Огниво изо льда

              Страшный день. Тоскливый вечер. Воздух горький от лекарств и соленый от молчаливого траура. Холодно: в штаб вернулись мертвые. Они мечутся по углам, бродят среди живых, касаются их. Не понимают что произошло. Ждут приказов и миску горячей, обжигающей язык похлебки. Маются, пока один из погибших командиров (сейчас на посту, должно быть, Мик Закариас) не уведет их в строй к остальным. На ту сторону. Леви сидит у постели Эрвина и косится на пустой рукав, пережатый крупной прищепкой. Мысленно крошит тварей на салат, заправляет шипящей жижей, меняет негодные клинки и вновь режет-режет. Пальцы мелко дергаются. Ему мало. Ему горько, потому что все бессмысленно. Никакая кровавая жатва не вернет командору целостность. Настало время калек. Увечья лезут наружу, теперь их не скроешь за гранитным лицом. Этой рукой Эрвин отсылал молодняк на смерть, брал на себя ответственность (пока другие прятались за стенами) и делился пламенем своего сердца. А теперь она вязнет где-то там в розовой блевотине. — Ладно, спи, бедолага. Леви оставляет тетрадку со стихами на тумбочке — жаль, что в закромах Разведки не завалялась даже паршивенькая книга заклинаний. Сейчас нет нужды кормить Эрвина рифмой. Не услышит, ведь ему вкололи лошадиную дозу препаратов. Леви бродит по опустевшему штабу, настраивается на дремоту. Сегодня всем нужно время отдохнуть, переварить и осознать минувшие события, чтобы завтра состряпать годный план. Или подобие плана. Разведка подбирается к разгадке кошмарной головоломки — ей нужен вектор. Стержень. И много-много везения. Пора спать. Выжившие накормлены, вымыты, перевязаны и распределены по койкам. Дежурные на постах. Время близится к полуночи. Осталось допить остывший чай, завалиться на брюзжащий диван и выпасть из реальности на часок-другой. Шорох. Кто-то скребется за дверью или Леви кажется? Он сует ладонь под стол, идет на шум. Времена нынче особенно неспокойные, поэтому нечего ножу пылиться в стареньком футляре. — Ты? — Лезвие ныряет между древесными волокнами и застревает там, так и не напившись крови предателей. К лучшему? В узком проеме виднеется растрепанная Микаса, окруженная дивным коконом из спирта или другой ядерной байды. Спрашивать, почему она трется у офицерской двери среди ночи, нет смысла. Это почти традиция. — Где ты умудрилась так нализаться? Тобой можно посуду обеззараживать и всякое такое. — Этот… пристал ко мне. Не пускал сюда. Индюк! — И правильно делал. — Леви жестом дает отбой караульному, застывшему в коридоре. — Ей можно. Это моя прожэте. Иди-иди. — Про-те-же, — цедит Микаса и грозит указательным пальцем. — Да хоть прокаженная, — ворчит Леви и закрывает дверь. Рукоять ножа вздрагивает. — Как ты мне объяснишь нарушение внутреннего порядка и кражу спиртного? Микаса вздыхает и зарывается носом в пропахший шарф. «Мы не крали, у Саши настойка была. Из деревни», — бубнит и садится на пол. Жмется спиной к стене, подтягивает ноги, обнимает колени. Раз — и закрылась. — Саша плакала. Сильно. Ну, из-за мистера Шульца. И пила. Ей стало страшно. Щелк! И она погасла как будто. А потом стало страшно мне. И вот… больно очень. Тут, — она мнет пижаму на груди, царапает кожу сквозь ткань. — А когда пьешь, не так больно. Не так страшно. Вот почему мистер Ханнес выпивал… он нас спас, знаете? Опять. Как тогда, в детстве. Когда пала Сигансина. Только на этот раз он не испугался. И погиб. Лучше бы он боялся дальше! Леви молчит, давится пустотой в глотке. Ситуация паршивая, поэтому все слова прозвучат убого и бессмысленно. Он морщит губы и нос, будто сдерживая чихание, и крепко сжимает переносицу. Делает