Тринадцатый🩸

Он помнил этот вечер так, будто смотрел на него сквозь мутное стекло, где каждая линия дрожала, как живая. Воздух влажный, тяжёлый, пропитанный дешманским алкоголем, перегаром и старым горем, застывшим в трещинахна стенах и полу. Бар с не оставляющим сомнения названием «Голубая дыра» зиял неоном, как разорванная рана, пульсируя красным и мертвенно-фиолетовым, маня тех, кто давно разучился бояться. Кики стоял у входа, руки дрожали, но он упрямо держал их в карманах. Впервые за долгие месяцы он чувствовал выбор — пусть и фальшивый, навязанный, чужой… но всё же выбор. Он знал что давно провалился в эту дыру и выхода нет. — Ну что, зайчик, не передумал? — хриплый голос хозяйки бара царапнул по ушам. Мерзкая старая шлюха, с прокуренным голосом и ярко розовыми губами. Типичная мамочка, которая держала в ежовых рукавицах своих подопечных. Ее шестеркой был толстый, невысоко роста мужик, с огромными как подушка щеками от которых сужались его и без того маленькие хитрые глазки. Он замечал любую мелочь, чувствовал движение наперед, точно как цербер. Она улыбнулась своим полузвериным оскалом, кивнула и показала что о взмахом кисти, видимо жест без слов. Жирная шестерка подмогнул ей в ответ и пристально стал рассматривать Кирилла. Такие как они, всегда видели в людях трещины, куда можно забить клин. Кирилл тяжело вздохнул, и тоже кивнул в знак того, что не передумал. Не потому, что был готов. Потому что дороги назад не было. Когда дверь бара распахнулась, низкий гул голосов хлынул ему навстречу — вязкий, словно болотная вода. Музыка долбила, точь в точь как сердечный ритм. Свет мелькал пятнами, будто кто-то мигал глазами, наблюдая за каждым шагом. Кики почувствовал, как стены сжимаются. Бар дышал. Бар жил. Бар ждал. — Иди к стойке. Пусть посмотрят, — сказала старая шлюха, слегка подтолкнув его ладонью в спину. Он сделал первый шаг внутрь, где никто не ищет спасения. Сюда приходят, чтобы тонуть. Взгляды людей в толпе липли к нему, как холодные пальцы. Никто ничего не говорил — но все уже знали. С первого взгляда. От чужих глаз хотелось спрятаться, но прятаться было некуда. Бар освещал каждую пору кожи, каждую дрожь мышц, каждый невольный жест. Подсознательно он искал выходы, окна, зеркала — всё, что могло бы вернуть ощущение реальности. Ничего не помогало. Возле стойки стоял стройный, высокий мужчина с бокалом, лет сорока пяти, с полускрытым под шляпой лицом. Он не пил — только смотрел. Не на бармена. На него. — Новый? — спросил он почти шёпотом, – и этот шёпот был страшнее любого крика. Кики открыл рот ответить, но голос застрял в горле. Будто чужая рука сжала его шею изнутри. Хозяйка бара встала рядом, облокотившись о стойку. — Первый выход, — сказала она громко, так, чтобы слышали и остальные. — Будьте к нему… внимательны. Слово прозвучало как приговор. Смех разлился по бару — разный, сухой, липкий, тихий, нервный. Смех, которым смеются те, кто давно перестал быть людьми, и теперь только копируют их привычки. Кики почувствовал, как земля уходит из-под ног. Почувствовал, как что-то ломается в груди. Почувствовал, что дальше — хуже. Всегда хуже. И всё же он стоял. Потому что позади — была пустота. А впереди — хотя бы что-то. Загадочный мужчина протянул к нему руку. — Подойди, дорогой, — сказал он. Не требование. Не просьба. Приглашение в пропасть. И Кики подошёл. Первый раз. Первый шаг. Первое падение. Он подошёл и будто