Сумма выборов

Первое сентября. Платформа девять и три четверти собирает студентов со всех уголков Лондона и окрестностей. Семьи волшебников вполне могли бы и трансгрессировать, но они провожают своих детей вместе с остальными, чтобы не лишать их важной части только начинающейся или продолжающейся дальше школьной жизни. Распаковываются заботливо собранные бутерброды, работница буфета готовит к выезду тележку со сладостями. На платформе гомон и дым паровоза, улыбки и сентиментальные слезы. В то время как поезд прорезает английские ландшафты, Гермиона стоит перед зеркалом и смотрит на свое отражение. Школьная форма. Джемпер, юбка, галстук. Мантия. Рычащий лев в красно-золотых оттенках. Джинни поедет на поезде вместе со всеми. Гермиона нет. Восемь часов в закрытом пространстве… Чересчур. Она не хотела сидеть дома весь день, поэтому планировала трансгрессировать сразу после обеда, но сейчас отчего-то стояла, смотря сквозь свое отражение, и медлила. Гермиона возвращалась в прошлую, другую жизнь. Беззаботную и простую. От этого в животе разворачивалось то же ощущение, что на американских горках, в секунду, когда вагончик поднялся на самый пик, задержался на мгновение и полетел вниз. Впервые она испытала его в детстве в парке аттракционов, а потом, повзрослев, думала, что так, должно быть, ощущаются те самые «бабочки в животе». Теперь Гермиона понимала, бабочки — признак взбудораженности, волнения, ожидания и много чего еще, но не любви. Одна деталь портила картину полного благоденствия: в беззаботное детство возвращалась взрослая незнакомая Гермиона. Не та, которая шесть лет приезжала на алом поезде как раз к праздничному ужину и, запивая торт горячим шоколадом, смеялась с друзьями. Хогвартс не узнает ее. Собственный дом ее не узнает. Опять. Отражение скривило рот. Она так хотела вернуться и так боялась вернуться не туда. Девушка окинула взглядом комнату. Здесь она вряд ли еще появится. Необходимость прощаться уже давно набила оскомину. За свои девятнадцать лет она попрощалась со слишком многими вещами, включая саму жизнь. Она поправила галстук, затягивая туже, и тут же ослабила узел. Переложила палочку из одной руки в другую. Они так переживали, так боялись, что ее только что восстановившаяся слабая магия не сумеет справиться с пространством и временем. Она слушала взволнованный голос Гарри и думала о том, какая она жалкая лгунья. Рон почти не говорил, да и смотрел не на нее, а в пол, и если взгляд и устремлялся прямо, то куда-то ей за спину. Он сначала ей не поверил. Без криков и скандала. Он просто кивнул, сказал, что ей, наверное, нужно время все обдумать, сказал, что она через многое прошла и что все будет хорошо. Что он будет ее ждать. Девушка усмехнулась. Рон не умел ждать. И в этом случае сложно будет его винить. Джинни восприняла новость странно. Она посмотрела на нее с подозрением, как будто не верила так же, как Рон, но если парень не верил в то, что они расстаются, то его сестра не верила в то, почему они расстаются. Девушка постучалась к ней вечером, села на кровать, скрестив ноги, и пообещала, что если Гермионе нужно будет поговорить, она может поговорить с ней, что бы ни случилось, они навсегда останутся подругами. Трогательно сжала ее тонкие бледные пальцы. Гермиона улыбнулась, искренне поблагодарила, думая о том, как важно иметь друзей, которым можно без страха и сомнений рассказать любую правду, и понимая, что своим никогда ее не расскажет. Слишком она ими дорожила. Слишком сильно сомневалась, что в этой жизни сможет еще когда-то обзавестись друзьями. Гермиона зажмурилась и трансгрессировала. Открыла глаза, глядя прямо перед собой. Да… лес, обрыв. Мост уже восстановлен. Макгонагалл и профессора работали все лето. Многие студенты, в том числе Гарри с Роном, помогали восстанавливать руины. Да и Гермиона тоже поначалу. Потом ей стало хуже. Таскать валуны вручную такое себе занятие — пользы от нее больше не было, и она перестала появляться здесь. Девушка сделала первый шаг