Огниво изо льда

              — Жди здесь, — спокойно говорит Леви и закрывает дверь. Аккерман в пустом классе. Она лихо запрыгивает на парту, по-ребячески качает ногами. Послушно ждет. Капитан идет на контакт, но не без погрешностей. Он снова хватал ее за запястье и вел за собой по коридорам, а ведь мог взять за руку или предложить оттопыренный локоть. — Не положено, Аккерман. Я командир — у меня репутация и авторитет, — бормочет Микаса и легонько трет покрасневшую кожу. Обычно передразнивать Леви весело, но сейчас голос кажется чужим в плотной тишине. Жутковато. — Я вам вот что скажу, капитан. Со мной так нельзя. Да, вы верно услышали. Меня нельзя так хватать. Если есть возражения, я с честью отстою свою честь… то есть, кто из нас прав, решит грубая физическая сила! Вот. И учтите, что на этот раз я вам поддаваться не буду… Спонтанный спектакль на две роли помогает рассеять волнение. Аккерман отпускает ситуацию, плывет по течению. Хочется привычно мучиться в догадках и заранее наметить вариативную карту действий. Хочется предугадать следующий ход капитана, но нет. Микаса выдыхает и в очередной раз мысленно хвалит себя. К черту эту пропасть! Шаги за дверью. Она открывается — влетает Эрен и бьется коленями об пол. Поднимает лицо, краснеет. Отросшая челка лезет в глаза — он трижды моргает и резко мотает головой. Смотрит в пол, сжимает разбитые губы в бескровный рубчик. — Споткнулся, бывает, — поясняет Леви, застывший в проеме. В его взгляде нет ни издевки, ни ликования. Только рутинная усталость. Он с жаром выдыхает на яблоко, трет о ткань пиджака. Оно красное матовое и пахнет изумительно. Мельда угостила. — Как оказалось, мальчики и девочки здесь собрались взрослые. Значит, должны решать проблемы по-взрослому. Я вернусь через два часа. Ваша задача: помириться и закрыть все личные вопросы. У нас на носу война. Некогда нам губы дуть. — Капитан вздыхает и рассеянно повторяет: — Некогда, ребятки. Дверь закрылась — щелкнул замок. Тишина окутала ребят колючим одеялом. Леви по ту сторону. Он отрезает кусок мякоти складным ножом, отправляет в рот. Сладко. Подслушивать личные разговоры утомительно (раньше эта работа доставалась Фарлану), но деваться некуда. Надо убедиться, что эти двое не задушат друг друга голыми руками. — Волосы отросли. Подстричь тебя? — Микаса робко начинает разговор — капитан на секунду закатывает глаза. — Ага. Мешают уже. — Подстригу. Мне вот Саша недавно помогла тоже. Ее с Конни, кстати, тоже отправили к остальным. Кривая болтовня, но Леви терпеливо ждет. Мимо идет молодой разведчик, готовится приветствовать офицера и посвятить ему сердце — капитан жестом прерывает его. Молча призывает к тишине и гонит прочь, но вдруг щелкает пальцами. Манит к себе. Шепотом отдает приказ и отпускает. Пока за дверью дрожат голоса, он доедает яблоко и прячет сухонький хвостик в карман. — А чего с губами? — Да ничего такого. На спарринге был со старшими. Ребра треснули еще. Заживет скоро. Я же теперь как этот… мешок для битья. Учусь быстро восстанавливаться. И жру как не в себя. — Звучит ужасно. Но ты молодец, что не забываешь хорошо питаться. — Ага. А ты как вообще?.. Леви зевает и чешет подбородок. Ему принесли стул с высокой спинкой — он благодарно кивает и опускается на сидушку. Тихо крякает: нога до сих пор болит. Изнашивается потихоньку. Плевать, восстановится. Обязательно восстановится. Ему еще воевать и воевать. За живых и за мертвых. Рано его в утиль списывать. Время идет. Капитан слушает тишину и робкие вбросы фраз. Почти клюет носом. Он не знает, сколько минут сгорело к моменту, когда Эрен собрал яйца в кулак: — Знаешь, я в последнее время бешеный какой-то. Кровь вскипает — и меня несет. Как остыну — жалею. Зоэ говорит, что это гормоны. Типа, у пацанов так бывает. У меня еще вся эта херня с превращениями. Влияние на организм не изучено и все такое… Гормоны! Леви разочарованно