я резко сжал пальцы. Не больно — достаточно, чтобы напомнить себе, где я. И остановил её руку. Она не сопротивлялась. Даже не удивилась. Просто посмотрела — внимательно, почти изучающе. — Хватит, — сказал я хрипло. — Дальше… я не смогу слушать как наблюдатель. Она замерла на секунду. Потом медленно кивнула. — У самок нашего клана две репродуктивные системы, мы не способны зачать от человека обычным способом. Но когда внутри нас соединяется человеческое семя и клановое — рождаются такие как я. — Так что… возвращаясь к долгу… —Она замялась — редкий для неё жест. — Ты можешь разделить его со мной. Я застыл, понимая что только что услышал. — Аризу, ты ведь понимаешь как это прозвучало? — Возможно, я поспешила, — сказала она после паузы. — Мне показалось, что сейчас… подходящий момент. Она отвела взгляд на паутину. — Ты понял, что значишь для меня. И этого было достаточно, чтобы сказать больше. Я задержал дыхание на долю секунды — не от удивления, а от необходимости удержать себя на месте. Слова Аризу не были неловкой оговоркой. Они были осторожной попыткой назвать то, что для неё не имеет привычного языка. — Я понял, — сказал я наконец. Тихо. Она подняла взгляд. Внимательный, собранный — но в нём была та редкая пауза, когда она не знала, каким будет ответ. А я продолжал молчать, сам не понимая почему. До нашего поцелуя всё казалось… Проще. Несмотря на множество факторов. Сейчас же… Я даже не знаю как это назвать. Не знаю сколько я так просидел, в своих размышлениях, но в какой-то момент она поднялась, одно движение руки, и её комната медленно начинает возвращать себе первозданный вид, когда паутина стягивается к ней, формируя в руке плотный шар, который она привычным движением отправляет в рот. Сквозь окна сразу же пробивается солнечный свет. Мы просидели так до утра… И теперь я четко вижу масштаб её повреждений, в некоторых местах даже видно белизну её костей, спина в ранах, человек от подобных ранений уже давно бы умер, истек кровью, в то время как с её тела не упало ни капли. — Не смотри так, всё заживет, и следов не останется. Просто пока они такие крошечные — опасно пользоваться при них сенчакрой. Честно, я немного побаивалась, что окажусь слишком плодовитой и меня попросту съедят заживо, такие случаи бывали, к счастью этот не один из них. Я отвёл взгляд не сразу. Не из брезгливости — из усилия. Утренний свет был беспощаден: он не оставлял места символам и метафорам, показывая всё таким, какое оно есть. И от этого было труднее, чем ночью. Меня пугало то насколько легко она говорила о риске исчезнуть вовсе, как о статистике. — Я думал, — сказал я наконец, — что самое опасное для тебя — снаружи. Она усмехнулась едва заметно. — Так и было, до этого момента, — ответила она. — Теперь, когда малыши крепнут с каждым днём, я вновь могу позволить себе быть уверенной, скоро они отправятся в Куромори, кто-то же должен их воспитывать. А Старейшина ещё не получил от меня за то, что не предупредил о… О некоторых побочных эффектах зачатия. Вскоре дом окончательно вернулся к своему обычному виду: стены, окна, воздух — всё снова было человеческим. Слишком человеческим. Я поймал себя на странной мысли: ночью, среди паутины, было проще дышать. — Куромори? — сказал я, поднимаясь. — Лес Шикоцу, Пещера Рьючи, Гора Ичибоку… И Куромори, созданный моей праматерью, которую ты мельком видел в деревне моего клана. — Говоря об этом — ты поразительно похожа на неё. — Я её точная копия, как и моя мама, как и моя дочь, если она появится. — Она посмотрела на меня внимательно. — Я же обещала тебе побольше рассказать о своём клане. Понравилось? Я не нашел что ответить. Ни на один из последних вопросов, в том числе самый важный. Но она дала мне время, также как и я ранее, надеюсь я смогу ответить на них, хотя бы самому себе.             