шагнул в другую плотность воздуха. В другую, альтернативную реальность. Тяжёлую, давящую, насыщенную чужими дыханиями, потом, сигаретным дымом и дешевым сладким ликёром, которым здесь заливали страхи. Мужчина в шляпе наклонился чуть ближе, и Кики почувствовал его запах — слабый, едва уловимый, мыльный, смешанный с чем-то металлическим. Слишком чистым для этого места. Слишком чужим. Его рука всё ещё была протянута — длинные пальцы, изящные суставы, кожа со странной полупрозрачностью, будто он был не живым человеком, а восковой фигурой, слегка подтаявшей у края тёплой витрины. — Ты дрожишь, — заметил незнакомец тихо, будто комментировал погоду. Кики хотел ответить «холодно», но дело было не в холоде. Бар был тёплым, душным, как плохой сон. Он дрожал от того, что внутри него уже начинало разламываться что-то тонкое — то самое, что ещё держало остатки его “Кирилла”. Мужчина чуть повернул голову, рассматривая его так, будто собирал пазл из деталей его лица: — Ты нам подходишь. «Нам». Ему не понравилось, как это прозвучало. Словно он уже не человек, а товар, партия, груз, выбор на складе. Хозяйка бара одобрительно фыркнула, ухмыльнувшись: — Я же говорила. Этот — прямо как свежая бумага. Даже не исписанная. Кики ощутил, как к щекам приливает кровь, то ли от стыда, то ли от ужаса. Но назад идти было некуда. Толстый сторож у входа уже перекрыл проход своим массивным телом. Он смотрел на Кики безэмоционально, как смотрят на мусорный пакет, который кто-то забыл вынести. Музыка ударила чуть сильнее, вибрация пробежала по полу, по его тонким подошвам, по икрам, поднималась выше — к позвоночнику, к голове. Бар звучал, как сердце огромного зверя. Глухой удар… ещё один… ещё… Мужчина в шляпе убрал свою руку лишь затем, чтобы указать на пустую табуретку рядом. — Сядь. Он сел. Не чувствуя, как холодная поверхность впивается в бёдра. Не чувствуя собственных пальцев на коленях. Бармен поставил перед ним стакан — прозрачный, как слеза. Вроде вода. Но пахла она не водой. — Выпей, — сказала хозяйка мягко, почти матерински. И её голос, пропитанный никотином и презрением, был странно нежным. Липкая, фальшивая нежность для тех, кто уже не может отличить ласку от ловушки. Кики поднёс стакан к губам. Глоток обжёг. Мужчина наблюдал. Бар затаил дыхание. И Кики понял — началось. — Вот и умница, для тебя так будет проще, расслабься, — прошептал мужчина. — Теперь ты наш. Его слова легли на кожу ледяной плёнкой. Он не понимал смысла, но понимал суть. Сейчас он сделал шаг в сторону, откуда не возвращаются. Даже если бегут. Даже если кричат. Он попытался поднять глаза и увидел отражение в зеркальной панели за стойкой. Сейчас это был не Кирилл. И даже не Кики. Это был кто-то промежуточный. Сломанный в процессе. Растянутый между прошлым и тем, что должно произойти дальше. Мужчина в шляпе улыбнулся — тонко, почти незаметно. Кирилла развезло от выпитого, голова кружилась, тело перестало подчиняться. Эта дрянь быстро действовала и наверняка. Он попытался встать держась за столик, но обмяк как резиновая кукла. Хозяйка бара устало улыбнулась и закурила, а цербер стоял и внимательно смотрел на происходящее, его жирные щеки подрагивали как желе в тарелке. Мужчина в шляпе подошёл к ним, приобрел за плечи, видимо поблагодарил или что-то сказал, и они довольные ушли. — Добро пожаловать, дорогой! И бар «Голубая дыра» закрыл за ним рот, как огромный зверь, проглотивший добычу.