качает головой. Если Йегер продолжит нести псевдонаучную чушь, он ему язык вырвет. Капитан, конечно, и сам косой-кривой, когда дело касается женщин и тонких материй, но даже он понимает, что подобный бубнеж — херня из-под коня. Женщина (особенно маленькая) вряд ли ждет лекцию про буйный тестостерон и полный бурдюк слепой агрессии. — Но на деле я просто мудак. Леви одобрительно кивает. Другой разговор! Признай вину — получишь крепкую кирку, чтобы пробить толстый слой обиды и достучаться до сердца. Капитан закрепил мысль твердым кивком. Он тоже мудак, но еще не поздно исправить ситуацию. Пока живы — не поздно. — Не знаю, что на меня нашло. Ну, тогда. В старом штабе. Ты самый близкий мне человек. Моя сестра. Семья! А я веду себя как последнее дерьмо. — Эрен! — Шмыганье. — Правда, я виноват… Хватит. Слишком личное. Каждый имеет право на доверительный и близкий разговор. Леви поднимается (вновь тихонько крякает), идет в кабинет, но не к себе — к Эрвину. Попутно мнет бедро, сдавливает и отпускает, будто это убаюкает боль. Не помогает, но он все равно вгрызается в напряженные волокна жесткими пальцами. Капитан входит без стука. Смит на секунду переключает внимание и опять зарывается в бумаги, как жук-древоточец — в свежевыстроганную столешницу. Леви проводит здесь около двух часов: помогает с документами, слушает размышления командора, съедает предложенный батончик из безвкусных злаков, читает про новенькие экземпляры ружей. Взгляд цепляется за стеклянную статуэтку на столе. В прозрачном пласте застыли красные лепестки и толстые бурые нити. Аккуратная надпись «спасибо» расколота тремя трещинами и снова склеена слоем самого надежного клея, который нашелся у здешних мастеров. Леви сам искал его и бережно собирал крупные осколки воедино. Это он разбил — ему и чинить. Глупо тогда вышло…

×××

— Это че такое? — капитан кивнул на стеклянную безделушку и скрестил руки на груди. Он редко злился по-настоящему, но сегодня особенный день. Сегодня Леви узнал о предательстве человека, которому присягнул на верность. Перед ним он выскребал свое нутро и штабелями складывал трупы предателей. Тайком посвящал ему очередного заваленного титана. Верил в его великие идеи. Пачкался ради него хоть в крови, хоть в дерьме. А в ответ? — Одна девочка подарила мне это на площади. Не всегда же камни в рожу ловить, да? — Эрвин сделал паузу и вздохнул. — Кто-то до сих пор верит в нас. В наше дело. Это… греет. — В общем зале тогда поставь. В столовой. Да хоть в сортире. Чего у себя прячешь? Дети вон мрут. Десятками. А почести тебе? Капитан надеялся, что злость выветрится при быстрой езде, поэтому гнал Коня на обратном пути из старого штаба так, словно позади — двухметровые тараканы-людоеды. Но ветер только распалил ее. Превратил в пламенную ярость — бич всех мальчишек. Она заражает их и заставляет делать глупые вещи: орать, бить стекла, драться, издеваться над слабыми и всячески слать здравый смысл. Леви по душе ледяная ярость, когда инстинкты и разум работают в сцепке. Когда нет навязчивого желания разбить статуэтку о светлую башку Смита. Или башку — о статуэтку. — Я ждал вашего возвращения, чтобы… — Оставь себе, — перебил капитан. — Дети же у нас — это расходный материал, ну? Ты только приказ отдай. Они и на смерть пойдут, и под офицера лягут. Эрвин отложил перо и застыл с хмуро сведенными бровями. Леви играл желваками, сжимал и разжимал пальцы, пока его злость не сорвалась с цепей. Он плевал фразами, полными презрения. Отрекался от присяги. Грозился открутить светлую башку и насадить ее на ржавый штырь. Обещал вырезать на груди позорное «предатель», а язык бросить собакам на съедение. Но все это в пределах черепа. Разочарование и бессилие перло всепожирающей злобой из глубин измученной души, дохло по пути и оседало трупным ядом. Комом в горле, болью в голове, кислым привкусом предательства на языке. Чернело мраком под