Судьба, походу, в России родилась

                   К тому моменту, когда минивэн Винсента въехал в Форкс, дождь уже перестал быть погодой.              Он стал состоянием.              Висел в воздухе, стекал по окнам, лип к волосам, делал улицы блестящими и тёмными, а город — подозрительно тихим. Не уютным, не сонным, не провинциально-милым. Именно тихим. Как человек, который знает больше, чем говорит.              Катя сидела у окна, держа Барсика на руках. Кот не спал. Это раздражало её сильнее, чем хотелось признавать. Барсик был существом с прекрасной способностью отключаться от реальности, если реальность не представляла интереса. А сейчас он смотрел на мокрые улицы так внимательно, будто Форкс уже попал под следствие.              Мельник сидел впереди рядом с Винсентом. Он тоже молчал. Но это было не усталое молчание. Скорее рабочее. Он запоминал дорогу, повороты, дома, расстояния. Декан, врач, мужчина с привычкой держать ситуацию в руках даже тогда, когда ситуация давно взяла его за горло и радостно трясёт.              Иванова на заднем сиденье недовольно поправила воротник пальто.              — Мрачно здесь, — сказала она, глядя в окно.              Катя не повернулась.              — Зато честно. Город сразу показывает, что не будет делать вид, будто рад нас видеть.              Дарья фыркнула.              — Можно было подобрать место и поприличнее.              Мельник устало прикрыл глаза.              — Иванова, мы приехали на практику. Не в оздоровительный тур.              — Я это понимаю, — холодно ответила Дарья. — Просто некоторые программы обмена всё-таки заботятся о внешнем уровне размещения.              Катя медленно провела пальцами по шерсти Барсика.              — Даша, «внешний уровень» — это не когда город подбирают под твой чемодан.              Дарья повернулась к ней.              — Я не с тобой разговаривала.              Катя наконец посмотрела на неё. Спокойно. Почти лениво.              — А зря. Святослав Вячеславович сегодня устал, а я пока ещё могу отвечать с юмором.              — Пока?              — Да. Не испытывай судьбу. Она и так сегодня не в себе.              Мельник коротко посмотрел в зеркало заднего вида. Голос Кати был ровный, но он уже слышал в нём тонкую сталь. Не веселье. Не обычный подкол. Предупреждение.              Дарья этого, конечно, не поняла.              Или поняла, но решила, что гордость важнее инстинкта самосохранения.              Винсент остановил минивэн у небольшого дома с крыльцом. Дом выглядел аккуратно: свет в окнах, мокрая дорожка, деревянные перила, занавески. Снаружи — темень, дождь и лес неподалёку. Внутри, судя по окнам, тепло.              Катя вышла первой, придерживая Барсика.              Дом ей не понравился.              Не потому что был плохой.              Наоборот.              Слишком правильный. Слишком тихий. Слишком гостеприимный на фоне города, который будто прятал зубы за мокрой улыбкой.              Мельник вышел следом и расправил плечи.              — Доехали, — коротко сказал он.              Катя посмотрела на него.              — Не звучите так, будто это победа.              — После пяти часов дороги с вами троими — это уже почти военный подвиг.              — Троими?              Он перевёл взгляд на Барсика.              — Кот учитывается как отдельная административная единица.              Барсик посмотрел на него осуждающе.              Катя усмехнулась.              — Он сегодня полезнее некоторых живых людей.              Дарья резко вытащила свой чемодан.              — Это ты сейчас на меня намекаешь?              Катя посмотрела на пудровый чемодан, потом на её лицо.              — Даша, если бы я намекала, ты бы не сомневалась.              Винсент помог выгрузить вещи. Он был всё так же доброжелателен, но уже явно понял, что русская медицинская группа — это не просто люди, а передвижной психологический эксперимент.              — Good luck. Forks can feel strange at first. (Удачи. Форкс сначала может казаться странным.)              Мельник пожал руку и спокойно ответил на чистом английском:              — Thank you. You helped us more than you had to. (Спасибо. Вы помогли нам больше, чем были обязаны.)              Катя чуть подняла бровь.              Дарья тоже тут же оживилась. Английский она понимала хорошо: родители часто возили её за границу, и слух у неё был натренирован. Но говорила она хуже, чем хотела бы признавать: с тяжёлым произношением, осторожно, иногда ломано. Поэтому чужая свободная речь раздражала её особенно сильно.              — Святослав Вячеславович, — сказала она по-русски, почти с восхищением. — Вы так хорошо говорите.              Мельник посмотрел на неё без выражения.              — Иванова, знание английского не делает человека чудом цивилизации.              Катя отвернулась, чтобы не улыбнуться слишком широко.              Дарья покраснела, но быстро взяла себя в руки.              Винсент попрощался и уехал.              Когда минивэн скрылся за поворотом, на крыльце появился мужчина с планшетом в руках. Лет тридцати пяти, аккуратный, в тёмной куртке, с бейджем и служебной улыбкой. Улыбка была вежливая, но Катя сразу заметила: человек напряжён.              Слишком ровная осанка. Слишком быстрый взгляд в планшет. Слишком старательное дружелюбие.              Значит, что-то уже пошло не так.              — Good evening. You must be the medical group from Russia. (Добрый вечер. Вы, должно быть, медицинская группа из России.)              Мельник сделал шаг вперёд.              — Good evening. Svyatoslav Melnik. And you are? (Добрый вечер. Святослав Мельник. А вы?)              — Adam Smith. I coordinate housing for visiting medical groups. (Адам Смит. Я координирую размещение приезжих медицинских групп.)              Катя чуть прищурилась.              — Adam Smith? Like the economist? (Адам Смит? Как экономист?)              Адам улыбнулся.              — Yes. Unfortunately, without his money. (Да. К сожалению, без его денег.)              — Tragic. Very human. (Трагично. Очень по-человечески.)              Дарья недовольно посмотрела на неё.              Сама она поняла шутку. Но ответить быстро и красиво на английском не смогла. И от этого лицо стало ещё более высокомерным — как часто бывает у людей, которые пытаются спрятать неуверенность под видом превосходства.              Адам открыл дверь.              — The house is ready. Small, but comfortable. Please, come in. (Дом готов. Небольшой, но удобный. Проходите, пожалуйста.)              Иванова тихо, но достаточно громко для Кати, процедила:              — Small. Of course. (Маленький. Конечно.)              Катя перевела взгляд на неё.              — Даша, не начинай.              — Я ничего не сказала.              — Именно. Ты даже высокомерничать нормально не успела, а уже неприятно.              Мельник коротко бросил:              — Обе. Тише.              Они вошли.              Дом оказался тёплым и аккуратным. Гостиная с мягким диваном, креслом, маленьким камином, полкой с книгами и светлой кухней. Ничего роскошного, но чисто, подготовлено, продумано. Для практики — более чем нормально.              Барсик спрыгнул с рук Кати, прошёл по гостиной, понюхал угол дивана, остановился у камина и сел.              Катя посмотрела на него.              — Что скажешь?              Кот моргнул.              — Я поняла. Жить можно, но с подозрением.              Дарья раздражённо выдохнула.              — Мы теперь будем спрашивать мнение кота?              Катя повернулась.              — После того как кот нашёл нам транспорт быстрее, чем официальные координаторы, да. Его мнение пока в рейтинге выше твоего.              — Как остроумно.              — Я стараюсь не в полную силу.              Мельник заметил, как у Кати дёрнулся уголок губ. Не от смеха — от раздражения. Она пока играла. Но терпение уже становилось тоньше.              Адам, не понимая русской перепалки, повёл их по коридору.              — This is Miss Ivanova’s room. (Это комната мисс Ивановой.)              Он открыл первую дверь.              Комната была небольшая, но чистая: кровать, стол, шкаф, лампа, окно с видом на мокрые деревья.              Дарья вошла, огляделась и сразу скривилась.              — Это моя комната?              Адам понял интонацию и слегка смутился.              — Yes. It has a desk, closet, and private window view. (Да. Здесь есть стол, шкаф и отдельный вид из окна.)              Дарья попыталась ответить по-английски:              — It is… very small. I expected more comfortable condition. (Она… очень маленькая. Я ожидала более комфортные условия.)              Произношение было тяжёлым, «condition» прозвучало почти как «кандиишн», и Катя с огромным трудом удержалась от комментария.              Не потому, что было нельзя.              А потому что пока держалась.              Адам вежливо улыбнулся.              — I am sorry. This is standard housing for visiting students. (Мне жаль. Это стандартное жильё для приезжих студентов.)              