***

Мужик в шляпе не трогал его сразу. И это было самым страшным. Он поднял парня и удостоверился что тот может щевелить ногами, далее он водил Кики по бару, словно по кишке какого-то живого организма — кривого, влажного, дрожащего под тусклым светом. Никто не вмешивался. Никто даже не смотрел. Пьяные лица проходили мимо, растворённые в собственном аду, будто всё происходящее здесь было древним, привычным ритуалом. Кики чувствовал взгляд мужчины кожей — под рёбрами, под ногтями, в позвоночнике. Холодный. Скользящий. Вязкий. — Ты слишком хрупкий, — сказал он почти ласково, наклоняясь к самому уху. Тёплый выдох ударил в шею, как прикосновение пламени. — Слишком… тонкий. Ломаешься просто от мысли, да? – Чем ты меня напоил? – ели произнес Кики. – Тем, что поможет тебе расслабиться и успокоится, – жёстко ответил мужчина. Перед глазами Кирилла все плыло, цвета менялись со скоростью света, будто вокруг него был гигантский калейдоскоп. Парня одновременно и тошнило и колотило от страха, но где-то внутри становилось тепло и уютно. Бедняга не понимал таких ощущений, в нем бились противоречия выводя его мозги из строя. С трудом он сфокусировал зрение на шляпе мужика. Далее все происходило будто не с Кириллом, туман, звуки и радуга перед глазами. Чужие пальцы коснулись подбородка — медленно, пугающе осторожно. Кто посмотрел бы со стороны, решил бы: это точно забота. Но в этом жесте была пустота, мёртвая и голодная. Кики чувствовал это, будто его коснулось не тело, а что-то, примеряющее человеческие жесты, как маску, которая плохо сидит на лице. Улыбка и движения были изматфвающе медленными. Точно как патологоанатом перед вскрытием. Труп уже записан на экспертизу. Кики исчезает... — Пойдём, — тихо сказал мужчина в шляпе. — Я хочу посмотреть, из чего ты сделан. Это прозвучало как начало вскрытия. С хирургической точностью. Кики бросило в жар и ледяной столб ужаса одновременно. Подсобка за стойкой пахла плесенью, гнилью и чужими страхами. Было сыро, как в подвале, где прятали тела. На полу — пятна, которые могли быть чем угодно. Свет мигал, белый, мертвенно-больничный, как будто лампа сама пыталась уйти из этой комнаты и умирала от страха. Дверь захлопнулась. Щелчок замка — как удар по позвоночнику. — Не кричи, — сказал он спокойно, почти вежливо. — Здесь всё равно никто не услышит. Да и… — он наклонился, вглядываясь в глаза Кики так близко, что видно было, как расширяются зрачки, — …тебе незачем. Ужас не всегда приходит с криком. Иногда — с тишиной, стерильной, как операционная перед первым разрезом. Он не прикасался грубо. Это было куда хуже. Ожидание. Нет ничего страшнее ожидания. Он обходил парня кругами, как животное, изучающее рану на теле добычи, чтобы знать куда бить. Пальцы касались плеч, ключиц, шеи — мягко, почти ласково, но от каждого касания кожа у Кики стягивалась, как будто под ней шевелились сотни крошечных ледяных червей. Он трогал так, будто искал невидимые трещины, проверял, где сопротивление, где слабина. — Ты треснешь, — прошептал он. — Но не сразу. В тебе есть… музыка. Ломкая. Хрупкая. Мне нравится слушать такое. Улыбка расползлась шире, будто лицо хотело разорваться. Кики не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Размеры комнаты будто менялись — словно стены медленно подползали ближе, прислушиваясь к его дыханию. Пол плыл под ногами. Воздух стал густым, как патока. Свет — ослепительно белым, режущим, как нож по глазам. Он чувствовал, как внутри головы что-то хрустнуло — тонко, звонко, как сломанная игрушка. И мир провалился. Но не в темноту. В мягкий мрак — будто его затянули внутрь себя чьи-то холодные руки. Звуки приходили обрывками, чужие, смазанные, будто доносились сквозь воду. Шорох ткани. Металлический звон. Чьё-то дыхание возле уха — слишком близко, слишком тихо, слишком осознанно. Руки что-то делали с ним. Не больно — это бы он выдержал. Гораздо хуже: медленно, вымеренно, так, как препарируют что-то живое, с осторожностью, чтобы не сгубить, пытаясь понять, как оно устроено. Боль не резала, она расползалась. Как холодная вода, проникающая под кожу, в кости, в глубину мыслей. Самое ужасное — он перестал понимать, где его тело. Где заканчивается его кожа. Где начинается чужая воля, растекающаяся по нему, будто тень. Он чувствовал, что кто-то «перестратвает» его изнутри — не физически, а глубже. Как будто кто-то пробует его страх на вкус.

***

Очнулся он на полу. Один. Тот, кто с ним это сделал растворился так же тихо, как появился. Но воздух всё ещё держал его запах: металлический, сухой, как от инструмента, который только что вытерли, но не успели спрятать. Кики попытался встать, ноги не слушались, мысли цеплялись одна за другую, как спутанные провода. Вокруг все дрожалло, будто он смотрел сквозь воду. Он не знает, что с ним делали. Сколько времени прошло. Что он потерял. Что из него вынули — незаметно, осторожно, хирургически. Но одно он знал абсолютно точно: часть его осталась в той тишине. И не проснулась вместе с ним. На полу лежала шляпа. На нее капали соленые капли. Кирилл хотел лишь одно – умереть.