веками. Пряталось в остроте скул. Лицо Смита расплывалось — в пятнах проступали хищные черты Кенни, а дальше — рябые и пьяные рожи безымянной падали… — Какой. Приказ. Получила. Аккерман. — Леви… — Какой?! Грохот. Статуэтка раскололась. Леви застыл с отведенной рукой, медленно посмотрел на пол, а после — на кулак. Злоба собралась в пульсирующий импульс и вышла через тело. В голове прояснилось. Леви цыкнул и буркнул: «Склею». Припал коленями на половицы, повертел осколки в дрожащих пальцах. Помрачнел. — Леви, оставь. — Сказал же, склею. Отвали. Он собрал фрагменты, сжимая губы в бескровную линию. Поднялся с кряхтением, повернулся — и врезался в грудь Эрвина. Командор обнял его, по-отечески погладил по затылку. Пресек слабые попытки вырваться. — Помнишь ночь после грозы? Ты впустил меня в свое прошлое, а я дал слово, что никогда тебя не предам. Не обращу твою боль против тебя. Мы скрепили договор кровью и не только. — И ты на все насрал, — процедил Леви ему в грудину. — Неправда. Когда наша служба закончится, эти ребята займут наше место, чтобы сражаться. Армин станет моей силой и слабостью, а Микаса — твоей. Когда-нибудь она превзойдет тебя. Это естественный порядок вещей. Ты будешь гордиться ей, но отойдешь в тень, потому что твое время закончится. Хочешь ты этого или нет. — Допустим. Это все понятно. Непонятно, какого хрена ты мне это сразу не сказал? Зачем свои хитровыебанные загадки молодняку вбиваешь? Смит рассмеялся, глубоко и беззлобно. Выпустил капитана из прочных объятий. — Служебная деформация. Я человек — тоже ошибаюсь время от времени. И мелко, и по-крупному. — Вот и не суй свой клюв в чужие дела, — бросил Леви перед уходом и хлопнул дверью, потому что ему нужно было хоть как-то обозначить себя в этой запутанной истории. Он проиграл. Проиграл еще до того, как расцвела основная партия, и Эрвин в этом не виноват. Скидывать ответственность и искать виноватого каждый горазд, а вот заглянуть в зеркало… Дверь приоткрылась. — Блондинчик, — добавил капитан и отправился на поиски клея. Не все можно починить, но попытаться-то стóит?

×××

Время — ближе к полуночи. Робкий стук в дверь. Она открывается чуть погодя без единого скрипа. — Готова к разочарованию? — Готова к правде. Пауза. — Ты вольна уйти. Я не заставляю. — Знаю, но я останусь. Можно? Леви молча пропускает ее внутрь, а сам уходит вместе с полотенцем и запечатанным бруском мыла. Ночи все еще теплые — Микаса стягивает лишнюю одежду, остается в короткой хлопковой пижаме, подписанной на изнанке: «М. Аккерман». Все вокруг кажется сном — она безжалостно щипает себя за бедро. Останется синяк, но плевать, ведь все настоящее. Свежая хрустящая простыня, графин с водой на тумбе, командирские вещи, амуниция на крючке, керосинка возле аккуратно сложенных бумаг. Из приоткрытого окна тянет желанной прохладой. Ничего не предвещает душной, одинокой и полной кошмаров ночи. Когда Леви возвращается, Аккерман уже ждет его под простыней, как покорная собака, которой не уснуть без хозяйского присутствия. От него тянется ароматный шлейф чистоты и душистого мыла. Он без предупреждения гасит свет, поправляет штору, чтобы позволить лунным щупальцам забраться внутрь и частично осветить комнату. Наверное, все еще надеется, что Микаса сбежит среди ночи. Заботится, чтобы годный солдат не переломал ноги в темноте, когда будет нестись прочь от ужасного и разочаровывающего капитана. Дурак. Леви раздевается до трусов, аккуратно складывает вещи и садится на кровать, чтобы застыть сгорбленной птицей. — Обниматься, — тихо напоминает Аккерман. Темная птица плавно двигается, вздыхает и давит матрас с другой стороны. Прячет часть уставшего тела под простыней, вновь замирает, нелепо приподняв локоть. — Спасибо, — шепчет Микаса и осторожно встраивается в изрядно проржавевший механизм. Обнимает его, жмется, тяжело вздыхает. Сердце трепещет, толкает еще ближе к Леви. — Вы