Дарья вскинула подбородок.              — I am not just student. I am from Sechenov University. (Я не просто студентка. Я из Сеченовского университета.)              Катя медленно повернула голову.              Вот теперь стало опасно.              — Даша, — очень спокойно сказала она по-русски. — Не позорь Сеченовку.              Дарья резко обернулась.              — Что?              — Ты сейчас звучишь так, будто университет тебе не образование дал, а дворянский титул.              — Я просто сказала правду.              — Правда в том, что ты студентка на практике. Не посол с дипломатическим иммунитетом и не наследница кафедры.              Дарья побледнела от злости.              — Ты всегда такая ядовитая?              — Нет. Сегодня я ещё вежливая.              Мельник вмешался тихо, но жёстко:              — Хватит.              Катя замолчала.              Дарья тоже, но с видом человека, который считает, что её унизили перед обслуживающим персоналом.              И именно это высокомерие начало раздражать Катю уже по-настоящему.              Адам поспешил дальше.              Он остановился у второй двери.              Катя ещё до того, как он открыл, почувствовала: вот она. Главная гадость вечера.              Адам открыл комнату.              — And this is the bedroom for Mr. and Mrs. Melnik. (А это спальня для мистера и миссис Мельник.)              В комнате стояла большая двуспальная кровать.              Светлое покрывало. Две подушки. Две тумбочки. Один шкаф.              Всё выглядело слишком аккуратно для того, чтобы быть случайным.              Молчание наступило мгновенно.              Дарья поняла английскую фразу первой. Не потому что была умнее. Просто ждала повода.              Её лицо изменилось: сначала удивление, потом злость, потом почти торжество. Такое злое, неприятное торжество человека, который наконец нашёл, куда ударить.              — Мистер и миссис Мельник? — медленно повторила она по-русски. — Как интересно.              Мельник резко повернулся к Адаму.              — There is a mistake. We are not married. (Здесь ошибка. Мы не женаты.)              Адам быстро посмотрел в планшет.              — I am very sorry, sir. In the international housing and exchange database you are listed as spouses: Ekaterina Melnik and Svyatoslav Melnik. Miss Daria Ivanova is listed separately. (Мне очень жаль, сэр. В международной базе размещения и обмена вы указаны как супруги: Екатерина Мельник и Святослав Мельник. Мисс Дарья Иванова указана отдельно.)              Катя медленно моргнула.              — Екатерина Мельник? — тихо переспросила она.              Мельник посмотрел на неё.              — Не начинай.              Она даже не улыбнулась.              — Я пока даже не дышу в сторону начала.              Дарья коротко засмеялась. Нервно, зло.              — Значит, уже не Королёва? Быстро ты адаптировалась.              Катя повернула к ней голову.              Её лицо стало спокойным.              Слишком спокойным.              — Даша. Осторожно.              Дарья вскинула подбородок.              — А что? Я просто читаю ситуацию. Документы международные. Фамилия уже Мельник. Комната одна. Кровать одна. Очень академическая практика.              Мельник резко сказал:              — Иванова.              Дарья посмотрела на него, но не остановилась.              — Что, Святослав Вячеславович? Я же ничего не придумала. Всё в базе. Теперь понятно, почему вы всё время рядом. Почему у вас такие «особенные» отношения. Почему вы друг друга с полуслова понимаете. Очень удобно: декан, студентка и внезапно счастливый брак по международным документам.              Катя сделала шаг к ней.              Не быстро.              Не резко.              Но Дарья всё равно инстинктивно напряглась.              — Я сказала: осторожно.              — Ты мне угрожаешь?              — Нет. Пока я даю тебе шанс не выглядеть дешёвой истеричкой.              Дарья вспыхнула.              — Да как ты смеешь?              Катя улыбнулась.              Без веселья.              — Очень легко. Ты сама так стараешься, что мне даже фантазировать не приходится.              Адам стоял с планшетом, явно не понимая русского, но прекрасно понимая, что атмосфера испортилась окончательно.              Мельник повернулся к нему.              — I apologize for Miss Ivanova’s behavior. She is tired after the flight and seems to have forgotten basic manners. (Прошу прощения за поведение мисс Ивановой. Она устала после перелёта и, похоже, забыла базовые манеры.)              Катя добавила на английском с почти ласковой улыбкой:              — She has a special kind of weakness in this area. Sometimes she has attacks. (У неё в этой области особая слабость. Иногда случаются приступы.)              А потом уже по-русски, глядя прямо на Дарью:              — По части такта у неё слабоумие. Приступами.              Дарья побледнела.              Адам смутился ещё сильнее, но Мельник не дал ситуации окончательно провалиться в скандал.              — How do we correct it? (Как это исправить?)              Адам виновато выдохнул.              — Unfortunately, not locally. The housing data was pulled from the international exchange database. To correct marital status and surname, you need to file an official correction request through the international medical exchange office. Then it must be confirmed by your university coordinator and forwarded to the embassy or consular office for verification. It requires documents, signatures and time. (К сожалению, не на месте. Данные по размещению подтянуты из международной базы обмена. Чтобы исправить семейный статус и фамилию, нужно подать официальный запрос на исправление через международный офис медицинского обмена. Затем его должен подтвердить координатор вашего университета и отправить в посольство или консульский отдел для проверки. Потребуются документы, подписи и время.)              Мельник помрачнел.              — How much time? (Сколько времени?)              Адам помялся.              — Realistically? A few months. The database has already synchronized your status with the university exchange office, housing office and hospital administration. Even if you submit the request tomorrow, the correction will most likely take the entire duration of your practice. (Реалистично? Несколько месяцев. База уже синхронизировала ваш статус с офисом университетского обмена, офисом размещения и администрацией больницы. Даже если вы подадите запрос завтра, исправление, скорее всего, займёт весь срок вашей практики.)              Тишина стала такой плотной, что даже дождь за окном показался громче.              Дарья всё поняла.              И выражение её лица стало ещё злее.              — Несколько месяцев? — повторила она по-русски. — То есть они теперь официально муж и жена на всю практику?              Мельник медленно выдохнул.              — Мы не будем этим заниматься.              Катя повернулась к нему.              — Что?              Он смотрел на планшет Адама, потом на комнату, потом на закрытую папку с правилами проживания.              — Не будем подавать заявление на исправление сейчас. Волокиты будет больше, чем смысла. Пока запрос уйдёт в международный офис, пока его подтвердят в университете, пока отправят в посольство, пока он вернётся обратно, мы уже закончим практику и умотаем домой.              Катя некоторое время молчала.              Потом сухо сказала:              — То есть проще пережить несколько месяцев в статусе «Екатерина Мельник», чем связываться с международной бюрократией?              — Именно.              — Звучит как диагноз системе.              — Это и есть диагноз.              Дарья резко усмехнулась.              — Как удобно. Даже исправлять не будете.              Катя медленно повернула к ней голову.              Вот теперь она начала беситься.              Но не как Дарья.              Не громко. Не визгливо. Не с хлопаньем дверями и дрожащим подбородком.              У Кати злость была другой.              Она уходила внутрь. Становилась холодной. Точной. Почти чистой. Как лезвие, которое долго лежало в темноте и наконец попало в руку.              Мельник почувствовал это сразу.              Катя перестала быть просто язвительной.              Она стала тихой.              А тихая Катя была хуже.              — Иванова, — сказал Мельник низко. — Закрой рот.              — Почему? — Дарья нервно усмехнулась. — Неприятно? А мне, знаете ли, тоже неприятно. Теперь всё понятно. Почему вы всё время вместе. Почему она вам хамит, а вы терпите. Почему она ведёт себя так, будто имеет на вас какие-то права. Видимо, не просто так в базе фамилия Мельник появилась.              Катя открыла глаза чуть шире.              Не от удивления.              От того самого холодного интереса.              — Даша.              — Что? Не нравится формулировка? Может, «миссис Мельник» больше нравится?              