Месяц спустя. Коноха. — Какаши, в последнее время на тебе лица нет. — Куренай по-дружески похлопала меня по спине, пытаясь взбодрить. — Кажется у меня легкая арахнофобия — В саркастичной манере ответил я, вспоминая как проснулся в кровати, полной пауков, каждый из которых потенциально смертелен. Мне становилось лучше, после того разговора я смог частично увидеть мир глазами Аризу, понять её, насколько это возможно сейчас. Я вспомнил давно забытое чувство, которое испытывал в детстве, когда наблюдал за маленькой девочкой, окруженной пауками. Забавно, но сейчас она стала больше похожа на себя прежнюю, особенно когда она проводит время с паучатами, которые уже вполне себе пауки, некоторые из них уже размером с ладонь. Но, как сказала сама Аризу, все они будут разных размеров, от очень больших, до крошечных, а некоторые умрут. — Какаши, ты собираешься есть своё данго? Потому что если через секунду они всё ещё будут в твоей тарелке — я их заберу. — Анко как всегда объедала весь стол, пока другие отвлекались. Асума поглядывал на Куренай, иногда вставляя свое мнение, которое казалось никому не нужным, но лишь казалось. Шизуне ушла из нашей компании, стала ученицей Цунаде. — Ага… — Безучастно ответил, продолжая витать в мыслях, время от времени приходили образы из прошлого, Обито, Рин, Минато-сенсей, Кушина-сама… Отец… Кошмары перестали мучать меня, уже… давно. Медленно их заменила Аризу, всё чаще появляясь в мыслях. — Какаши! Сегодня я точно выиграю! — Со спины подошел Гай, сразу привлекая к себе внимание. — Мой вечный соперник! — Нет, Гай, давай потом… — Не поднимаясь со стола, даже не глянул в его сторону, но тот не унимался. — Какаши! Где твоя сила юности?! Поднимайся и сразись со мной! — Настоящее сражение происходит при игре в камень-ножницы-бумага. — Опять?! Снова… И снова результат очевиден, ножницы режут бумагу, а Гай, ещё сильнее раззадоренный, садится рядом, продолжая твердить всем о силе юности. Вдруг привычный шум компании замирает, это заставляет подняться. — Я присоединюсь? — Неожиданно знакомый голос выводит меня из полусонного состояния, заставляя резко подняться вверх. — Аризу? Ты вышла из дома? — Она от чего-то довольно кивнула, смотря на меня, другие же не смотрели в её сторону, будто забыв то время которое мы провели все вместе. Не дожидаясь ответа на свой вопрос, она забрала стул у соседнего столика, подсаживаясь ко мне. Слишком близко, Аризу… Она села спокойно, уверенно, заняв пространство так, будто всегда здесь была. Колено слегка касалось моего. Тепло не ощущалось, как и всегда. — Ты давно не ел, — сказала она, глядя на мою тарелку с данго так, будто это имело значение. — Беспокоишься? — ответил я автоматически, и только потом понял, что сказал это вслух. Она улыбнулась — едва заметно. Не насмешливо. Скорее удовлетворённо, словно отметила галочку в списке наблюдений. — Конечно, — сказала она. — Потому что мне начинает казаться, что ты специально моришь себя голодом чтобы умереть и тем самым не отвечать на мой вопрос. Я бросил короткий взгляд по сторонам. Куренай смотрела на Анко. Анко — на еду. Гай что-то увлечённо рассказывал Асуме, размахивая руками. Никто не смотрел на нас, но без сомнения слушали. — Ты понимаешь, — сказал я тихо, наклонившись ближе, — что мы тут не одни? — Конечно, — согласилась она спокойно. — Мне они не мешают. Правда Куренай? Куренай дернулась, многозначительным взглядом посмотрев на Аризу. — К слову о твоих извинениях — они приняты. Но в следующий раз лучше не заходи без разрешения, могут быть последствия. Я непонимающе переводил взгляд с одной девушки на вторую. Значит Куренай наконец нашла в себе смелость подойти к ней? Когда она успела? Короткий взгляд на Аризу, в ответ лишь жест рукой «потом». — Спасибо Аризу, я не представляю что ты чувствовала в тот момент, но я обещаю — я всё исправлю. — Не утруждайся, подруга, мне всё равно. — Этот удар ощутили все, и в первую очередь почему-то Асума. — Не лучшее начало воссоединения, Аризу. Неужели Асума и Куренай… Я выдохнул сквозь нос и наконец позволил себе слегка повернуться к ней корпусом. Не вплотную. Но и не отстраняясь. — И что ты здесь делаешь, Аризу? — спросил я, уводя разговор в другое русло. Она на секунду задумалась. — Пришла к тебе, — ответила она честно. — Хотела побыть рядом. Сердце отозвалось глухим ударом. Не резким. Тяжёлым. — Вот как? Она посмотрела на мою руку, лежащую на столе. Не