Ничего личного

      за три месяца ты ни разу не спросил       о моём лице       почему       спроси меня       спроси что со мной стало       «Почему ты никогда не спрашивал, ублюдок? Почему мы делаем вид, что никогда раньше не встречались? Почему ты ни разу не упомянул, что это я уничтожил твою жизнь, а ты взамен уничтожил меня самого?» — хочу написать ещё тысячи слов, но «Бойня номер пять» их в себя не вместит. Их не вместит в себя ни одна паршивая книга.       Мозг кипит, сердце заходится, глаза режет, как от слёз, и мне хочется кричать. А толку? Я нем больше шести лет. Мой максимум — предсмертный хрип из вечно разверзнутой пасти.       — Прости меня. Пожалуйста, — мои последние слова.       Кот, конечно же, не простил, наивно было даже надеяться. Одновременно всё разом: вспышка и грохот, разрывающая боль и тьма. Кот спас мне жизнь, защитив от Хэнка. Кот же эту жизнь и отнял.       Потом мне рассказали, что врачи больше недели боролись за меня, пытаясь стабилизировать.       Потом мне рассказали, что в коме я провёл около месяца. Попыток привести меня в сознание даже не делали — я после об этом узнал, когда шептались медсёстры.       — Ушиб мозга, трещина в черепе, кровопотеря почти тридцать процентов, гемоторакс, перитонит, застойная пневмония.       — Парень не жилец.       — Выбрался же.       — Светлый промежуток.       — Лица больше нет.       — Говорят, сейчас и не такое восстанавливают.       — Его девушка бросила.       — Не осуждаю, я бы на её месте тоже не факт, что выдержала.       Очнувшись, полностью придя в сознание, заново учусь двигаться, стоять, ходить. Боль со мной постоянно, и я на наркотиках. Из-за оторванной челюсти у меня гастростома — дыра, через которую пища напрямую поступает в желудок. Из-за оторванной челюсти у меня в трахее металлическая трубка, которую медсестра раз в два дня вынимает из моей шеи и промывает. Мучительно больно и страшно, когда она вставляет её обратно — каждый раз мне кажется, что я сейчас задохнусь.       Я знаю, что со мной стало, догадываюсь, как теперь выгляжу. Поэтому избегаю любой отражающей поверхности.       Операции снова и снова. После третьей, наконец, могу дышать сам; трубку вынимают, а дыру в шее закрывают. Я звучу, как Дарт Вейдер. Мне почти смешно от этого — но не знаю, как теперь смеяться, потому что даже самостоятельно выпить воды я не мог ещё довольно долго.       После тысячной, миллионной операции мой врач, кажется, доволен и всё чаще говорит о пластической хирургии. И это раздражающее: «Благодари бога, парень, твой язык цел, и даже остались ещё зубы на верхней челюсти». Зубы, забавно. Я питаюсь супом и детским пюре. Я почти забыл вкус нормальной еды.       Как-то врач в очередной раз рассказывает о реконструкции лица. О том, как будут выпиливать кусок моей малоберцовой кости, как возьмут мышцы с голени, как будут надрезать кожу на моей шее и груди и подводить её петлями к лицу — это называется лоскут на питающей ножке. Врач мне не врёт — я никогда не стану прежним. Но я смогу вести нормальную жизнь. Есть нормальную еду. Разговаривать. И не нужно будет прятать лицо, потому что это лицо у меня будет. Со временем.       А я вдруг понимаю, что страховка копа не покроет всего, что со мной стало, особенно после того дерьма, что произошло во время ограбления и немного после.       Многочисленные жертвы. Полиция облажалась.       Я облажался. Хозяин Мерседеса был рядом, мы поздно это заметили. Поздно заметили, что парень вооружён.       Законы США разрешают использовать огнестрельное оружие для самообороны или для защиты своего имущества. Законы США разрешают держать оружие при себе, в бардачке автомобиля или в сумке. Или в кармане пиджака. Или в кобуре под мышкой.       Тот парень просто защищал своё, но позволил себе лишнее геройство, а глупая случайность заставила его выстрелить в меня от неожиданности. Я же выстрелил в ответ машинально, палец нажал на спусковой крючок в момент, когда я хлопнулся спиной об дорогу. И вроде бы и вины моей нет, но капитан не хотел проблем, и повесил всё на меня. До срока дело не дошло, не будь травмы лица, то и в полиции бы восстановили. Со временем. Но общественное клеймо, как и грех на совести, мне теперь не отмыть.       