Сумма выборов

Короткий кивок и вспышка аппарации. Гермиона упала на кровать и закрыла глаза, обнимая себя руками. Ее хватило на несколько секунд темноты, прежде чем взгляд устремился в многострадальный деревянный потолок. Из транса вывела ярко прозвеневшая на фоне белого шума в голове мысль, и девушка вскочила, дергая ящик тумбочки. Палочка привычно легла в ладонь, и она прислушалась, не чувствует ли изменения, и, задержав дыхание, произнесла: Люмос! Следующие несколько минут Гермиона провела, испытывая разные заклинания и пытаясь понять, действительно ли они получаются мощнее или она просто отвыкла от собственной магии. Однозначного ответа получить не удалось — сложно проверить силу, левитируя в воздухе письменные принадлежности, и девушка решила рискнуть. Максимум расщепит ее, ничего особенного, всего-то один-другой новый шрам. Гермиона оказалась на знакомой лесной опушке, совсем недалеко от Норы, и огляделась, подыскивая жертву. Когда-нибудь она посадит целую рощу, честное слово. Девушка взмахнула палочкой, и «Бомбардо» в щепки разнесло дерево в нескольких футах от нее. Заклинания полились ручьем: Бомбардо Максима, Экспульсо, Конфриго… Через пару минут на окружающей растительности не осталось живого места, и она в шоке оглядела нанесенный лесу ущерб. Если это только часть, то какого же ему, с его опытом и способностями? Его она сегодня посылала к черту? Гермиона знала, что Пожирателями Смерти не становятся просто так, и в отличие от Малфоя он свое место в их рядах заработал не семейным богатством, но все же… По позвоночнику прошел холодок. Она еще раз взмахнула палочкой, заметая за собой следы, и трансгрессировала обратно как раз вовремя, чтобы успеть ответить на настойчивый стук в дверь, прежде чем миссис Уизли ворвется внутрь. Женщина застала ее посреди комнаты в полном одиночестве и с палочкой в руке. Рыжие брови на доброжелательном лице взлетели, глаза описали круг почета по комнате и остановились на Гермионе. Та улыбнулась, пытаясь не выглядеть виноватой. — Профессор Снейп ушел не попрощавшись? — девушка кивнула. — Странный человек… — протянула женщина, настороженно оглядывая лицо девушки и замечая палочку. — Все хорошо, милая? Больше не умирает, спасибо «странному» человеку со специфической интерпретацией правил этикета. — Да, — она замялась. — Профессор отдал мне экспериментальное зелье. — Настолько легко у нее теперь получается врать? Это что, передается половым путем? — Он считает, оно может помочь в моем… состоянии. — Отлично, милая, просто отлично. Спускайся, мальчики скоро придут, поможешь мне накрыть на стол, — Гермиона выдохнула, как перед прыжком в прорубь. Помнится, Виктор рассказывал об этой мазохистской зимней забаве. Она бы сейчас ох как не отказалась посидеть в проруби. Ужин растянулся в бесконечность. Он полз вперед так же медленно, как растекалось пюре в тарелке, которое она бесстыдно размазывала, имитируя, что хоть что-то съела. В горле стоял ком. Как остальные не теряли аппетит при взгляде на ее кислое выражение лица? Может, не смотрели? Привычно выслушав, как они друг за другом отдали ежедневную дань заботе в виде вопросов «как дела? тебе не стало хуже? ничего не болит?», девушка упомянула версию о волшебном зелье, презентованную ранее Молли. Мальчики обрадовались, Джинни радостно обняла ее и погладила по спине. А потом они переключились на гастрономические творения миссис Уизли. Хорошо, что для умирающих социально приемлемым считается быть не в духе. Вот только она больше не умирает. Интересно, Молли продолжила бы ее кормить, зная всю правду? Гермионе казалось, что она абсолютно бессовестный человек. Учитывая, что о сделанном она нисколько не сожалела, ощущение вполне логично взрывало мозг. Еще минут десять помучив содержимое тарелки, она поблагодарила миссис Уизли и, сославшись на усталость, сбежала в свою комнату со словами, что сегодня ляжет спать пораньше. Гермиона закрыла за собой дверь и прислонилась к тонкому дереву. Сегодня она не уснет. К тому же в голове чувствовались злосчастные четыре глотка огневиски, которые он в нее влил. Хорошо, что никто не заметил. Легкая контузия, видимо, вместе с плохим настроением