касаясь. Не вторгаясь. Но вскоре будто потеряла интерес, пассивно наблюдая за присутствующими, которые когда-то были и её друзьями. По крайней мере они считали её подругой. — Аризу, правда то что говорят? — Асума, успокоившись, поддержал меня и тоже перешел на нейтральную тему, как мне сначала показалось. — Ходят слухи, что в исчезновении того поселения виновна… — Не успел он договорить, как Аризу резко поднялась, мимолетно коснувшись моей руки, и устремилась вдаль. Итачи Учиха. Деревня скрытая в Листве. <Рождение — смерть> Ноги вели меня в неизвестном направлении, игнорируя преграды, обходя препятствия. <Рождение — Смерть> Взгляд скользил мимо, но тело рефлекторно реагировало на окружение, незаметно ведя меня вперед. <Жизнь — это рождение…> В голове мелькали воспоминания о рождении Саске, его маленькие ручки, румяные щеки. <Жизнь — это смерть.> Вспомнилось время войны, крики страдания, мольбы о помощи, множество плохо пахнущих тел, расчлененных, изуродованных, страшных. Смерть друзей… Команды… <Жизнь — это бой> Мир шиноби. Я стоял на краю обрыва, недалеко от скалы с лицами Хокаге, размышляя о смысле жизни, задавая вопросы, не получая ответов, а найдя ответы — разочаровывался. <В жизни… Нет смысла.> Смещаю центр массы вперед, тело наклоняется, уходя в свободное падение. Узкая лента воды быстро приближается когда крик ворона заставляет меня прийти в себя. Цепляюсь кунаем за скалу, цепляюсь за жизнь, но кунай соскальзывает, совсем не замедлив моего падения. <Но никто не хочет умирать, да?> Мысли идут плавно, пока я безуспешно спасаю свою жизнь, как вдруг едва заметная тень подхватывает меня, погасив инерцию. Мы приземлились у той самой речки, когда я наконец посмотрел на своего спасителя. — Аризу-сама… — Мы давно с ней не виделись, она не выходила на контакт как раньше, даже когда я приходил без Шисуи. — Ты что задумал? — Но в этот раз её голос был теплее, и резко отличался от обычно холодного, равнодушного и безучастного. Вокруг нас разлетаются вороны, один из которых садится мне на плече. Я же, не до конца понимая что случилось продолжаю раздумья. — И всё же, что такое жизнь? — Слишком поздно понимаю что сказал это вслух, но она будто и не заметила этого. Ворон улетел, оставив перо. Оно скользнуло по ткани и упало мне на колени. Я не стал его убирать. — Удивительные птицы… — сказала Аризу-сама тихо. — Совсем не боятся меня. Она всё ещё смотрела на меня. Не на улетающую птицу. Не на реку. На меня. — А ты? — спросила она вдруг. — Ты боишься меня? Вопрос был неожиданный. Я замер. Когда-то давно она уже спрашивала это у меня. Но с тех пор изменились все, и всё. — Нет, — ответил я после паузы. — Я… не понимаю вас. Но не боюсь. Она кивнула, будто услышала именно то, что хотела. — Это редкость, — сказала она. — Люди либо боятся, либо стараются понять слишком быстро. Она осторожно опустила меня на землю и присела рядом, на камень, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я чувствовал её присутствие. — Ты слишком рано стал смотреть на мир целиком, — произнесла она. — В этом мы похожи, только для меня это норма, а для тебя… Не знаю. Я сжал пальцы. — Тогда может вы знаете… — спросил я. — … В чем смысл жизни? — Мой ответ тебе не поможет, — сказала она, погладив волосы, в которых едва заметно что-то шевельнулось. — Я хочу услышать. — Мой смысл жизни очень прост и сложен одновременно. — Она слегка наклонила голову в мою сторону. — Не дать погибнуть своему клану, родить преемницу, которая сменит меня после смерти. Я нахмурился. — Это… Разве смысл? — Это долг. — ответила она. — Но кто сказал, что он не может быть смыслом жизни? Я поднял на неё взгляд. — Ваш смысл жизни это ценой своей жизни не дать умереть вашему клану, чему-то большему чем один человек. Она посмотрела на перо. — Да, как-то так. — Она провела рукой по волосам, а когда развернула ладонь в мою сторону на ней уже был маленький паук с чертами, в которых я вдруг узнал её саму. — Паук? — Возьми его. — Она протянула руку в мою сторону, передавая насекомое. Он медленно перелез на мою руку, постепенно изучая её. — Только не нервничай, он