Opening Sequence

      Минхо ненавидел Америку. Ему не нравилась культура, он не любил то, как люди разговаривают, ему сложно давался английский язык, и корейский акцент не уходил даже спустя несколько лет после переезда.              Родители, однако, его не спрашивали, что ему нравится. Матери предложили хорошую должность, дали визу, они собрались всей семьёй и переехали, потому что так надо. Почему так надо — никто не понимал, но и не спрашивали.       Минхо тоже не спрашивали, как ему будет на новом месте, просто перевезли, выделили комнату в новом доме — прямо американская мечта с белым заборчиком — и засунули в школу, которую он ненавидел, сказав учиться, а как только совершеннолетним станет — пусть делает что хочет: хоть обратно в Корею возвращается, хоть продолжает жить на их шее. Про шею, конечно, в шутку было сказано, но он часто напоминал об этом матери, когда та урезала деньги на карманные расходы.       Минхо ненавидел школу по двум причинам: ему тяжело было учиться из-за сложности с языком и ему не с кем было общаться. Общаться не с кем было не только из-за языкового барьера — за последние несколько лет, проведённых здесь, он уже успел выучить язык на достаточный уровень для непринуждённого общения со сверстниками. Но, как это часто бывает, встречают по одёжке и мнение своё редко меняют. Ли встретили как корейца, не знающего английский, — о чём с таким разговаривать? Поэтому с американскими школьниками он общаться не мог — не приняли, даже спустя несколько попыток в дружбу, как здесь это называют. Минхо не считал это дружбой, но его никто и не спрашивал. Корейские школьники, учащиеся в этой — интернациональной — школе, тоже не горели желанием общаться с ним. Те, кто здесь давно, уже обзавелись американскими друзьями — это же так клёво, до невозможности просто, — и если бы начали общаться с таким, как Минхо, потеряли бы свой статус, возможно, или ещё по какой-то неведомой ему причине оставались бы на расстоянии пушечного выстрела. А те, кто здесь недавно, просекли какую-то непонятую парнем фишку и тоже нацелились на общение не с иностранцами.       Почему все так хотели общаться и дружить с американцами, Ли не понял ни через год проживания в этой стране, ни через пять лет. Порой казалось, что сколько он тут ни проживёт, так и не сможет понять. Сам он хотел дружить лишь с одним человеком — Хан Джисоном.       Джисон был… Ох, он был классным. Он был общительным, весёлым, умел поддержать любой разговор, клёво шутил. Он приезжал в школу на скейте, а не на машине, как большинство здесь — как сам Минхо, — и не считал себя белой вороной из-за этого. У него были тёмные вьющиеся из-за калифорнийской влажности волосы, загорелая медовая кожа, которая выглядела очень мягкой, и большие глаза, в которых плясали озорные огоньки. Джисон ходил в тай-дай футболках, каждый раз в разных, словно у него был нескончаемый запас, широких чёрных джинсах с контрастными швами и конверсах с часто незавязанными шнурками. Хан сидел в столовой за столом с баскетболистами, хоть и не являлся частью команды, и хорошо владел английским языком. А ещё Джисон помог Минхо в его первый день, подсказал, в какой кабинет ему нужно, где его шкафчик, и сказал это всё на корейском, чему Минхо был сильно удивлён и благодарен.       А потом всё закончилось. Джисон как будто забыл о его существовании, проходил в коридорах мимо, даже не скосив глаза ни разу, а Ли и не пытался навязаться. Потому что Хан был классным, а Минхо считал дни до окончания школы, чтобы вернуться домой, в Корею.       И, ну, в этом не было ничего такого, правда. Минхо понимал. У Джисона уже был свой круг общения, у него были друзья, люди, с которыми он мог пообщаться и которым мог выговориться. Ли в этот круг не входил, да и что он мог предложить Джисону? Неловкое общение на английском? Нормальное общение на корейском, который Хану даром не сдался? Минхо просто не видел причин, почему Джисон мог бы — хотел бы — общаться с таким, как он. С таким социально неловким, не умеющим нормально разговаривать на английском, не шибко умным, неуклюжим, как он. И что, что Минхо вообще-то был хорошим другом, который и поддержит, и поможет, и в трудную минуту не оставит? Это всё узнаётся потом, спустя какое-то время. Встречают всё равно по одёжке. А «по одёжке» Ли не был тем, с кем хотелось бы дружить.       Минхо был тем, с кем можно переброситься парой слов, пока стоишь в очереди в столовке, тем, у кого можно попросить списать на перемене перед уроком, но никак не тем, кому хочется заглянуть в душу.              В душу к Джисону хотелось заглянуть. Расчехлить, расковырять, порыться и узнать его мысли, страхи и надежды. Потому что Минхо знал: самые весёлые люди носят самые тёмные мысли.       И Ли смирился. Он не возлагал больших надежд на общение, ему было даже комфортно в коконе одиночества — не приходилось заботиться и не было расстройств от разрушенных планов. Он всегда полагался только на себя, строил планы только с собой, проводил время только с собой. Привык. Начал находить удовольствие в одиночестве.       