Мальчик и волк

      Что такое восемнадцать лет?       Для парней это возраст становления мужчинами — защитой своего племени. Их официально посвящают в охотники, берут собой на ловлю крупной добычи и разрешают охранять территорию по ночам. А ещё это отличный повод похвастаться перед малышами, которые недоросли и забавно дули щёки от обиды.       Для девушек это другое — более ответственное и серьёзное. Это возраст, когда их могут звать замуж, чтобы создать семью и стать её хранительницей. Они превращаются в прекрасных женщин, которые всегда будут ждать своих мужей с охоты, готовые залечить их раны и дать по голове за излишние проявления храбрости.       А Сынмин хотел, чтобы это число исчезло — пропустить его. Парень игнорировал цифру с тех пор, как ему сказали, что однажды он займёт место отца и станет вождём.       Да, юношу готовили к этому всю его сознательную жизнь, но Сынмину это не надо. Он любил и уважал соплеменников и готов сделать всё ради них, но решать проблемы, что порой возникали, заботиться о достатке припасов на зиму, обеспечивать постоянную безопасность и своё присутствие в племени — нет.       Лес и личная свобода для него важнее.       Это звучало грубо, но это правда. Сынмин не видел себя вождём, не видел себя на месте отца и дедов. Но сейчас он стоял посреди шатра, пока на нём поправляли ритуальный наряд и украшения. Он тяжело вздохнул, видя это, и молчал, не в силах возразить.       На него рассчитывали, надеялись. Не хотелось подвести.       Бой барабанов и напев местных песен заполонил ритуальную поляну; идолы великих богов окружали небольшой костёр и тянулись к чистому небу, показывая свою положительную расположенность к сегодняшнему событию. Сынмин шёл неуверенно, наблюдая за каждым своим робким шагом. Дети бегали вокруг, размахивая своими игрушками, пока старшие ловили их и радовались, крича поздравления и слова гордости юноше.       Мальчишка наконец-то взялся за голову!       Как только будущий вождь замер перед шаманом и отцом, вождь поднял руку, призывая всех к тишине; ритм барабанов и возгласы прекратились. Поляна погрузилась в полную тишину, что, казалось, даже трава зашелестела тише.       — Вот и настал этот день… — заговорил Джин-Хо с искренней, радостной улыбкой, что было непривычно для него. — …день, когда моему сыну Сынмину, нашему будущему, исполнилось восемнадцать.       Жители восторженно закричали —охотники били копьями по земле, а хранительницы очага подняли детей. Все искрились от яркого и важного события в племени Чин, один только Сынмин был серым и задумчивым. Чего все так радуются? Разрушению его мира, свободы?       — Даже боги благоразумны и рады, что Сынмин займёт моё место, — продолжил вождь, не прекращая улыбаться. — Шаман, начинайте ритуал.       Женщина строго оглядела внука с головы до ног, замечая настрой Сынмина, пробубнила что-то неясное под нос и достала подготовленный пучок сухих трав. Она подошла в костру и подставила концы разломанных растений к языкам пламени, но те не зажигались. Шаман нахмурился, углубляя свои морщины, но травы загорелись только после четвертой попытки. По поляне пошли щепотки, пока Сынмин ничего не понимал. Он мельком взглянул в сторону отца, замечая, как тот стиснул челюсти и напрягся.       Что-то идёт не так…       Шаман подошла к парню и вырисовывала узоры вокруг него дымом от половинок пучка, быстро шепча. Сынмин морщился от едкого запаха жжённой травы и чихнул, тем самым подняв детей на звонкий смех. Он снова быстро посмотрел на отца, пока тот прикрывал глаза и щипал переносицу. На лице мужчины читалось, что его сын полное позорище.       Сынмин зажевал губу, продолжая терпеть, и надеялся, что обряд скоро кончится.       Вероятно, Боги его услышали, ибо бабушка поклонилась Сынмину и отошла на несколько шагов назад, унося за собой отвратительный аромат. Теперь перед наследником племени стоял Джин-Хо, на лице которого снова была улыбка. Может, не такая ярка и заметная, но Сынмин мог точно сказать, что его отец улыбался, ибо весьма редко видел эту эмоцию на лице родителя.       — Сынмин, сын мой, — вождь племени Чин положил руки на плечи юноши. У Сынмина чуть ноги не подогнулись от ощущения тяжести ладоней — в них лежало столько ответственности, которую передавали неопытному мальчишке, ребёнку. — Даже не вериться, что сегодня ты стал мужчиной…       Сынмин смотрел на отца большими невинными глазами. Какой из него мужчина? Он все ещё мальчишка.       — Ты получил все необходимые знания, чтобы занять место наших предков…       Юноша поджал губы, понимая, что ему просто говорили, что делать, что учить, но никогда не спрашивали, чего хочет он.       — Я люблю и горжусь тобой, Сынмин…       У Сынмина намокли глаза. Он не верил, что ему говорил такое человек, который полторы недели назад назвал его интересы ерундой и дал пощёчину.       Не только по лицу, но и глубже, под самой грудью.       — И я с полной уверенностью передаю тебе своё место, — Джин-Хо снял с себя ожерелье вождя, сделанное из маленьких брёвнышек веток и перьев птиц, и надел на шею сына. — Теперь ты наш вождь, Сынмин.       Толпа заликовала, снова зазвучал бой барабанов, и наступила общая радость и празднование. Но в ушах Сынмина стоял писк, сердце сильно билось о грудную клетку, пока бисерины пота стекали по его вискам. Он не хотела этого. Не хотел подводить отца и племя, но и не хотел брать это бремя. Сжав челюсти, он снял ожерелье и со всей злостью кинул его на землю.       — Я не хочу быть вождём! — громко заявил Сынмин, без капли страха смотря на отца.       Джин-хо снова стиснул челюсти и раздражённо сглотнул, что было видно по его кадыку. Его сын, его собственный сын, отказался от предназначения, от наследия их предков и многолетних традиций, словно это было ничем. Пустыми словами и временем.       — Что значит «не хочешь»? — мужчина говорил удивительно спокойно, хотя все в племени прекрасно знали и видели, в каком гневе был их вождь.       — То и значит, пап, — Сынмин говорил решительно. — Я никогда не хотел быть вождём. У меня нет к этому призвания.       — Не говори ерунду, всё у тебя есть.       — То, что меня всему научили, не значит, что я желаю этим заниматься! Я не живу племенем как ты.       Воздух вокруг отца и сына накалялся; соплеменники в молчании наблюдали за разворачивающимися событиями.       — Сынмин, — голос мужчины яро намекал, что не потерпит возражений, — быстро поднял ожерелье и надел его.       Джин-Хо не потерпит наплевательского отношения к тому, что им с таким трудом даровали прошлые поколения. Он так старался, чтобы Сынмин получил идеальное племя, силу и опору, которую можно легко повести дальше. Его труд обесценили.       Юноша поднял подбородок, не отводя решительного и смелого взгляда от отца.       — Ни за что.       В следующую секунду женщины поражёно ахнули и прикрыли рты, а мужчины округлили глаза, пока дети ахали; Джин-хо дал сыну пощёчину, его глаза наливались кровью, а грудь тяжело вздымалась.       — Какое же ты позорище, а не сын.       Здесь даже бабушка не выдержала и надломила густые брови в сочувствие к внуку.       Сынмин держался за щеку, чувствуя, как она опухает и горит от тяжелой и грубой ладони Джин-Хо. От второй пощёчины отца. Он поднял залитые слезами обиды глаза на отца и злобно сказал:       — Ненавижу тебя.       Джин-Хо словно водой облили. Мужчина несколько раз моргнул, осознавая сказанные им слова и совершённые действия. Он открыл рот, когда хотел извиниться, но было поздно.       Сынмин бежал в сторону леса, скидывая с себя украшения и ритуальную одежду, оставаясь в тонкой тунике и штанах. Мальчик глотал слёзы, пока серо-жёлтые и колючие великаны скрывали его фигуру за огромными ветками.

***

      Чан сам не понял, как снова оказался на той поляне, где они в последний раз встретились с Сынмином. Конечно, на это повлиял скулёж Кристофера, который с самого рассвета твердил идти в лес и откровенно вывел вожака из себя, но дело не только в этом. Сам Чан чувствовал, что должен быть здесь.       И не зря.       Когда парень увидел сжавшуюся и плачущую фигуру мальчика под деревом, его сердце сжалось, а волк громко завыл в груди. Чан осторожно подошёл к Сынмину и сел перед ним на корточки. Вспомнилась их первая встреча, только тогда юноша дрожал от страха, а не слёз.       — Сынмин? — Чан говорил мягко, чтобы не напугать. — Что случилось?       Парень поднял голову и, вероятно, только сейчас заметил, что теперь он не один. Он посмотрел на Чана красными, чуть опухшими глазами и сразу вытер их рукавами тонкой, почти прозрачной туники. Вожак заметил красный, по краям мягко синеющий синяк на щеке Сынмина, что заставило его нахмурится, а Криса зло рыкнуть.       — Чан, Крис, вы давно здесь? — голос Сынмина хриплый и было слышно, что в его горле стоял ком.       Между бровей Чана появились морщинки, и без разрешения взял плечи Сынмина в свои руки, чем явно удивил юношу. Вожак смотрел серьёзно, виднелась знакомая угольная острота глаз Кристофера.       — Скажи, что у тебя случилось? Я же волнуюсь… — Крис обиженно гавкнул, — …мы волнуемся.       Сынмин пару раз моргнул, большими глазами бегая по крупным чертам лица Чана, а после опустил взгляд на грязно-жёлтый ковёр листьев.       — Я поругался с отцом… я не захотел делать то, чего хотел он… — Юноша сморщился. — Он дал мне пощёчину…       Волк зарычал громче и резко издал лай, что Чан подпрыгнул от неожиданности. Он неловко откашлялся и осторожно протянул руку к щеке мальчика, но не прикоснулся к ней, ожидая разрешения на это. Сынмин всё ещё удивленно смотрел на парня и редко шмыгал носом. Когда его голова слабо кивнула, он ощутил лёгкое, почти незаметное прикосновение к темнеющему синяку. Кончики пальцев Чана затвердевшие и грубые, но касания такие осторожные и нежные, что по спине пробегали мурашки.       Завораживает.       — Больно? — Чан почему-то прошептал вопрос, продолжая мягко изучать красный след. Было что-то неловкое, но приятное в этом моменте.       Не хотелось отпугнуть это момент.       — В душе больнее… — Сынмин ответил честно.       — Твоя мама не пыталась его остановить?       Черты лица юноши заострились и потемнели.       — Моя мама умерла во время родов… я никогда её не видел.       Чан виновато надломил брови, убрал руку от щёки Сынмина и отвёл взгляд, ненавидя себя за заданный вопрос.       Через минуту он тихо прошелестел:       — Моя мама умерла несколько лет назад от болезни, а папу убили охотники, когда на нашу стаю напали… мне было шесть.       Сынмин поднял неверующий взгляд на вожака стаи волков. Он помнил, что однажды отец нашёл укрытие волков и напал на него с охотниками. Вечером того дня Джин-Хо и остальные мужчины принесли тушу волка в племя, крича и радуясь, что убили вожака стаи — отца Чана. Джин-Хо до сих пор спит на бурой шерсти того волка…       Юноша сглотнул и отвёл взгляд, чувствуя холод по спине. На душе появилось едкое чувство вины и сочувствия, но страх рассказать правду густой тенью сел на плечи Сынмина. Чан мог отреагировать агрессивно, ударить или сказать едкие слова, однако Сынмин эгоистично решил не проверять этого. Точно не сейчас, когда ему нужен кто-то рядом.       Вокруг шептались деревья и птицы, пока двое парней молчали, не в силах что-то сказать или хотя бы посмотреть друг на друга. Они думали о своём и чужом горе и медленно понимали, что рассказали друг другу самое личное и откровенное — о семье, о боли. Точнее почти всё рассказали.       — Твой отец… — голос Чана прозвучал громко, в сравнении с прежней тишиной. — Он часто тебя бьёт?       Старший вспомнил костяшки Сынмина на поляне. Они были красными и израненными, но тогда он не рискнул спросить об их появлении, предполагая, что встреча была ошибкой и больше не повторится. Чтобы не привязаться.       — Это второй раз… — признался Сынмин.       Вожак резко поднял серьёзные темные глаза на Сынмина и сжал его плечо — он всё ещё держал его.       — Больше не позволяй ему так поступать с тобой, ладно? Мы правда переживаем за тебя с Крисом.       Откровенность сама сорвался с губ Чана. Он хотел показать, что, несмотря на недолгое знакомство, успел привязаться и проникнуться Сынмином, и синяк на щеке мальчика больно резал по груди. Кристофер и вовсе начинало трясти от ненависти и инстинкта защиты.       Момент, чтобы не привязаться, бы давно упущен. И возможно, неосознанно намеренно.       Сынмин мягко улыбнулся и вытер остатки влаги на лице. Ему приятно чувствовать заботу и переживание за себя, хотя он часто слышал это от жителей племени. Но от Чана шла уверенность и серьёзность его слов, в них действительно хотелось верить и сделать всё, чтобы выполнить просьбу. Но совесть была готова загрызть его за умолчание об убийце отца Чана и эгоистичность с его стороны. Он расскажет — правда, — но точно не сегодня, когда наружу всплыло и так много откровений.       Юноша кивнул.       — Хорошо, я не позволю этому случится, — он замолчал на долгие секунды. — Можно тебя обнять?       Сынмин не знал, почему хотел это сделать, но подавлять желание не стал, чувствуя где-то внутри, что отказа не будет. Чан кивнул и расставил руки в стороны, позволяя себя обнять. Это было неловко, но, казалось, уместным. Мальчик нуждался в поддержке, хотел понимания, и вожак решил это дать. Он устал бояться и нагнетать себя опасениями. Если об из встречи узнают, так тому и быть, но убегать от возможной судьбы вожак больше не хотел.       Младший осторожно и неуверенно обнял Чана поперёк, прижимаясь виском к широкому плечу. Твердость мышц вожака внушала силу и безопасность, но не пугала Сынмина. Он даже позволил себе прикрыть глаза и глубоко вздохнуть, наслаждаясь необычным теплом тела волка и запаха хвои.       Чан немного сильнее ответил на объятия, крепко, но в меру прижимая мальчика к себе. Он положил подбородок на угловатое плечо Сынмина, приподняв уголки губ. Казалось, что так и должно быть: тихо, уютно и мягко.       Сынмин действительно мягкий и удобный для объятий. И странно пахнущий…