входит в список вещей, к которым в данном контексте принято относиться толерантно. Душ. Ей нужно смыть с себя все произошедшее, снять кожу и вычистить из-под нее его прикосновения и взгляд. Он почувствовал что-то, когда она пользовалась магией? Он вообще что-то почувствовал? Почему-то хотелось думать, что да. Потому что она почувствовала. Чувствовала до сих пор, стоило прикрыть глаза на секунду. Неужели она правда воспользовалась тем, что тогда помогла ему выжить? Вкус железа во рту, коагулятивное, заживляющее, стазис — за это он с ней расплатился? У нее нет сдачи. Девушка подставила лицо под прохладные струи, ловя губами капли воды. Ей казалось, что все вокруг сон, происходящий с какой-то другой версией Гермионы Грейнджер, пока она сама, настоящая, наблюдала за происходящим будто со стороны. Неделями опутывающая сознание дереализация впилась намертво и не давала двинуться дальше. Как поверить в то, что жизнь продолжается, если мозг не успел осознать приближающийся конец? Она смахнула с ресниц воду и провела ладонями по лицу, открывая глаза. Символическая констатация второго шанса. У всего этого должен быть смысл. Стечение обстоятельств, везение и невезение, предназначение… Фатализм ей не по вкусу, слишком трусливо скидывать ответственность на внешние силы, Гермиона не хотела верить в судьбу, она хотела верить в смысл. Она выкрутила вентиль и шагнула на холодный пол. В голове роились вопросы, задать которые у нее не было возможности. Не письма же ему писать. Знает ли кто-то еще о том, что он ее спас? Как спас, уж себе можно не врать, ее волнует именно "как". Гермиона ставила на то, что нет. Хорошо. Дальше — проще, привычное: где он нашел информацию? Как достать ее самой, будь это книги, свитки или наскальная живопись? А ведь там, где нашел, найденного уже нет… Он понял, кто наградил ее подарком в виде отсроченной смерти? Здесь скорее всего да, но ей почти плевать. Все они либо мертвы, либо в Азкабане, либо в бегах ждут, пока их поймают авроры. Что ей делать? Что угодно. Например, представить, что ничего не было. Поверить в собственную ложь о спасительном зелье. Почти правда. В конце концов, если достаточно долго ее повторять… Упорства Гермионе не занимать. Просто потихоньку ей будет становиться лучше, а однажды, в ближайшем времени, вернется магия. После месяца жизни сквибом долго терпеть она точно не сможет. И тут Гермиона вспомнила. Рон. Им придется расстаться. Рон ей нравился, действительно нравился и на это много причин: его доброта, простодушие, неумение обманывать, храбрость, пусть частенько граничащая с глупостью… Странно, что необходимость отказаться от отношений не воспринималась как огромная жертва. Ей как будто почти все равно, девушка даже уверена, что без нее ему будет лучше. Слишком многое они вместе пережили, слишком многое, что не имеет никакого отношения к влюбленности, только к выживанию. Общий травматический опыт весьма сомнительный фундамент для «долго и счастливо». И за отсутствие душевных страданий по этому поводу ей было стыдно едва ли не сильнее всего. Гермиона как обычно пыталась рационализировать. Да, до нее еще не дошло окончательно, что случилось. Завтра он зайдет к ней, поцелует в щеку, возможно, потянется к губам, и она отвернется, прикрыв глаза, скажет, что хочет побыть одна, а потом, когда ей станет «лучше», сообщит, что хочет посвятить свою жизнь карьере. Не так уж и неожиданно. Она пожелает ему найти хорошую милую девушку, кого-то вроде Лаванды, разве что чуть менее тактильного. Они отлично ладили на шестом курсе, что стоило Гермионе не малого количества нервных клеток. Столько лжи… Все пройдет, забудется, и они все будут общаться как раньше. Профессор Северус Снейп никогда больше не появится в ее жизни, и она встретит старость в окружении книг и кошек. Учитывая, что от людей она в последнее время быстро уставала, перспектива вполне приемлемая. Северус Снейп… Гермиона тихо проговорила его имя вслух, словно прощаясь, и отбросила мысль подальше, запретив себе вспоминать. Иначе ничего не получится, она просто утонет в удушающем чувстве вины перед всеми вокруг. «Северус Снейп» для нее теперь четвертое непростительное.