Вот и сейчас, Минхо было привычно с подносом направляться к небольшому столу около окна в столовой. Тут было красиво и уютно — никто не жужжал на ухо, как за столом спортивной команды, на который он часто смотрел, чтобы увидеть новую футболку Джисона, можно было спокойно пообедать и уйти в свои мысли, пока смотришь на широко раскинувшее свои ветви дерево за окном, листочки которого мягко колыхал весенний ветерок. На улице, должно быть, сейчас очень хорошо. Ещё нет знойной жары, но ветер уже не холодный, ласковый. Сейчас бы уйти с последнего урока, сесть в машину и доехать до океана, чтобы посидеть там в тишине под звук прибоя, а не в душной столовой под гомон подростков.       Но Минхо всё же идёт на последний урок. Сидит, уткнувшись в себя, думает о чём-то — о чём и не помнит, когда выходит из кабинета. И в машине, даже не заводя двигатель, сидит ещё с полчаса, листая ленту тиктока.       Он пригрелся, словно кот, под солнечными лучами, которые нещадно палят через лобовое стекло, разнежился, и тело наполнила лень. Тот её вид, когда хочется лечь спать на полчасика, когда мышцы словно каменные и отказываются функционировать. Ему вообще-то действительно не мешало бы поспать, потому что двухчасовой сон мало походит на здоровый, но он правда не мог остановиться, пока не дочитал бы ту книгу. Книгу дочитывал тогда, а жалеет сейчас, потому что разморённое теплом тело отказывается сделать последний рывок, чтобы доехать до дома и поспать уже там.       Он и сам не замечает, как проваливается в поверхностный сон. Вроде только прикрыл глаза, а за окном уже закат.       Ли слышит стук и поворачивает голову на звук, не сразу понимая, откуда он исходит.       Слева от него, около машины, стоит ссутулившийся Джисон и неловко теребит футболку пальцами. Минхо быстро опускает стекло, хмурясь, и, не подумав, спрашивает:       — У тебя всё хорошо?       Хан хмурится, глупо моргая пару раз, и кивает. А потом мотает головой из стороны в сторону так быстро, что Минхо начинает переживать за сохранность его шеи.       — Я ногу подвернул, а родители не смогут приехать. Можешь подвезти меня? — поднимает большие глаза на Ли и смотрит прямо на него, а ощущение, что в саму душу. — Пожалуйста, Минхо.       — Садись, — кивает на пассажирское сидение Ли и тянется к замку зажигания, чтобы завести двигатель.              — Извини, что разбудил, — говорит Джисон, когда плюхается на сидение рядом, и шипит, подтягивая ногу в салон.       — Может, отвезти тебя в больницу? Кажется, что-то серьёзное, — хмурится Минхо, смотря на припухшую лодыжку. — Уже отёк появился, как бы не вывих.       Хан отмахивается и бормочет смущённо:       — Ничего серьёзного, обычное растяжение. Перевяжу эластичным бинтом, оставлю в покое на пару дней и пройдёт.              — Ты уверен?       — Да, не парься.       Минхо поджимает губы и кивает. Был бы Джисон его другом, он бы настоял хотя бы на осмотре врача, не говоря уже о рентгене. Но Джисон не его друг, он даже не его знакомый, чтобы слушать непрошенные советы, поэтому Ли замолкает и выезжает с парковки.       Хан называет свой адрес и отворачивается к окну, а Минхо понимает, что живёт на соседней улице.       — И часто у тебя так? — спрашивает он, чтобы разбавить неловкую тишину, и кидает мимолётный взгляд на Джисона.       — Что? Растяжения?              — Да.       — Ну знаешь… — тянет Хан, а Минхо уже готов извиниться, потому что вообще-то это не его дело. Но Джисон не выглядит рассерженным или обиженным, он затихает в раздумьях, чтобы потом продолжить и ответить на вопрос, — не то чтобы часто. Раньше бывало чаще, когда ещё только учился на скейте кататься. Там и растяжения были, и синяки, и ссадины. Один раз вообще руку сломал, когда неудачно упал, и ещё месяц в гипсе ходил, потому что кости долго срастались.       Ли кивает, и в салоне снова появляется тишина до момента, пока Минхо не заворачивает на улицу Джисона.       — Спасибо, что подвёз. Не знаю, как бы я доковылял до дома с этой болью, — посмеивается он и тянется руками к скейту, лежащему у него в ногах.       — Знаешь, мой папа мог бы посмотреть твою лодыжку. Он не медик, ну точнее, заканчивал мед, но не практикующий, просто лекции читает в университете, но, возможно, это лучше, чем оставлять всё на самотёк?       Минхо кусает губу и уже готов настучать себе по шапке. Он не знает, почему сказал это, он даже успел забыть, что отец медицинский заканчивал, но почему-то очень волновался. И это точно никак не связано с тем, что последние пять лет он мечтал подружиться с Джисоном, а последние два — с того момента, когда после каникул Хан вернулся в школу выросшим и слегка подкаченным — пускал слюни на него, мечтая о его руках на своём теле. Потому что был бы на месте Джисона кто другой — тоже предложил бы. Это просто черта Минхо — доброта, как говорила мама, желание помочь, потому что от него не убудет, как считал он сам.       — О, — удивляется Хан. — Я был бы благодарен, но не хочу напрягать тебя или твоих родителей.       — Брось, никаких проблем. Это ненадолго, и я отвезу тебя потом обратно. Тем более, это недалеко, я живу на соседней улице.       — Спасибо, — кивает Джисон, принимая предложение.