вкусно пахнете. Он наспех нюхает ее макушку и скупо отвечает: «Ты тоже». Аккерман не первый раз жмется к мужчине. Были времена, когда ее обнимал Жан, но эти времена остались в прошлом. Ее жизнь не единожды дробилась на «до» и «после». — Удобно? — Нормально, Аккерман. Засыпай. Завтра очередной дерьмовый день. Микаса по-ребячески дуется. Рисует на его груди бессвязные узоры, осторожно ерзает в поисках более удобной позы, тихонько фыркает. Капитан практически не реагирует: максимум — поднимает руку, чтобы после чужой возни снова опустить ее на теплое плечо. Зато реагирует его тело. Аккерман чует это. И вот, набравшись смелости, ее ладонь невесомо ползет ниже и замирает, как осторожный зверек. Шорох пальцев по коже кажется оглушительным в густой тишине, которую тревожат разве что звуки за окном и еле слышное перешептывание в животах. В детстве Армин называл это песней китов — это огромные существа, живущие в его атласе. Вновь шорох. Пауза. Волнение искрит внутри, заставляет задержать дыхание. Леви не реагирует, не препятствует — значит, можно? Зубы прихватывают мякоть нижней губы. Пальцы задевают мягкую дорожку волос, спотыкаются о кромку трусов. Ткань приятная на ощупь, малость влажная после мытья, и… — Руку убрала. Леви ошпарил ее голосом — Микаса отдернула ладонь. — Вы правда не хотите? — Хочу. Разве не очевидно? Прислушайся. — Капитан затихает. Внутренне усмехается, потому что Аккерман приподнялась и убрала прядь волос за ухо, чтобы лучше слышать. Вот бы его настоящие приказы так старательно исполняла. Он выжидает, а после серьезно шепчет: — Слышишь треск? Это мои трусы рвутся. Нить за нитью. Нить за нитью. — Тогда почему вы не позволяете мне трогать вас? — с прежней серьезностью спрашивает Микаса. Она откровенно пугается, потому что не в силах распознать его юмор. — Какая же ты бестолковая… Ладно, представь, что ты семнадцать лет ешь одну перловку, — говорит Леви, стараясь убаюкать ее своим голосом. — Каждый день. Только ее. Серьезно, Аккерман. Представь эту пресную размокшую дрянь. А потом тебе приносят горсть дикой земляники, о которой ты читала только в книгах. Люди, которые пробовали ее, слагали легенды о ее сладости. И вот ты берешь первую ягоду, пробуешь и… сходишь с ума от нового вкуса. Яркого такого. Настолько он охеренный. Невыносимо. — Так… — Представила? И что ты будешь делать? У тебя только одна горсть. Аккерман молчит секунду-другую и шепчет: — Я буду есть медленно. Очень медленно. Буду растягивать удо… а, я поняла, капитан. — Неужели. Так вот, я эту перловку ем больше тридцати лет. Сжалься над стариком и позволь ему насладиться вкусом без гребанной спешки. — Я вас поняла. Только… не делитесь ягодками с другими. Хорошо? Съешьте их сами. Леви клокочет — это похоже на гортанный смешок. — С тобой поделюсь. Так нормально будет? — Да, так будет хорошо! И вы… пожалуйста, не думайте обо мне плохо. Мне так хочется только с вами. И, ну, у меня такого, как у вас, нет же. Жуть любопытно! Потрогать. У меня внутри все переворачивается, особенно внизу живота. И руки сами тянутся… туда. У меня в мыслях нет ничего плохого. Это как… импульс. Это плохо? — Тшш. — Капитан глухо чистит забитое горло: от этих откровений у него внутри беснуются вороны. — С тобой все… как надо. И твои желания… нормальные. И ты вся такая… короче, я тоже хочу сделать все как надо. — Мне просто страшно не успеть. Страшно, что все оборвется в любую секунду… — А? Ты помирать собралась? — Нет! — Вот и живи. Это приказ. Выживи… и я покажу тебе член. Микаса прыскает, тычется носом в чужую подмышку и тихонько хрюкает. — Ладно, согласен. Так себе мотивация. — Это ужасно звучит, капитан. Ужасно! — А как говорить? Покажу тебе офицерскую письку? Не солидно. Я все же твой командир. Аккерман хихикает и жмется ближе. — Не смейся, бестолковая. — Леви крепче прижимает ее к себе. — Засыпай. Здесь ты в безопасности. … и он пытается.