Справедливо. Я убил невиновного человека.       Всё, что со мной случилось, я заслужил.       Кот спустил курок, и у меня больше нет лица.       Доктор продолжает рассказывать. Я в ответ киваю и пишу в блокноте то, на что нельзя ответить «да/нет». Док с трудом читает и говорит, что у меня ужасный почерк — я никогда об этом раньше не задумывался. Придётся улучшить, чтобы меня понимали. Потому что слова врача не имеют значения: у меня не только клеймо, но и пустой счёт, а страховка копа не покрывает все те чудеса пластической хирургии, о которых идёт речь. Я всё ещё нем, нем уже четыре месяца. У меня нет шанса на нормальную жизнь. И я больше не хочу ни о чём говорить.       Реабилитация, живу в ветеранском центре. Постоянная боль всё ещё со мной, как и ночные кошмары. Спустя время понимаю, что плотно сижу на таблетках. Попытался снизить дозу, не очень умело, и как итог — озноб, холодный пот, боль в мышцах, постоянная тошнота до рвоты. До меня не сразу доходит, но доходит — это ломка, я наркоман. Мне нужны таблетки, чтобы просто нормально функционировать. Иронично, когда-то я презирал нарков всей душой, а теперь моё утро начинается с оксикодона.       Кот меня уничтожил.       Письма и автоответчик заменили мне телефонный разговор и живое общение. Парадокс: я всегда считался душой компании, но друзей как таковых у меня почти не было, так, знакомые, приятели. Которые поначалу всё звонили, предлагали помощь или просто прийти навестить. Но я не хочу их видеть. Никого. И голосовые сообщения, как и письма, становились всё реже, пока не исчезли совсем.       Навещал только Карлос, напарник. С самых первых дней, как ко мне стали пускать посетителей. Он плевал на письма и ненавидел автоответчик, поэтому приходил всегда лично. Я прошу его рассказывать о работе, о полицейской рутине. Карлос любит поболтать, а я просто слушаю.       Иногда мы с Карлосом играем в шахматы. Шах у меня — один стук по столешнице. Мат — два. Я не стучу: Карлос всё время меня обыгрывает, специально не поддаётся, как будто таким образом пытается сказать, что я всё ещё нормальный. Вот только я вижу, как он отводит взгляд. Ему нелегко привыкнуть, что моё лицо теперь всегда скрыто под повязкой.       Карлос пьёт, пьёт много и всё чаще приходит с похмелья. И как-то раз говорит, что отдал бы правую руку за то, чтобы снова услышать мой тупой смех и трёп о всякой хуйне.       Я тогда просто передвинул фигуру и стукнул по столешнице. Раз. И два. Шах и мат. Я поддавался, а не Карлос. Вся наша игра — вежливость. Но только не ради того, чтобы меня жалели.       «Ищите Чарли, он может быть ранен», — в последние минуты сознания я слышал голос Карлоса с улицы. Именно после этой фразы Кот понял, что я подставной. Именно болтливый рот напарника навсегда заткнул рот мне.       В блокноте я пишу Карлосу, чтобы он убирался и больше никогда не приходил.       Самым больным ударом стала Эмили, то, как она себя повела. За всё время она пришла лишь раз, когда я был в коме. Сразу, как только узнала о перестрелке из новостей. А когда узнала, что со мной произошло, какой теперь будет моя жизнь, сделала выбор. Через несколько месяцев она прислала адвоката с бумагами о разделе имущества — мы купили дом, хотели съехаться после того, как я закончу дело. Я хотел сделать ей предложение на годовщину знакомства. Даже кольцо купил…       Адвокат что-то рассказывает, но не слушаю. Я её понимаю, Эмили. Она молода, она красива, у неё впереди целая жизнь. А мне нет и двадцати восьми, как нет у меня больше и такой роскоши, как будущее. Адвокат что-то болтает про мою долю имущества, но мне всё равно. Брак? Нет, зачем ей муж-инвалид с клеймом на совести?       Я молча ставлю подписи, оставляя теперь уже бывшей девушке всё. У меня никого и ничего не осталось. Чёртово прикрытие меня раскатало.       