на мост и посмотрела по сторонам: бесконечная зеленая долина, ров, бескрайнее голубое небо. В голове вспыхивает картинка разбомбленного моста, а следом за ней тлеющий защитный купол, и тут же гаснет, подергивается пеленой, но она уже быстро шагает вперед, как будто камни могут уйти у нее из-под ног, и облегченно выдыхает, оказавшись на той стороне. Еще пару шагов и она дома. Дома ли? Дом выглядит так же, как и тогда. Изменения почти незаметны: кое-где новые камни, тут и там не хватает украшений, местами выбита плитка, плющ и прочая растительность еще не успела обвить поверхности и стены кажутся уязвимыми. Она зашла внутрь и поднималась по лестнице все выше и выше, пока не доползла до кабинета директрисы. Пароля девушка не знала. Коротко постучала. Надо поздороваться. Она должна. "Должна". Это волшебное слово вернулось вместе с исчезновением угрозы жизни. Директриса ведь разрешила ей появиться раньше — нужно обозначить свое присутствие. Профессор обняла ее за плечи, улыбаясь и говоря, как рада ее видеть. Девушка кивнула. Снова быть в Хогвартсе. Замку не доставало гула и звуков жизни, но к вечеру все обязательно изменится. Какая она… эгоистичная. Становиться старостой девушка не собиралась, да и была уверена, Джинни с радостью возьмет на себя эту обязанность. Гермиона прошла в факультетскую гостиную, поднялась в комнату, выбрала себе кровать, оставила на полу вещи, села и почувствовала себя самым одиноким человеком во вселенной. Она думала, что будет гулять по холлам, рассматривать лестницы, изучать детали, с удовольствием отмечать, что все осталось как раньше. В итоге она не встала с не расстеленной постели до самого вечера. Сняла мантию и форму. Юбка? Как странно снова надеть юбку, тонкие лодыжки мало украшают картину, но что-то в этом есть такое повседневное и бытовое, чего у нее не было очень-очень давно. Девушка опустилась на подушку и проснулась, только услышав скрип входной двери. Оказалось — Джинни со своей подругой. Поезд прибыл. Гермиона села, пряча лицо в ладони, провела пальцами сквозь волосы и кивнула на приветствие. Когда двери большого зала только открылись, она не поверила своим глазам. Не поверила в то, что на столах опять накрыт пир, как мало учеников сидит на скамьях, в то что это тот же самый зал, в котором они видели столько трупов, в котором они прощались с самыми близкими, тот самый зал, наполненный атмосферой праздника и детства, пахнущий победой и дружбой, который омыла кровью война. Она не ела весь день, поэтому концентрируется на ломящемся от продуктов столе, отгоняя тошноту, и старается улыбаться, смотря на светлые лица вокруг себя. Непривычно быть с ними вместе, раньше она встречала шестикурсников только в коридорах и гостиной, а теперь они одногодки. Джинн болтает о чем-то с Викки, Гермиона и раньше замечала их вместе, но никогда не интересовалась окружением подруги. Зачем? Теперь чувствует себя третьей, четвертой, пятой, да хоть двадцать пятой лишней. Распределили новых учеников, среди них оказались и те двенадцатилетние ребята, родители которых не рискнули отправлять своих детей в школу в прошлом году. Мест хватило всем. Профессор Макгонагалл произнесла речь, строгую, лаконичную, как она сама. В ее сторону девушка не смотрела. Все казалось игрушечным. Гермиона подняла голову, вглядываясь в бездонное ночное небо. Вот оно. Оно… Гермиона на первом курсе сначала удивлялась, как воск не капает всем на головы. Оказалось, что свечи такие же волшебные, как и небо. Но сейчас она уверена на сотни процентов, что это небо — самое настоящее из всего, что ее окружает. Девушка улыбнулась и пробежалась глазами по залу, чувствуя, как что-то, сдавливающее грудную клетку и мешающее дышать, наконец чуть ослабило хватку, будто внутри ребер стало больше места. Гермиона наткнулась на черный взгляд в другом конце зала и сердце пропустило удар, падая по так удачно освободившейся грудной клетке куда-то вниз. В этот же момент Макгонагалл представила последнего преподавателя.