×××

Капитан тормошит Микасу за час до подъема. Велит ей возвращаться в казарму и вызывается провести мимо дежурного, чтобы не возникло проблем. Она сонно трет глаза, зевает. Наспех одевается и послушно следует за ним наружу. Мятая, растрепанная и умиротворенная. Леви выныривает в смежную ветвь коридора, видит спящего дежурного и бесшумно отступает. Жестом говорит Аккерман: путь свободен, иди тихо. Она уходит не сразу — подходит к капитану, мгновение мнется и склоняется к виску. — Чтобы вы знали, капитан. Я не разочарована, — шепчет, зараза такая. Глаза блестят, на скулах — легкая печать румянца. — Вот ни капельки. — Ладно-ладно, — ворчит Леви в ответ и хлопает ее по бедру слабой дробью, точно подгоняет. — Ну, ступай. Осторожно там. Он провожает Микасу взглядом, привалившись плечом к каменной кладке. Руки привычно скрещены на груди, пальцы медленно барабанят рваный ритм по рукаву. В башке трещина, и именно там прячется преступная мысль. «Моя». Капитан спал как всегда скверно. Чуда не произошло, но он тоже не разочарован. Вины Аккерман нет: Леви привык перебиваться дремой в одиночестве. Привык, что по ночам его жрет мыслительная мошкара, а под постелью скребутся мертвые. Привык спать на диване или ютиться в старом кресле. Привык к пустоте, поэтому Микаса априори воспринималась чужеродным элементом. Она робко машет ему и скрывается из виду — капитан присаживается на край столешницы, пристально смотрит на дежурного. Раньше он бы плюнул и позволил ему маленькую вольность, но времена сейчас крайне паршивые. Кто знает, сколько еще предателей грызут сердце Разведки. Взгляд ртутных глаз жжет хлеще, чем пощечина. Дежурный сладко чмокает, сглатывает застоявшуюся слюну и мелко щурится. Секунда-две. Осознание. Грохот. — Виноват! — Тихо. Люди спят еще. — Леви наблюдает, как заспанный пацан суетливо встает и поднимает опрокинутый стул, как наспех трет ушибленный затылок. — График дежурств рядом? — Так точно, — громкий шепот. Кулак у сердца. — Впредь будете бдеть по двое. Сдвинь имена. В обед — ко мне на стол. Подпишу. — Есть, капитан. Капитан неспешно кочует к себе. Заправляет постель (смахивает длинный черный волос с подушки), греет воду, заваривает свежий чай. Пусть в голове колкий туман из-за бессонницы, ему сегодня непривычно спокойно. Хорошая ночь — он старается детально запомнить ее и сложить воспоминания в отсек доброй памяти. Аккерман во сне очаровательно-уязвимая. Не хладнокровная убийца титанов, не мрачный солдат с привилегиями, не лед и даже не приставучий клещ — женщина. Такими и должны быть женщины: расслабленными, забавными, светлыми. Без нужды раздвигать ноги, чтобы прокормиться помоями. Без нужды хвататься за клинки. Без застарелого ужаса перед завтрашним днем. Леви страшно любит женщин и боится причинить им вред: превратиться в безымянного ненавистного отца или одну из свиней, что захаживала к его матушке. Боится потерять контроль и обернуться животным, потому что Микаса его манит. Чудовищно манит. Сегодня капитан справился. Солнце не взорвалось, небо не рухнуло, трава не высохла. Наоборот. «Я не разочарована. Вот ни капельки». — Микаса зажгла для него факелы. И Леви благодарен ей за этот свет в своей кромешной тьме.