Впервые я подошёл к зеркалу через семь месяцев после ранения. Долго смотрел в глаза, в то единственное, что осталось живого на моей голове. И вдруг поймал себя на мысли, что не сильно понимаю, как я раньше выглядел. Да, я помню фотографии, отражение в зеркале, но не очень представляю, как я смотрелся со стороны.       Когда снимаю повязку, мои руки впервые дрожат не от слабости или лекарств.       Когда смотрю в зеркало, я впервые за семь месяцев плачу не от боли.       Осторожно дотрагиваюсь то того, что раньше было нижней челюстью, до сухого языка, до каким-то чудом сохранившихся на месте четырёх зубов слева — ну надо же, а они у меня кривые, не замечал.       Что ж, зато бриться больше не надо — когда я усмехаюсь, брызги слюны летят на зеркало. Снова завязываю лицо, то, что от него осталось, дыру вместо рта. А ночью, вернее, уже под утро, оказываюсь на больничной койке в реанимации. Не повезло.       Хотя, вроде всё делал правильно, казалось бы. Встал около трёх, когда люди крепко спали, заперся в кабинке туалета. Руки резал глубоко, вдоль предплечий. Мои пальцы двигаются, и чувствительность сохранена — сухожилия не повредил. Так что скальпель, украденный в медкабинете, оставляет красные борозды без осечек, заливая кровью всё вокруг. Это не так уж и больно.       Я уже почти отрубился, когда кто-то вдруг вошёл.       — Что за… срань господня!       Наверняка увидел кровь на полу. Чёрт, надо было опустить руки в унитаз, чтобы стекала в канализацию.       Но хлипкий замок на двери сорван, а я мешком вывалился из кабинки и распластался на полу. А кровь не в унитазе, она вокруг меня. Снова. Я снова в липкой луже, но будь у меня пистолет сейчас, я бы приставил дуло к своему виску.       Меня кладут прямо, поднимают мне ноги, чтобы я не уронил давление ещё ниже. Глухой крик:       — Сюда, на помощь! Кто-нибудь!       Последнее, что помню перед тем, как потерял сознание, фразу: «Господи, всё-таки вскрылся».       Не знаю, кто меня спас, кого мне благодарить или ненавидеть. Но я очнулся. Девяносто восемь швов, предплечья забинтованы. Привязан к кровати. К горсти ежедневно принимаемых мною лекарств добавляются нейролептики и мощные антидепрессанты, а к процедурам — консультация психиатра каждый вторник и четверг.       Проходит ещё месяц. Впервые выхожу на улицу, хотя и под присмотром медбрата. Моросит дождь, такой редкий в июле, мы с медбратом сидим в беседке, и я думаю, что убил бы за сигарету.       Два месяца. Три.       Оклемался. Вернулся домой, в то, что от дома осталось, в пустоту. Долг огромный, но жильё всё ещё за мной, а миссис Трумэн, арендодательница, не берёт с меня за простой ни цента. Жалеет, плачет. Предлагает помочь с работой…       Не могу принимать жалость, физически тошнит.       Как и от квартиры. Едва выдержал одну ночь — слишком много следов прежней жизни. На стенах фотографии, где мы с Эмили корчили рожи. Записки на холодильнике, потерявшаяся возле кровати заколка, забытая в ящике тумбочки губная помада…       Утром собрал всё и выбросил в мусорный контейнер. Больше не хотел вспоминать, больно. А потом собрал уже свои вещи и по-тихому исчез, никому не сказав, куда именно. На столе в кухне оставил кольцо, купленное для Эмили — в ломбарде примут, деньги пойдут в счёт долга. В конце концов, миссис Трумэн хорошая женщина, и ей ни к чему простой квартиры из-за неудачника.       Снял другую квартиру; дом старый и плохой, а новый арендодатель даже не спросил, почему у меня закрыто лицо — ему плевать. И меня это устраивает.       Меняю документы, приходится. Паспорт, водительские права. Девчонка, что делает фото, долго смотрела на лицевой протез и думала, как со мной быть, но по итогу решила, что фотографировать лучше всего с повязкой на лице. Нос и глаза оставляем открытыми, и на новых документах будет частично видно шрамы и деформацию костей. Плевать. Забираю снимки, собираю нужные бумаги. И вдруг, как щелчок в голове — офицер полиции Чарльз Джастин Уилсон погиб, работая под прикрытием. Его — меня — больше нет.       Не слишком долго думал, какую брать фамилию, идею подкинули подростки на мопеде, проезжающие мимо, и музыка, орущая у них в магнитофоне. Элис Купер.