шаг, два. С кряхтением садится на корточки, молча ищет подсказки в складках одежды, тенях, углах. Не находит — действует как командир: — Так, план такой. Я налью тебе попить, а когда перестанешь хлюпать носом — накажу, но страдать ты будешь не одна. Классно? Классно. Потом пойдешь баиньки. — С вами? — Вот еще, — фыркает Леви и осторожно цепляет влажное запястье, тянет за собой. — В казарму. Будь добра, не сиди на полу. Вставай. Когда Микаса забирается на диван, он добавляет подобие кипятка в свою чашку: нет времени полноценно греть воду и заваривать свежий чай. Ничего, переживет. Звучит емкое: «Пей», и вот — Аккерман уже закутана в покрывало. Леви делает мысленную зарубку разориться на добротный плед. Все лучше, чем топорные покрывала из местных запасов. Поить теплой водой и заворачивать в приемлемое тряпье — метод из арсенала матушки. Когда сыну было плохо, Кушель пела колыбельные, мычала нежную белиберду и пыталась согреть его. Изнутри и снаружи. Леви осознанно повторяет все это, кроме песни, потому что не понимает, чем может помочь сейчас. И нужна ли вообще его помощь? — Спасибо, — шепчет Микаса и пьет чай мелкими глотками. Глаза опухшие, к щеке прилипла желтоватая дрянь, похожая на дробленую пыльцу, губы искусаны сильнее обычного, в черных прядях видны травинки. Приглушенный свет лишь усугубляет картину, рождает больше уродливых теней. — Ладно. Леви достает свежий платок, наспех вытирает заплаканное лицо. Дает высморкаться, а сам садится рядом и беззвучно барабанит пальцами по подлокотнику. Тишина глушит, заставляет нервничать и искать способы ее заполнить. Иначе все заполнят мысли и мертвые. Тихий стук — это пустая чашка отставлена в сторону. Шуршание — это уже Аккерман вошкается. Она сворачивается робким цветком на диване и кладет голову на бедро капитана. Это не кажется наглостью или слабостью. Это считывается как просьба «не прогонять». Просьба «остаться рядом». Леви разрешит, но ненадолго: нет времени на чувства. И тут до безобразия простой вопрос впивается раскаленной иглой под ноготь: «А когда оно появится-то?» Нет времени горевать и оплакивать погибших. Отключи эмоции, иначе тоже помрешь. Потом, все потом. Не сейчас. Сейчас — сражайся. После будет время…. … но это подходящее «время» никогда не наступает. Все эти обещания — ловушка. Хождение по кругу бесконечного непрожитого горя. Леви трет кожу над бровью указательным и средним пальцами, хмурится. Сжимает кулак, а после опускает уже расслабленную ладонь на доверенную ему голову. Осторожно убирает волосы за ухо, чтобы не липли к лицу. Смахивает на пол мягкий зеленый стебелек и возвращает теплую ладонь на прежнее место. Вопрос: «Где ты шлялась, позволь узнать?» остается невысказанным. Вскоре Микаса перестает шмыгать и окончательно затихает. Рисует бессвязные узоры на его коленной чашечке, словно человечество все еще не придумало бумагу. Леви терпит. После пятой волны чертовых мурашек подает голос: — Не спи. Сейчас топай в душ. И Браус прихвати. Потом спать, поняла? Я проверю. — Вы забыли про наказание, — бормочет разморенная Аккерман. — Не забыл. Душ должен быть холодным. — Поняла… Микаса копошится: встает, аккуратно складывает покрывало на сидушке, поправляет волосы и пижаму. Благодарит за чай и покорно плетется в сторону двери. Леви окликает ее на пороге: — И еще кое-что. Завтра в пять утра быть здесь. Без опозданий. Не забудь про Браус, и чтобы обе свежие были, без похмелья. Узнаю, что продолжили бухать — уши надеру. Все, иди. Завтра едем. — Едем? — Она хмурится. Темные нити волос липнут к губам, а пальцы сжимают льняной ворот. — Куда едем? — Как куда? Горевать. И бояться.