×××

Он небрежно рвет два стареньких лонгслива по шву в разных местах, складывает в сумку. Рядом кладет плитку шоколада с мелко дроблеными орешками и книгу из библиотеки Эрвина «Вторая жизнь Марó». Добавляет пухлую свежесшитую тетрадь, сладкие яблоки и запечатанное письмо. Покупает белые цветы на местном рынке и вызывает кэб, чтобы доехать до нужного дома. — Господин Рал, — Леви кивает и входит внутрь. — Завтра вам доставят… устройство для Петры. Примете? — А как же. Я теперь часто бываю дома. Мне надо за дочкой присматривать. Он старается не замечать осуждение в глазах несчастного отца, чью дочь не сберегли ни солдаты, ни командир. Особенно командир. Леви до сих пор не знает, правильно ли поступил, когда нес ее — переломанную и верную до безумия девочку — на горбу и повторял единственную просьбу: «Только не отпускай меня». А она, глупая, улыбалась кровавыми губами и тратила силы на сбитый шепот: «Я держусь, держусь». Радуется ли она такой жизни теперь? — Я зайду. Она не спит? — Не сплю, заходите, капитан! — бодрый оклик по ту сторону двери. Капитан входит в смежную комнату, которую оборудовали в качестве спальни для Петры. — Здравствуй, милая. Время пить чай. Пока она нюхает цветы и прячет румянец (и заживающие ссадины) под отросшими волосами, он берет ее на руки и осторожно сажает в кресло. Рядом стоит продолговатый стол, заваленный книгами, пряжей и сухими цветами. Леви сам заваривает чай и ставит цветы в вазочку. Поправляет плед на безжизненных бедрах. Сухо рассказывает новости, опуская грядущие замыслы командора и план по спецоперациям. Они вместе пьют чай. Петра скрупулезно подбирает нитки и подшивает одежду капитана («Подлатаешь? Только твоим золотым рукам и доверяю»), а он — мысленно дырявит себя тупыми спицами. Тупые, чтобы сделать больнее. Перекрыть старые шрамы новыми. Вот так наплевательски. И жаль, что Рал не в силах залатать эти дыры. — Завтра к Гюнтеру заскочу. Передать что-нибудь? Петра мрачнеет и копошится в стопке с бумагами, пока не вытаскивает сложенный вчетверо листок с мокрыми пятнами. Леви не надо читать все, чтобы понять суть послания. Не надо расшифровывать нервный почерк и муть редких клякс. Он возвращает листок, молчит минуту-другую и достает из сумки оставшиеся подарки. — Вот тебе витамины. Это шоколад от командора, сама ешь, ни с кем не делись, даже если мордаха пупырьями покроется. Поняла? — Петра кивает с грустной улыбкой, тихонько шмыгает. — Так, а тут у нас книга. Я хотел разодрать ее на макулатуру для розжига костров, но мелкие из бывшего 104-го настояли на передаче тебе. Спасешь книжонку? — Вновь кивок. — Это вот письмо тебе весь наш корпус подписал. Всякие пожелания доброго здравия и прочая чушь. А это… гм, для твоих записей. Знаю, что ты выдумщица та еще. Истории всякие сочиняешь. Каракули рисуешь. Пусть все тут будет, а я потом тоже погляжу, если ты не против. — Конечно, капитан. — Да просто по имени зови. Какой я тебе сейчас капитан? — Самый настоящий… вы не задерживайтесь у меня. Знаю, что дел много. Я вовсе не обижаюсь, правда. Все понимаю. Спасибо вам и за визит, и за подарки… — Держись, милая. — Леви встает позади нее, кладет ладони на поникшие плечи и мягко целует в макушку. — Я еще зайду, как поспокойнее станет. Проведаю тебя. Ты только не сдавайся, ладно? Кто же мне еще так годно зашьет дырки? Петра тихо смеется и гладит его холодные ладони. Машет на прощание и вдруг меняется в лице: — Капитан, будьте, пожалуйста, осторожнее. Мне сегодня приснился очень-очень дурной сон, — шепчет она и прижимает пальцы к груди, словно сжимает несуществующий оберег от зла. — Там люди ели людей… И командор Эрвин пусть будет вдвойне осторожным. Нет, втройне. Хорошо? — Ладно. Прикую его цепями к решетке. До встречи, Петра. На обратном пути Леви пытается выбросить из головы все реальные и вымышленные трагедии, чтобы прожорливая мигрень хоть немного разжала зубы. Не получается. Мигрень отступает сама, когда в окрестностях штаба (как обухом по голове) звучит страшное послание. Титаны прорвали «Розу».