***

Снейп морально готовился к этому дню. Больше чем обычно. Обычно его подготовка заключалась в том, чтобы по новой убедить себя в наличии смысла в его преподавательской деятельности. То есть ровно в том, что он проделывал каждое утро перед встречей с юными умами магической Британии. В этот раз он решил, что будет смотреть в пустоту, в стол, на потолок в конце концов, только не на ряды студентов. Он бы не отказался их всех вообще никогда не видеть, а увиденных развидеть. Благо семикурсники сидели дальше всех. То что это самый настоящий эскапизм, его не волновало. В самом деле, он лет десять своей жизни провел, функционируя исключительно благодаря нездоровым фантазиям о том, что один человек немыслимым образом восстанет из могилы и отпустит ему все грехи. А тут всего лишь постараться не пересечься взглядами. Игнорировать на занятиях. То есть вести себя именно так, как он вел себя всегда со всеми разумными, и особенно со слишком разумными, учениками кроме собственных змеенышей. И минус издевки. Задача не такая уж и сложная. Что такое девять месяцев в контексте всей жизни? Бесконечно медленно тянущаяся дегтем пытка, совмещающая в себе садизм и мазохизм, да. Но ему не привыкать. Он посмотрел пару секунд, как робкая улыбка стекает по ее лицу, и уголок его рта чуть дрогнул, прежде чем мужчина отвел глаза. Интересно, о чем она сейчас думает? Впрочем нет, не интересно. Он сам был занят размышлениями над тем, на что потратить первую зарплату. Хорошо бы отложить на оборудование лаборатории в доме. Сначала, правда, придется укрепить несущие конструкции, возможно, новый пол… Чертов крысятник, Мерлин его подери! Зато потом сможет варить зелья на заказ, запрется-таки в своей конуре и попробует научиться спать без снотворного, алкоголя и кошмаров. Что-то подсказывало, это будет посложнее освоения легилименции. К слову о контроле разума. Его не слабым оклюментарным способностям брошен самый настоящий вызов. Когда она первый раз воспользовалась палочкой, Снейп даже специально посмотрел на часы — прошло меньше пяти минут. Потом целый энергетический поток, мужчина предполагал, что девушка разносила какое-нибудь поле в округе, и долгая тишина. Он даже подумал, что тренировки дали свои плоды быстрее ожидаемого. Но нет. Через неделю Грейнджер снова воспользовалась магией и больше не переставала. А он не переставал это чувствовать. В конце концов просто научился не замечать. Игнорировать. В этой дисциплине у него высший бал со звездочкой. Должность декана до сих пор за ним. Минерва умела удивлять. Северус ожидал, что этот геморрой достанется Дэвису вместе с поголовным раболепием. Но нет. Он глубоко вздохнул, не стремясь скрыть свое раздражение, и кивнул как будто это было само собой разумеющимся. Пятьдесят процентов к ставке как никогда действовали убеждающе. Мужчина уже представлял, сколько удовольствия грозит ему в связи с чередой дежурств и нытным тасканием к нему подопечных с жалобами на бессовестных гриффиндорцев. Снейп считал бессовестными их всех. Заочно. Спустя столько лет он находил даже забавным то, как самозабвенно и упорно собственное подсознание мучило его по ночам. Такая банальность, что аж в зубах свербит. Раз за разом он видел узкую ковролиновую лестницу, настежь распахнутую дверь, раскинутые в стороны руки, слышал собственный голос, сначала самоуверенный, потом старательно прячущий испуг и в конце умоляющий. Тогда он первый раз в своей жизни понял, что готов умереть. Прямо сейчас, на месте, по выгодной цене. Годы шли, готовность сопровождала каждый новый день и напоминала о себе по ночам, разве что инфляция и тут оставила свой след, снизив ее ценность.

***

Гермионе снился замок, разобранный по камням до основания. Как она ходит по большому залу, видя пустые серые лица на холодном полу, снилось, как находит среди них родителей, бежит к ним, падает на колени, трогает за плечи и умоляет проснуться. Кончики пальцев краснеют, кисти, потом руки по локоть, по плечо, она тонет, захлебываясь в крови, отчаянно пытаясь вырваться, когда мир переворачивается с ног на голову. Родители живы и счастливы. Гермиона стучится в дверь, за которой раздается детский заливистый смех, мама с папой не узнают свою дочь. Она уходит, обернувшись напоследок, и череда домов словно картонная декорация падает навзничь. Девушка кричит и жмурится, вокруг голоса, давно забытые одноклассники из маггловской начальной школы зовут ее играть в салочки. Гермиона останавливается посреди поля, пытаясь отдышаться от долгого бега, и видит, как мимо проезжает красный поезд, унося с собой знакомые мальчишеские лица. Последнее, что она помнит, проснувшись в четыре утра и стирая со лба холодные капли, это яркая зеленая вспышка, шипение вместо голоса и собственный отчаянный крик. Взрыв, крики, люди бегут, чей-то голос просит успокоиться, взрыв, очередь заклинаний, детские слезы, брошенный ребенок, снова взрыв, конец проносится в