×××

Леви дремал около двух часов. Вошь дурости не только цапнула его за зад, но и принесла ворох хлопот спозаранку. Он отправил срочное письмо, разбудил Мельду, пробрался в лабораторию Ханджи, подкупил нескольких солдат. Перед отъездом заглянул к Эрвину и нашептал ему свой нехитрый план. Предупредил Пиксиса, который задержался в штабе, чтобы обсудить насущные дела. И в конце концов похитил парочку девчонок и Йегера. Не жизнь — сказка. Солнце уже встало, когда на горизонте показалась замшелая стена старого замка.

×××

— Эрен, закрывай ворота. Делаем дела в темпе, нам сегодня еще возвращаться. И лошадей не забудь напоить. Завтрак через полчаса, встречаемся возле кухни. А пока — свободны. Леви слезает с жеребца и привычно осматривается. Здесь все именно так, как они оставили в прошлый раз, разве что мертвецов прибавилось. Хорошее тогда было время, спокойное — и так бессовестно потраченное. Столько всего не сделано, не прожито… — Хорошее было время, — вторит Петра его мыслям. Глаза сияют, руки мнут скомканный подол длинной зеленой юбки. — Я часто вспоминаю нашу жизнь здесь. Когда выходишь из строя, остается только память и сны. Воспоминания об этом месте — мои любимые. — Она вдруг замолкает и опускает взгляд на лошадиную гриву. Шепчет: — Большое спасибо вам, капитан, что вытащили меня. Я вновь почувствовала себя разведчиком. В седле, в строю. Мне даже показалось, что Оруо ехал по правую руку и вновь прикусил язык из-за своей вечной болтовни… — А Гюнтер закатил глаза, ага. Когда обратно поедем, дам тебе порулить. Моя конина, конечно, бедовая и не привыкла к чужим рукам, но… ничего, переживет. Я же рядом. Так… — Леви мысленно прикинул, как ему переместить Петру к себе на руки. — Давай я… ага, просто крепко держись. Вот так. Молодец. Давай-ка с тобой похозяйничаем. Он прижимает ее к себе (совсем пушинка!), бережно несет к обеденному столу, где отряд часто трапезничал на свежем воздухе, и усаживает на скамью. На столешнице до сих пор шрамы от ножей и надписи чернилами по типу: «Кирштейн, тпру-у!» — это молодые баловались от скуки. Леви трогает щербатую гладь, но в мыслях (на удивление) не желание все исправить, а принятие и светлая печаль. — Микаса, милая, будь добра, поставь чайник. — Слушаюсь, капитан, — звучит позади. — Саша, принеси несколько покрывал для пикника и расстели на площадке возле кухни. Хорошо? — Есть! Леви тем временем разгружает седельные сумки. Там жестянка чая, еще теплый сверток с булочками, сыр, печеная картошка и кусочки моркови для лошадей. Он несет все добро на кухню, где хозяйничает Аккерман. Пока она молча раскладывает еду, он находит пузатый стеклянный чайник со встроенным ситечком и щедро сыпет туда ароматные листья с кубиками сушеных ягод. К завтраку все собираются в обозначенном месте, хаотично рассаживаются и без аппетита жуют хлеб. Запивают чаем. Они не понимают цели приезда, не понимают приказа капитана собраться именно здесь, а не среди деревьев на сочной траве. Да и неподходящее время для пикника-то. В штабе вон однорукий командор и прочие прелести смертоносных вылазок. Некогда ведь созерцать красоту и гонять чаи. Леви поднимается со стула (нога уже почти не беспокоит), достает из кармана перо с баночкой. В ней белые чернила на основе церуссы. Он прочищает горло, потому что не знает, как правильно начать: не привык толкать подобные речи. Он не шибко говорливый в отличие от Эрвина или Ханджи, но чувствует, что обязан поддержать ребят. Как сумеет. — Я заметил, что вам тяжелее всего дались потери с последней вылазки. Это… нормально и ожидаемо. Вы живые. Было бы странно, будь вам плевать на это. Но вот мертвым-то уже все равно. Они, — Леви тихо щелкает пальцами в попытке подобрать нужные слова, — переходят на другой уровень существования. Не чувствуют боли, не чувствуют бремени тела, но все еще оберегают близких, друзей, камрадов. — Он делает паузу, чтобы заглянуть каждому в глаза. Они ответно прикованы к нему. Это глаза постаревших детей. — Они продолжают нести службу. Обретают истинные крылья свободы. Так это вижу я. Так я это себе объясняю, иначе можно свихнуться от горя, вины и бессилия. Особенно ночью, когда