***

Северус Снейп вообще не планировал разбираться с последствиями. Максимум в его представлении — напомнить Поттеру, что он сам просил ее спасти, заявись мальчишка к нему с претензией, и кинуть чем-нибудь максимально неприятным в Уизли, если тот притащиться мстить за поруганную честь своей девушки. Мужчинам этого семейства шрамы вроде как к лицу, переводят акцент с тупости на смелость. Надо было взять с нее обещание держать рот на замке, но ему показалось, что права на это требование у него нет. Он не хотел разбираться, не хотел анализировать, не хотел вспоминать, не хотел копаться в их короткой общей истории, чтобы не обнаружить ничего лишнего. Мужчина собирался запить произошедшее знатным количеством алкоголя и поставить жирную точку. Очень быстро жизнь дала понять, что со знаком препинания он не угадал. Сказал бы, что спокойствие грозит ему только на том свете, но там, если вдруг окажется, что он существует, ждут мёртвые Пожиратели, считающие его предателем, мертвые Поттеры, считающие его предателем, и Альбус Персиваль и так далее Дамблдор. Северус надеялся на бесконечную темноту и полное забвение. Звучит почти как утопия. Минерва возникла за открытой дверью, одним своим видом заставив скривиться. Слишком напоминала ему о том, как легко он позволил себя уговорить и пойти у нее на поводу. Банальщина — деньги. Темный Лорд не был ни скуп, ни щедр. Вот только собственные активы, как Пожирателя смерти, оказались заморожены на время судебного процесса, а потом налоги, судопроизводство, так называемый адвокат, не обладая актерским талантом, монотонно повторивший душещипательную речь Поттера… Ремонтировать дом не на что. Жить, собственно, тоже, а Хогвартс в отличие от маггловского Коукворта, пока не додумался взимать плату за коммунальные услуги. Врочем Северус давно перестал удивляться, как властям его городишки хватает наглости брать деньги за так называемые «услуги» — перебои с водой и светом в этой дыре уже давно стали обыденностью. Как с этим всем быть, он обещал себе подумать потом, и вот сейчас, посреди «потом», его невеселые размышления прервала директриса. — Профессор Дамблдор просил передать, что хочет тебя видеть. — Будь добра, скажи ему, что я зайду завтра, — произнес Северус, держа дверь открытой ровно на приличествующие двадцать сантиметров. МакГонагалл хмыкнула, подняла прислоненный к стене за пределами его видимости портрет и поставила в дверной проем между ними. Северус сдержал внутренний стон и кивнул. — Благодарю. — Спокойной ночи, — женщина поправила тонкие очки и развернулась, застучав каблуками по коридору, прежде чем он захлопнул тяжелую дверь. Северус внес картину, поставил ее на кресло, не спеша налил себе выпить и сел на диван напротив. Подождал еще пару минут, размышляя, стоит ли оно того, и только потом постучал по вычурной раме. — Северус, мальчик мой! Как твои дела? — преувеличенно бодрый голос намекал, что с количеством жидкости в стакане он определенно не добрал. — Как раз собирался спать, Дамблдор, — сухо ответил мужчина. — Ох, зачем ты так со стариком? Я прекрасно знаю, что ты не ложишься раньше полуночи. Лучше расскажи мне, нет ли у тебя каких-нибудь новостей? — Мне вновь выпала честь образовывать юные умы в качестве профессора зельеварения. Угадайте, кому досталась Защита. — Завидовать — это мелочно, мальчик мой, — пожурил его старик, почти заставив подавиться. Должность в Хогвартсе — последнее, чему он завидовал в своей жизни. Ему настолько плевать, что даже объявить об этом вслух было бы уже чересчур. — Минерва упоминала о твоем назначении, чему я очень обрадовался, — вот тут Северус не сомневался ни на секунду. В его доме, куда он изначально собирался зарыться, в отличие от школы не имелось ни единого портрета, что являлось первым и последним его преимуществом. Или недостатком, для кого как. — И больше ничего? — Вы намекаете на что-то конкретное? — манипуляторские замашки своего живого прототипа портрет воспроизводил превосходно, как и желание засунуть нос везде и всюду. Правда, размах, конечно, не тот. — Признаю, скука и любопытство привели меня к тебе. Когда-нибудь ты поймешь, как одиноко бывает нам, старикам, — еще немного и Дамблдор пустил бы скупую слезу. Вот так и появляются истории о мироточащих картинах. — Я не доживу, — усмехнулся он, и мысль прорезала сознание. Доживет. Теперь доживет. — Так вот, до меня дошел слух, что пару дней назад тебя вечером посетила гостья… — черная бровь вопросительно изогнулась, вынуждая бывшего директора продолжить мысль. — Неужели это всего лишь домыслы? — Альбус, попробуйте на досуге почитать книгу. Вон у вас их сколько, — мужчина кивнул в сторону портрета, указывая на огромный стеллаж за спиной волшебника. — Вы их, помнится, очень любили до своего картинного бытия. И не налегайте на лимонные дольки, вредно для здоровья. — Неужели у тебя появилась дама сердца? — какое неправдоподобное удивление, а главное какая превосходная горсть чистейшего сарказма. — Нет, Дамблдор, я не вожу шлюх в школу, — с каменным лицом ответил мужчина. — Ох, Северус, ты совсем не меняешься… — печально ответил Дамблдор, первый раз за весь разговор походя на самого себя больше тряпичной куклы в театре. Северус нахмурился. Он не записывался на психоанализ. — Допрос окончен, Альбус? — старик рассмеялся, вместе с очками возвращая на место собственную нарисованность, и погладил бороду. — В таком случае спокойной ночи. — Доброй ночи, мой мальчик. Кто бы что ни говорил, видит Мерлин, живым Альбус нравился ему гораздо больше.