почувствует, может укусить. Я рассматривал черного паука со всех сторон, пытаясь понять что она хочет этим до меня донести, а потом заметил красный знак на брюшке, такой же как у Аризу-сама. — Он ваш призывной зверь? — Как интересно, никогда не видел призывных пауков. — Нет, он мой ребенок. Паук медленно перебирал лапками у меня на ладони. Осторожно, будто проверяя поверхность. Я сидел неподвижно, боясь даже слишком резко вдохнуть. Он был слишком маленький, слишком хрупкий — и я внезапно остро осознал, что любое моё движение может закончиться для него плохо. — Ваш… ребёнок, — произнёс я тише, чем собирался. — Да, — спокойно подтвердила Аризу-сама. — Один из многих. В её голосе не было ни гордости, ни тепла, ни отстранённости. Только факт. Так говорят о том, что является частью жизни, а не исключением из неё. Паук остановился, словно устав, и замер. Я заметил, что ладонь дрожит, и усилием воли заставил её быть ровной. Это требовало большего контроля, чем любая техника, которой меня учили. — Он… не нападает, — сказал я, сам удивляясь, что именно это пришло в голову. — Ты не представляешь для него угрозы, — ответила она. — И не ведёшь себя агрессивно, да и его мать рядом. Этого более чем достаточно. Я осторожно опустил руку ниже, ближе к камню, дав пауку возможность покинуть меня, но он этого не сделал. Аризу-сама дотронулась пальцем до моей руки, и насекомое послушно вернулось в её волосы, в которых я неожиданно заметил ещё несколько маленьких брюшек. Выдох. — Вы не боитесь показывать такое людям? — спросил я, не поднимая взгляда. — Я не показываю, — ответила Аризу-сама. — Я просто не скрываю без необходимости. Она смотрела перед собой, и одновременно в никуда. Всякий раз когда я пытался разгадать её взгляд, тогда, или сейчас, у меня не получалось. — Вы говорили о смысле жизни, — произнёс я после паузы. — О долге. Она кивнула. — Для меня это одно и то же, — сказала она. — Я не выбирала этот путь. Но это не делает его пустым. Я нахмурился, пытаясь уложить это в голове. — Значит… — медленно сказал я, — жить — это не обязательно понимать зачем? — Понимание приходит позже, — ответила она. — Иногда — никогда. Но жизнь от этого не прекращается. Мы замолчали. Река шумела внизу, воздух был прохладным, вороны больше не возвращались. Я вдруг понял, что сижу ровно. Без напряжения. Без желания сделать шаг вперёд или назад. — Вы пришли, потому что… — начал я и остановился. Она посмотрела на меня. — Потому что ты оказался в месте, где нельзя оставлять детей одних, — сказала она просто. Слова не прозвучали обидно. Наоборот — в них было что-то неожиданно правильное. Я опустил голову. — Спасибо, Аризу-сама, — сказал я искренне. Она слегка склонила голову — не как равная, и не как наставник, коим была для меня некоторое время. Как человек, который принял сказанное и не требует ничего взамен. — Как поживает твой друг? — произнесла она. — Шимуи, кажется… — Шисуи. Он уже чуунин. Гордость нашего клана. Он обещал взять меня на миссию с собой, мы пойдем в Лес Смерти. Аризу-сама на мгновение задержала взгляд на мне. Совсем ненадолго, при этом продолжая смотреть вперед. Я так и не понял как она это делает, но я ещё на войне мог ощущать на себе её взгляд, даже когда был вне её поля зрения. — Лес Смерти, — повторила она тихо, будто проверяя, как это звучит вслух. — Там недавно проходил экзамен на чуунина. Я кивнул. — Шисуи говорит, что там хорошо видно, кто есть кто, — добавил я. — И кто чего стоит. Она чуть склонила голову, разглядывая меня внимательнее, чем раньше. Не оценивая силу — оценивая состояние. — Там хорошо видно другое, — сказала она. — Кто ещё ребёнок, а кто слишком старается им не быть. Я сжал пальцы на коленях. — Шисуи очень силен — сказал я. Не резко. Просто констатируя. — Он справится. — Я не сомневаюсь, — ответила она сразу. — Шисуи умен, — продолжила она, глядя куда-то в сторону деревни. — И он тебя бережёт. Это редкость, так что цени это. — Он мой лучший друг, я сделаю для него то же самое. — Когда, говоришь, у него миссия? — Завтра. — Вот как, тогда желаю удачи вам. Двое особенных Учих, что может случиться?