все это дерьмо почему-то обостряется. Знакомо? В ответ — сбивчивые кивки и глаза на мокром месте у всех, кроме Микасы. Леви трет бровь, быстро облизывает пересохшие губы. Надо продолжать. — Иногда ситуация настолько хреновая, что после всего удивляешься, как ты выжил. Как улизнул от смерти. Фарт? Да, само собой. Мастерство? Куда же без него. Однако я верю, что мне помогли те, кто пал в бою и кто живет в моей памяти. Некоторые… связи куда крепче других. И это тоже нормально. Как и забывать. Леви отвинчивает крышку, макает очин в белые чернила и пишет на каменной кладке имена: «Матушка Кушель Сестренка Изабель Магнолия Друг Фарлан Черч». — От смерти больше всего страдают живые, — говорит он не оборачиваясь. Закрывает глаза, под веками малось печет от недостатка сна. Касается ладонью стены, пробуждая старые воспоминания и {такую роскошь для него) сожаления. — Мы все еще чувствуем. Мы все еще заперты в этом теле, в этом… мире. Мы тоскуем по тому, что больше никогда не сможем услышать их голос, смех. Не сможем ущипнуть за нос или помечтать под луной. Не увидим, как они стареют вместе с нами. Как набивают рот лесными ягодами. Как хмурятся, когда разжевывают горькую таблетку. Леви меняет чернильницу на чай и булочку, режет ее надвое, кладет несколько ломтиков сыра. Опускается на пол, приваливается спиной к кустарному кенотафу и смотрит на беспечную зелень. Делиться бредовыми гипотезами непривычно, но Леви не жалеет. Он честен. — Мы тоже когда-то умрем и будем оберегать своих. До тех пор, пока о нас помнят. А когда больше не останется памяти, мы переродимся в другом месте и начнем новый цикл. Забудем все. Начнем заново. И наконец-то обретем свой покой. — Капитан вновь смотрит на подопечных, перехватывает их взгляды, как птицы — мошек. — А сейчас надо жить дальше. Бороться. Помнить. Ведь они тоже живут с нами, наблюдают, по-своему радуются, грустят, смеются дурацким шуткам. По-своему продолжают жить. В наших сердцах. Он замолкает, вложив в черепные коробки новую пищу для размышлений. Ребята неторопливо переваривают ее вместе с завтраком. Эрен первым берет чернила и выводит «Ханнес». Рассказывает, каким смелым человеком он был. Он пишет имена родителей и павших ребят из 104: Том, Мина Каролина, Ханна, Франц, Милиус, Нак, Марко… Тихонько звучат истории из прошлого, корзина с булочками пустеет, а воздух теряет былое напряжение. Стена продолжает обрастать памятью о людях. Саша плетет венки из цветов и складывает их на пол. Она кладет рядом дудочку, вырезанную Гюнтером, и улыбаясь вытирает покрасневшие глаза. Петра рвет зеленый подол на несколько лоскутов, аккуратно связывает венки вместе. У них сейчас нет вещей и нашивок погибших, нет тел, чтобы похоронить их как полагается, но есть горячие сердца и воспоминания. Разве этого недостаточно? — Ладно, ребята, закругляемся, — командует Леви. — Служба зовет. Он не ждет никакой реакции, поэтому двойные объятья сбивают его с толку. Саша и Эрен, как два благодарных клеща, молча стискивают его с секундным опозданием. Субординация в который раз летит псу под хвост, а вместе с ней — одна бронепластина с командирского сердца.

×××

— Значит, люди, — говорит Леви, когда они остаются с Эрвином наедине. — Получается, я все это время убивал… людей? По сути то самое человечество, за которое сражаюсь? — Я не знаю, Леви. — Смит трет лицо уцелевшей ладонью, елозит по светлой щетине. — В холке никого нет как у разумных титанов по типу Эрена. Сейчас они явно не люди. Они пожирают людей, но не для питания. У них другая цель. — Либо ее нет, и они тупо прожорливые как козы. В любом случае получается дерьмо. — Да. — Эрвин хмурится. — Получается дерьмо, потому что нам необходимо их истреблять, иначе погибнем сами. Либо будем навечно замурованы за стенами. В ловушке. — Не с такими сраными воротами. И уродом в стене. А я-то наивно полагал, что этот мир уже не станет безумнее. — Леви допивает остывший чай и поднимается. — Ладно, будем решать проблемы порционно, а сейчас я принесу бритву. Пора привести тебя в порядок. — Может, сделаешь одолжение и сразу полоснешь по горлу? — Не дождешься. Нам с тобой еще воевать и воевать, Блондинчик.