Мельник шагнул вперёд.              — Достаточно.              Но Катя уже смотрела на Дарью.              И смотрела так, что даже Барсик у камина поднял голову.              — Ещё раз, — сказала Катя тихо, — назовёшь меня так в этом тоне — и я перестану помнить, что мы в чужом доме.              Дарья побледнела, но тут же спряталась за высокомерной улыбкой.              — Ой, какие мы страшные.              Катя усмехнулась.              И в этой усмешке не было ничего человечески тёплого.              — Нет, Даша. Страшные — это не те, кто визжит и хлопает дверями. Страшные обычно говорят тихо. Они сначала смотрят. Потом запоминают. Потом выбирают место, куда нажать. А потом ты сама не понимаешь, почему у тебя вдруг всё разваливается.              Дарья замерла.              Катя сделала ещё один шаг.              Теперь между ними было совсем мало расстояния.              — Ты редко сталкивалась с людьми, которым не надо повышать голос, чтобы поставить тебя на место. Это не твоя вина. Просто родители плохо подготовили тебя к миру, где пудровый чемодан не считается аргументом.              — Да как ты…              — Тише, — сказала Катя.              Одно слово.              И Дарья замолчала.              Не потому что решила.              Потому что инстинкт сработал раньше гордости.              Мельник смотрел на Катю внимательно. В её лице сейчас не было истерики. Не было обычной весёлой злости. Был холодный, почти клинический интерес.              Так она смотрела не на врагов.              На материал.              На человека, которого можно разобрать на слабости, если тот сам попросится под нож.              Адам осторожно поднял руку.              — Also… I am sorry, but there are no other houses available. All visiting housing is occupied. Hotels nearby are fully booked because of the regional hospital conference. This house is the only option assigned to your group. (И ещё… мне жаль, но других домов нет. Всё жильё для приезжих занято. Ближайшие отели полностью забронированы из-за региональной больничной конференции. Этот дом — единственный вариант, закреплённый за вашей группой.)              Катя не отвела взгляда от Дарьи.              Дарья резко рассмеялась.              — Прекрасно. То есть выбора нет. Как удобно.              Катя чуть наклонила голову.              — Для кого удобно?              — Не знаю. Может, для тех, кто любит делать вид, что всё случайно.              Мельник посмотрел на неё так, что в комнате будто стало ниже температурой.              — Дарья. Ещё одно слово — и я сам отправлю официальный отчёт в университет о вашем поведении.              Дарья замолчала.              Не потому что поняла.              Потому что испугалась последствий.              Катя сдержанно улыбнулась.              — Вот. Оказывается, инстинкт самосохранения у тебя всё-таки есть. Просто включается от угрозы бумажками.              Мельник бросил на неё взгляд.              — Королёва.              — Я молчу.              — Уже нет.              Адам быстро показал им ванную, кухню, папку с правилами проживания, аптечку и запасные полотенца. Извинялся он ещё раза три. Мельник отвечал ровно, почти сухо, но без грубости.              Катя молчала.              Дарья тоже молчала, но её молчание было громким: обиженным, ядовитым, переполненным будущими комментариями.              Когда Адам ушёл, дверь закрылась за ним слишком тихо.              И в доме остались они.              Трое людей, кот, две спальни и международная база, которая внезапно решила, что Катя теперь Мельник.              Первой нарушила тишину Дарья.              — Ну что, поздравляю молодожёнов.              Катя медленно повернулась.              Мельник закрыл глаза.              — Иванова, я же сказал…              — А что? — Дарья резко вскинула подбородок. — Я просто пытаюсь понять правила. Раз документы поменять нельзя всю практику, может, мне теперь обращаться к ней «Екатерина Мельник»? Или сразу «госпожа деканша»?              Катя смотрела на неё не мигая.              — Продолжай.              Дарья на секунду сбилась.              — Что?              — Продолжай. Ты же начала хамить. Давай, не останавливайся на полпути. Это некрасиво.              — Ты думаешь, если говоришь спокойно, то выглядишь умнее?              — Нет. Я знаю, что выгляжу спокойнее. А ты сейчас выглядишь как человек, у которого от зависти началась речевая диарея.              