Интересно, как низко ты падёшь,

Интересно, как громко лопнет твоя башка.

Ты неуравновешенный лжец,

Твоя душа в огне,

Ты блефуешь, ничего не имея за душой,

В то время как ставки всё выше.

Какой смысл тебе доверять?

Ты ещё не воплотил ни одной мечты.

Какой смысл тебе доверять?

Назови мне хоть одну причину, одну достойную причину.

      Вскоре получаю новые документы. Чарльз Джастин Уилсон при рождении. Си-Джей в школе с приятелями. Чарли, когда подрос и понял, что Си-Джей это грёбанный бред. Эмили признавала только Чарльз, хоть я и возмущался поначалу, но она всегда называла меня полным именем, считала, что оно слишком хорошо звучит, чтобы сокращать. Так или нет, но последние несколько месяцев своей прошлой жизни я был Лисом.       Лис убит. Чарльз Уилсон погиб на задании. А я — просто Чарли. Чарли Купер. Мне не впервой менять личность.       Ещё месяц.       Продал тачку, потому что с закрытым лицом заебали тормозить копы. Не Короллу, на которой я ездил, работая под прикрытием, та была служебной, но тоже японку, аккуратную Хонду Цивик — жаль, я искренне любил эту старушку. С другой стороны, кататься мне теперь особо некуда.       Два месяца.       Научился курить, чтобы хоть как-то расслабляться и приводить мозги в норму, хотя на людях делать этого больше не могу. Врач ругает мою табачную зависимость — Что, лекарственную обсудить не хочешь? — и вместо сигарет советует никотиновый пластырь. А для приведения мозгов в норму — посещать группы поддержки. С пластырем послал дока к чёрту — написал в блокноте «я над этим подумаю». Что до групп поддержки, то послушно выполняю — какое-никакое, но общество.       Ампутанты, наркоманы, алкоголики, военные с ПТСР, больные ВИЧ, больные туберкулёзом, больные раком, бесплодные, сексуально зависимые — на названия групп даже не смотрю. Какая разница, кого слушать? Самому мне всё равно сказать нечего. Просто каждый раз перед началом очередного сеанса мозгоправства протягиваю записку куратору с коротким объяснением, почему я буду молчаливый Боб.       Однажды одна дамочка возмутилась во время терапии, не поверила. Фыркнула, что был тип, он ходил во все группы подряд, хотя не был ничем болен. А потом он организовал какой-то подпольный бойцовский клуб, заманивая туда несчастных больных. И у меня, между прочим, мрачные глаза, наверняка такие же, какие были у него. Как будто я что-то задумал.       В тот вечер я впервые на людях опустил с лица бандану. В тот вечер я впервые увидел, как люди — посторонние, незнакомые, совершенно обычные, как прохожие на улице — на моё лицо реагируют. Шок. Вскрик. Брезгливость. И грёбанная жалость, этого дерьма сваливается на меня тонна. И грёбанная радость — о, кажется, этому парню в разы хуже, чем мне!       Дамочку вырвало прямо себе на колени. Затем она долго плакала и просила у меня прощения, а рвота капала на пол с её юбки. Кто-то предлагал ей салфетку, кто-то вспомнил марку нового стирального порошка, который точно выведет запах. Все в этой сраной группе думали о юбке и рыдающей женщине, и о запахе рвоты, который надо убрать, но никто из этих людей не замечал молодого парня, потерявшего всё. Чем громче рыдания, тем громче аплодисменты. Сочувствие выражается тем, насколько сильно ты можешь хлопать в ладоши и ахать по команде, но на реальную боль всем наплевать.       Я завязал лицо, вышел и больше никогда не возвращался. Кажется, это была группа поддержки для больных раком лёгких — что ж, я курю, а в раковой группе запах табака как-то даже неуместен.       Ещё полгода.       Из полиции, конечно же, турнули, хотя я и пробовал остаться внештатно, как консультант. Мне двадцать девять, а я живу на пенсию.       