×××

Леви остается в тени. Бродит за Ханджи, караулит молчаливого пастора, сопровождает отряд до Эрмиха, чистит револьвер и раздает напутствия резко повзрослевшим детям. — Микаса, твоя задача — защищать Эрена. Любой ценой, кроме своей жизни. Потому что если умрешь — умрет и Эрен. Это взаимосвязано. Поняла? Твердый кивок. — Ладно, здесь наши пути расходятся. Удачи, Ханджи, и всем вам. Леви снова уходит в тень по приказу Эрвина. Не из-за травмы: при желании на нее можно наплевать на денек-другой, закинувшись горькими пилюлями. Для безопасности людей. Кто-то должен остаться здесь. Кто-то, кто сможет дать отпор, если поблизости засел еще один предатель. Военная полиция, конечно, искренне желает нюхнуть настоящего боевого пороха (точнее, смачной вони из титаньей пасти), но… Леви считает, что после придется долго отстирывать штаны. Когда взмыленные разведчики докладывают о битве с Бронированным и Колоссальным титанами, сердце Леви пропускает дюжину ударов. Там Ханджи, ребята из 104-го, Микаса… — Одного не пущу, — цедит он. — Я не один, — отрезает Эрвин. Позади него люди, присягнувшие королю и Разведке. — Ты нужен здесь, Леви. Не спорь. — Ладно, понял. Тогда береги жопу. Леви хмурится, осматривает отряд и манит к себе Кирштейна. Врезается пальцами в напряженное плечо. — Присматривай за Аккерман. Защищай ее. Она второй по важности козырь человечества после Эрена. Это понятно? — Яснее ясного, капитан. Микаса отныне под моей защитой. Ни один волос… да понял я, понял. Не смотрите на меня так. Буду защищать! — Кулак у сердца. — Молодец. Липкие минуты тянутся бесконечно долго. Леви неспокойно, но внешне он — оплот спокойствия. Его дело — быть на передовой, рубить плоть, следить за выжившими солдатами и (по возможности) отсрочить их смерти. На день или два — плевать, главное, отсрочить. Позади него — толпа мертвецов. Их ряды стремительно полнятся: к павшим присоединились Микки, Нанаба и другие талантливые и достойные ребята, но Леви не чувствует горечи. Не сейчас. Сейчас — пусто. Пиксис делится запасами пойла — он отказывается, потому что не сможет забыться. Это его проклятие. Выжившие возвращаются под утро. Грязные, разбитые, наспех перевязанные. Леви сглатывает кислую слюну. Взгляд шарится по рядам потухших лиц, считает жертвы, ищет-ищет, помечает. — Вижу, жопу ты сберег, — цедит Леви, глядя на пустой окровавленный рукав Эрвина. Тихий и скользкий ужас ползет червями вдоль позвоночника. — С возвращением. — Капитан Леви, капитан! Мы выжили, выжили. Я чуть не умерла раз сто, но… — щебечет растрепанная Браус и машет ему рукой. У нее засохшие пыльные дорожки слез на лице. — Капитан, вы же дадите мне увольнительную? Мне нужно к мистеру Шульцу, понимаете? Вы же отпустите? — Отпущу, маленькая, — кивает Леви. — Конечно отпущу. А сейчас — мыться, к доктору, хавать и отдыхать… Микаса, иди сюда. — Капитан? — Аккерман отходит от Эрена и встает рядом. Она еле живая от усталости, как и все выжившие. Адреналин иссякает, норовит уложить непутевых детей штабелями прямо на мостовой. — Мы вернулись, капитан. Вернулись. — Да, я вижу. Я горжусь вами, ребятки, — шепчет Леви всякие сентиментальные глупости, потому что в горле кружится неприятная правда. Он переходит на шепот: — Микаса, отговори Сашу от увольнительной. Поняла? Отговори. — Но почему? Она всю дорогу мечтала обнять его, понимаете? Она его… — Я знаю, — режет Леви и крепче сжимает ее локоть. — Некого там обнимать уже. Гюнтер повесился.