Дарья резко шагнула ближе.              — Зависти? К тебе?              Катя чуть наклонила голову.              — А к кому? К международной базе?              — Ты слишком много о себе думаешь.              — А ты слишком много думаешь о нас.              Это попало.              Дарья вспыхнула.              — О вас? Да пожалуйста. Вы всю дорогу вели себя так, будто все вокруг идиоты и только вы двое понимаете свои мерзкие шуточки. Теперь хотя бы понятно почему. Очень удобно прикрываться красивыми словами, когда в документах уже муж и жена.              Катя тихо усмехнулась.              — Ты сейчас так стараешься попасть в грязь, что мне даже неловко мешать.              — Да кто ты такая вообще?              Мельник резко открыл глаза.              Но Катя подняла руку, останавливая его.              Не взглядом.              Жестом.              И он, к удивлению Дарьи, замолчал.              Вот это взбесило Иванову ещё сильнее.              Катя сделала шаг ближе.              — Я та, кто терпела твои комментарии с аэропорта. Твои претензии к дому. Твой тон с Адамом. Твоё «я из Сеченовки», будто это корона на голове. Твоё высокомерие, которое держится только на родительских поездках за границу и пудровом чемодане. И знаешь что? Оно скучное.              Дарья побледнела.              — Ты…              — Нет. Теперь я говорю.              Голос Кати стал ниже.              Без крика.              Без истерики.              И именно поэтому неприятнее.              — Ты понимаешь английский, но говоришь как человек, который боится открыть рот без маминой страховки. Ты строишь из себя элиту, но первое, что делаешь в чужой стране, — хамишь человеку, который отвечает за наше жильё. Ты называешь себя студенткой Сеченовки, но ведёшь себя так, будто университет — это аксессуар к твоему пальто. И после этого ты ещё пытаешься язвить про чужой «брак», который появился из-за ошибки в базе?              Дарья стояла молча.              Мельник смотрел на Катю очень внимательно.              Он видел: она уже не просто стебёт.              Она злится.              По-настоящему.              И в этой злости была не только обида.              Там была та часть Кати, которую он видел редко, но всегда узнавал сразу: холодная, отцовская, почти пугающе спокойная. Та самая, которая не срывается, а выносит внутренний приговор.              — Катя, — тихо сказал он.              Она не повернулась.              Но услышала.              И это остановило её ровно на границе.              Ещё шаг — и она бы сказала больше. Гораздо больше. То, после чего Дарья уже не смогла бы красиво собрать лицо.              Катя медленно выдохнула.              — Иди в свою комнату, Даша.              Дарья нервно рассмеялась.              — Ты мне не командуй.              Мельник вмешался сразу:              — Зато я командую. В комнату.              Дарья резко повернулась к нему.              — Святослав Вячеславович…              — Сейчас.              Он сказал это так, что спорить стало бессмысленно.              Дарья схватила свой чемодан и ушла в комнату, хлопнув дверью.              Тишина после хлопка оказалась почти приятной.              Катя стояла посреди гостиной, сжав руки в кулаки.              Барсик подошёл к ней и ткнулся мордой в ногу.              Она опустила взгляд.              — Я знаю, — тихо сказала она коту. — Я почти сорвалась.              Мельник подошёл ближе.              Не слишком.              Но рядом.              — Не почти.              Катя усмехнулась без веселья.              — Спасибо за точность.              — Она перегнула.              — Она села на трактор и переехала границу три раза.              — Знаю.              Катя посмотрела на закрытую дверь комнаты Ивановой.              — Она не остановится.              — Я тоже так думаю.              — Она будет цепляться за этот «брак» всю практику.              — Я не позволю ей превратить это в грязь.              Катя перевела взгляд на него.              Слова были спокойные.              Без пафоса.              Но именно поэтому подействовали.              — Вы уверены?              — Да.              — Документы мы менять не будем. Значит, формально это останется до конца практики.              — Значит, будем жить с ошибкой в документах. Но не с её истериками.              Катя устало закрыла глаза.              В этой фразе почему-то было больше опоры, чем во всех формальных обещаниях мира.              