Сижу дома и смотрю всякое говно по телику. Иногда от скуки посещаю группы. Так странно, замечаю, что многие любят говорить со мной. Это потому что я не перебиваю — физически не могу перебить — и всегда внимательно слушаю. Со временем, это заменяет мне настоящее общение.       Еще десять месяцев.       Двадцать первое мая девяносто второго года, мне тридцать. Когда-то, в прошлой жизни, планировал, как отмечу этот день. Как закачу вечеринку на весь уикенд, как буду делать какие-то весёлые глупости, упаду мордой в торт и напьюсь до беспамятства.       Что ж. Я напился.       И накидался опиатами. Больше, чем обычно, гораздо больше. Ночь без сознания, а утром думал, что сдохну, захлебнусь собственной рвотой. Когда прошло похмелье, когда убедился, что у меня не отъехала печень, и что жить я пока буду, я понял, как всё это смешно. И я смеялся. Долго, до слёз, до икоты, до крика, до истерики. А когда отпустило, я понял, что смирился.       В тот день я сделал себе подарок: дал обещание, что больше никогда не опущу руки. Пойду напролом, что бы ни случилось.       Год. Ещё один.       За это время осваиваю язык жестов, много читаю. Изучаю право, фармакологию и медицину — ищу лазейки в законах, по которым можно выбить деньги по страховке, ищу новые статьи по челюстно-лицевой хирургии. На досуге — иногда играю в пул на деньги в баре возле дома, а так в основном всё те же группы поддержки.       Так и шла и размеренная рутина, пока накануне своего тридцатитрёхлетия я не встретил Винни и Патрика в группе для тех, у кого ВИЧ.       Патрик болен давно, он уже начал походить на зомби. Винни же узнала четыре года назад, случайно, когда решила сдать кровь на донорство. Винни красива, это пока ещё видно. Но вечеринка, пара лишних коктейлей, случайный секс, и её жизнь сократилась втрое.       Зато Винни не хуже копа сразу понимает, что я самозванец.       — Это ничего страшного, ты не выделяешься, — жмёт она худыми плечами, как будто мне нужно её прощение или одобрение. — Многие в группе думают, что ты наркоман в стадии СПИДа, и что у тебя рак языка или кожи. Но в сущности, какая к чёрту разница? Ты не умираешь, и это хорошо. А вот мы с Патриком покойники для общества и системы. Патрик и для близких тоже — он бисексуал, он давно мёртв для своей семьи. Но знаешь, что объединяет нас троих? Мы невидимки, Чарли — Чарли, это же настоящее имя? Я первое время стеснялась в группах, писала на бейдже Корнелия. Все мы, больные ВИЧ, раком, инвалиды с ПТСР или гомосексуалисты, или транссексуалы — нас не существует, нас никто не хочет замечать. А эти группы — просто напоминание самим себе, что мы почему-то всё ещё хотим жить.       И тут я впервые за несколько лет понимаю, что, несмотря ни на что, действительно больше всего на свете хочу жить. Что я смирился, но не сдался.       Может, поэтому я пишу Винни в блокноте, отвечая на все её вопросы.       у меня нет рака и нет ВИЧ       у меня нет лица       покушение на убийство       я наркоман       Винни становится другом. Винни становится любовью, и мне кажется, что это взаимно. Да, у неё между ног живёт смерть, но мне не обязательно трахать Винни, чтобы просто искренне любить. Она это понимает. А я понимаю, что хочу сделать для неё что-то особенное.       Это я предложил Винни и Патрику грабить больницы.       Ты хотел узнать, о чём моя история, Кот? Вот она. Мне написать её в твоей ёбаной книжке? Или мне написать её на ублюдском розовом покрывале, чтобы наверняка уместилась? На стене? На рулоне туалетной бумаги? Достаточно места?       А может лучше вырезать мою историю на твоей коже? На лбу. Каждое грёбаное слово. Чтобы, глядя в зеркало на свой ебальник, ты помнил, во что превратил мою жизнь.

***

      Чарли сидел на кровати. Под ногтями у него бурые следы запёкшейся крови, красная кровь понемногу сворачивалась на костяшках, и руки твёрдо и без дрожи держали испорченную книгу. Глаза стеклянные и очень злые. В них — всё, что он хотел сказать, о чём хотел кричать во всё горло.       Гэрри не стыдно. Он всё равно считал, что имел право на каждый сделанный им выстрел.       И Чарли это видел. Каждый божий день их нового знакомства он видел ноль сожаления. И бесконечную злость Гэрри от того, что собственная его жизнь укатилась к чёрту. От того, что Гэрри — такой же отработанный материал, каким стал и изувеченный им полицейский под прикрытием.       Гэрри сидел на стуле. Он впервые слышал, как смеётся человек, у которого нет челюсти. Гэрри впервые за долгие месяцы слышал голос Чарли, голос Лиса — тот, который помнил.       Чарли отложил в сторону книгу и ручку. Чарли развязал узел на затылке. Помедлил секунду и опустил бандану вниз.       Гэрри почувствовал, что его затошнило от увиденного, потому что зрелище поистине отвратительное. Гэрри убеждал себя, что тошнота связана именно с этим.       — Спрячь, — холодно выдавил он. И сипло рявкнул, когда Чарли не послушался: — Спрячь своё грёбаное лицо!       Но Чарли не переставал хрипеть, глухо смеясь. Изрешечённый осколками костей, весь в шрамах язык двигался вдоль нёба сухой розово-фиолетовой мышцей, провёл по кривоватым верхним зубам слева. С правой стороны деформированная скула и ошмётки верхней губы, живая от природы мимика даже близко не придавала мышцам подобия улыбки, превращая во что-то пугающее, жуткое даже. Суставы двигали багровые рубцы — останки того, что раньше было нижней челюстью. Неровные сморщенные куски ткани, явно результат пластической операции, собрались вверху шеи, имитируя подбородок и немного прикрывая нижнюю часть языка.       Пальцы Чарли сомкнулись на книге и ручке.       гэрри у меня больше нет лица       ты отнял моё грёбаное лицо