Мельник некоторое время молчал, глядя на закрытую дверь Ивановой. За ней что-то снова громко стукнуло — видимо, Дарья продолжала выяснять отношения уже с мебелью.              Он медленно выдохнул.              — Завтра я предупрежу координатора, что в базе ошибка, но официально исправлять сейчас ничего не будем.              Катя посмотрела на него внимательно.              — То есть просто оставим всё как есть?              — Да. Чтобы исправить данные, нужно заявление в международный офис обмена, подтверждение от университета, потом посольство, потом проверка, потом снова база. Пока они всё это переделают, мы уже практику закончим и обратно умотаем.              Катя тихо хмыкнула.              — Великолепно. Международная бюрократия только что выдала мне новую фамилию на всю практику.              — Не драматизируй.              — Я? Драматизирую? Слав, меня база выдала замуж за декана. Тут не драматизировать — это уже неуважение к жанру.              Мельник замер.              Не сильно. Но Катя заметила.              Она сама поняла, что сказала это слишком естественно.              Слав.              Без отчества. Без привычной дистанции. Без защитной стены из «Святослав Вячеславович».              Мельник посмотрел на неё тяжело.              — Вот об этом тоже надо поговорить.              Катя прищурилась.              — Мне уже не нравится начало.              — На людях тебе придётся обращаться ко мне ближе. Не «Святослав Вячеславович».              — А как?              Он явно предпочёл бы сейчас выйти под дождь и спорить с Форксом лично, чем произносить это вслух.              — Слава. Или Слав. Главное — без отчества.              Катя медленно улыбнулась.              — Хорошо, Слав. Будем изображать супругов. Хотя знаешь… в принципе, нам их и изображать не надо. У нас это нормальное поведение.              Мельник помолчал.              Потом коротко, почти нехотя усмехнулся.              — Твоя правда.              И от этой фразы в комнате стало странно тише.              Не неловко.              Опаснее.              Потому что они оба прекрасно понимали: обычные супруги иногда общаются холоднее, чем они. У них и так давно была своя странная бытовая война — с подколами, раздражением, привычкой слышать друг друга с полуслова и той неясной, странной и опасной близостью, которую проще было обозвать катастрофой, чем признать.              Мельник первым отвёл взгляд.              — А если они про кольцо спросят? У них же с этим всё серьёзно.              Катя посмотрела на свою руку.              На указательном пальце у неё было кольцо. Неброское, но настолько красивое, что его невозможно было принять за обычное украшение. Тонкая работа, холодный блеск дорогого металла, глубокий камень тёмного оттенка, почти чёрный при слабом свете и живой, зелёный, когда на него падал луч. По краю шла едва заметная дорожка маленьких камней — не кричащая роскошь, а старая, уверенная, дорогая красота. Такие вещи не покупают случайно. Их выбирают всерьёз. Или передают тем, кого любят.              Катя на секунду стала тише.              Не ехидной.              Не опасной.              Просто живой.              — Это мамино кольцо, — сказала она. — Ей папа подарил его на обручение.              Мельник ничего не сказал.              И правильно сделал.              Катя сняла кольцо с указательного пальца и аккуратно надела на безымянный.              Движение было простым.              Но от него почему-то стало тяжелее дышать.              Не из-за фиктивного брака.              Из-за того, чьё это было кольцо.              Из-за того, что отец когда-то выбирал его для матери. Из-за того, что мать носила его как обещание. Из-за того, что этих людей больше не было. И из-за того, что Катя сейчас стояла в чужом доме, в чужой стране, перед мужчиной, которого упрямо называла «своим», и надевала на безымянный палец память о семье, которую у неё отняли.              Мельник смотрел на её руку молча.              Потом снял кольцо со своего среднего пальца.              Его кольцо тоже было не броским, но дорогим: массивнее, строже, из тёмного металла с холодным матовым блеском. Без лишних украшений, без показной роскоши, но вещь была явно хорошая — тяжёлая, качественная, мужская. Такая, как он сам: сдержанная, мрачная и не нуждающаяся в доказательствах собственной цены.              Он надел его на безымянный палец.              Катя подняла глаза.              — Серьёзно?              — А что? Если изображать, то нормально.              — Вы пугаете меня своей исполнительностью.              — Ты пугаешь меня тем, как быстро привыкаешь к хаосу.              Катя усмехнулась, но взгляд всё ещё оставался чуть темнее обычного.              — Я не привыкаю. Я в нём была зачата, родилась, выросла и живу.              Мельник посмотрел на неё внимательнее.              — Знаю. Я тебя понимаю как никто другой. И принимаю такой. Ты такая же, как и я.              И это «знаю, принимаю такой, ты такая же, как и я» прозвучало слишком тихо.              Слишком точно.              Слишком по-своему.              Из комнаты Ивановой донёсся очередной раздражённый звук.              Катя медленно повернула голову к двери.              — Кажется, публика не оценила семейную сцену.              Мельник холодно посмотрел туда же.              — Публике придётся привыкнуть.              Катя снова взглянула на него.              — Сурово.              — Практично.              — Почти по-мужскому, Слав.              Он закрыл глаза.              — Не начинай.              Барсик тем временем прошёл в спальню с двуспальной кроватью, запрыгнул на покрывало и лёг ровно посередине.              Мельник посмотрел на него.              — Он уже всё решил.              Катя повернулась и впервые за вечер почти улыбнулась.              — Барсик всегда за практичные решения.              — Практичное решение — мне на диван.              Катя сразу стала серьёзной.              — Нет.              — Катя.              — Нет, Святослав Вячеславович. Диван короткий. Утром вы будете ходить как разбитая табуретка. Кровать большая. Барсик посередине. Подушки стеной. Вы с одного края, я с другого. Это временно.              — На всю практику, — напомнил он.              Катя поморщилась.              — Не романтизируйте бюрократию.              — Я уточняю срок катастрофы.              — Тогда да. Временная катастрофа длиной в несколько месяцев.              Мельник смотрел на неё несколько секунд.              — Ты уверена?              — В вас? Да.              Он не ответил сразу.              И от этого тишина стала глубже.              Катя поняла, что сказала слишком прямо. Но назад не забрала.              Мельник отвёл взгляд первым.              — И если Иванова снова позволит себе подобное…              Катя посмотрела на него.              — Что?              Он холодно взглянул на дверь Дарьиной комнаты.              — Тогда отчёт в университет уйдёт раньше любого заявления в международную базу.              Катя тихо хмыкнула.              — Бумажная казнь. Красиво.              — Иногда бюрократия полезна.              — Особенно если её держит злой декан.              Он посмотрел на неё.              — Я не злой.              Катя чуть улыбнулась.              — Нет. Вы свой.              Он не возразил.              За окном шёл дождь.              В соседней комнате Дарья что-то резко двигала, явно продолжая злиться уже на мебель.              Барсик лежал посередине кровати, как живая граница.              А международная база где-то далеко, холодная и равнодушная, уже решила за них то, что они сами даже произносить не собирались.              Екатерина Мельник.              Катя тихо фыркнула.              Мельник услышал.              — Что?              — Ничего.              — Королёва.              Она посмотрела на него исподлобья.              — Просто подумала, что база могла бы хотя бы спросить, хочу ли я вашу фамилию.              — И что бы ты ответила?              Катя замолчала.              Вопрос прозвучал слишком спокойно.              Слишком прямо.              Она могла пошутить. Должна была пошутить. Сказать что-нибудь про компенсацию морального вреда, кольцо с рубином или алименты за испорченную репутацию.              Но почему-то не сказала.              Только посмотрела на него и тихо ответила:              — Сейчас не время для таких вопросов.              Мельник кивнул.              — Согласен.              Но оба поняли: это не было «нет».              А за дверью Иванова снова что-то раздражённо уронила.              Катя медленно повернула голову.              — Если она сейчас выйдет и скажет «миссис Мельник», я за себя не ручаюсь.              Мельник устало вздохнул.              — Тогда я за тебя поручусь.              Катя посмотрела на него.              — Смело.              — Глупо.              — Но своё.              Он снова не возразил.              И это было опаснее любого ответа.