сантиметре от головы, отчаянный вопль, контузия, мир сквозь толщу воды… Сегодня детство — завтра пустота. И так сотни раз. А потом в расписании мая: вторник — мертвые цветы, среда — завалы, четверг — срыв, пятница — снова венки, выходные — завалы, понедельник — суд, вторник — девять дней, среда и четверг — завалы, пятница… Как сильно все они возненавидели гвоздики и лилии. Они ходили прощаться и возвращались разбирать руины собственного детства. Никто ни с кем об этом не говорил. Не радоваться — неприлично. Радоваться — неуместно. Список инструкций, свод правил, любой ориентир пришелся бы кстати. Только теперь они тоже взрослые, а взрослым не положено не справляться. Не положено жаловаться и сетовать не несправедливость мира. Взрослые, оказывается, тоже дети, такие же как они сами потерянные и притворяющиеся. Каждое второе число месяца превращается в точку отсчета на временной оси ординат. Не понимаешь, вверх или вниз. Смотришь на себя и думаешь, так у всех? Может, ты один такой бракованный? Может, улыбки только кажутся натянутыми и не всегда естественными, а глаза понимающими. Может, тебя просто жалеют. Может, ты просто не справился. Снейпу снова и снова снилось, как он убивает и становится причиной смерти других. Гермионе снилось, как она сама умирает вместе со всеми, кого любит. — Хочешь поговорить? — спрашивает Джинни, садясь в кровати напротив. Гермиона качает головой. Она не хочет говорить. Она хочет стереть себе чертову память. О чем вещали профессора на следующий день девушка не слушала. За полгода скитания по дикой природе Гермиона изучила не только все о крестражах, но и школьную программу за седьмой курс. Не единожды. Это помогало сохранять связь с реальностью, ведь большую часть времени они пытались не умереть от холода на очередном утесе, в сосновом бору, в пещере у озера и так далее. Меньшую — просто не умереть. Порадовал только Дэвис. Гермиона даже сфокусировала взгляд по такому случаю. Действующий мракоборец и профессор Защиты объявил, что курс отныне и навеки будет для всех с четвертого года обучения практическим. Они рассчитались от одного до четырех. У троек практикум в расписании стоял по четвергам вместе с тройками других факультетов. Дэвису не было сорока, раньше он работал в отделе правопорядка, едва не умер после захвата министерства, долго и качественно вставлял палки в колеса кукле Темного Лорда, чем заслужил седые пряди в пшеничных волосах, Орден мерлина второй степени, повышенную пенсию и, судя по гордому нахождению прямо посреди школьного кабинета, место преподавателя в довесок. В общем сопротивления и каких-то мало-мальских общественных волнений в связи с новостью не возникло. А потом Гермиона окончательно поняла, что как раньше уже не будет. Стадия отрицания пройдена. Он ее игнорировал. Начисто. Не просто в глаза не смотрел, даже в ее сторону. Вокруг словно образовалась зона отчуждения на пару метров, и случайно попавшие в ее границы однокурсники с удовольствием замечали отсутствие столь нежелательного внимания со стороны профессора Снейпа. Джинн сдалась через несколько недель. Больше месяца криков по ночам, несколько прогуленных Гермионой пар, небольшая стопка многократно перечитанных, но так и оставленных без ответа писем на прикроватной тумбочке. Джинни предложила сходить в Хогсмид на выходных с Викки, Луной и остальными. Гермиона отказалась. «Все хорошо?» она вдохнула вместе с воздухом, и вопрос подруги застрял где-то посреди бронхов. Разумеется, все хорошо. Они победили. — Может, попросишь «Сна без сновидений»? — Мадам Помфри не хранит у себя запас снотворных, — ученикам не положено страдать от бессонницы. Протыкать палочкой глаза, сжигать дотла волосы, ломать ребра при падении с метлы, блевать червями или просто переев никем не ограниченных сладостей на праздничном застолье, но не мучиться от преследующих по пятам воспоминаний. — Ты поэтому не… У тебя все в порядке? — Все нормально, Джинни. Просто сложно снова влиться в школьную жизнь, я ведь пропустила год, — она пожала плечами. — Это связано с ним? Со Снейпом? — у Джинни на пижамном топе белые кролики, и Гермиона смотрит прямо на их светящиеся в темноте длинные уши. — Конечно, нет, — Гермиона ни секунды не медлит с ответом. Она теперь лгунья. На половину. Может, на две третьих части. «С ним?» Наоборот, с ней. Маленькая эгоистичная девчонка. Апплодисменты. В честь парадоксальной честности с собой посреди моря вранья другим. — Ты кричала его имя во сне, — тон почему-то одновременно сочувствующий и обвиняющий. Как будто лучше, кричи она имя Дамблдора или Волдеморта. — Он едва не умер у меня на глазах, — на все есть логическое объяснение. — Уж по кому, а по Снейпу мы бы точно скучать не стали! — фыркнула Джинн. — Не стали, — коротко ответила девушка. — Но скучать и смывать его кровь со своих рук не связанные между собой вещи. Ей так хотелось нарисовать в воображении светлый образ лирического героя, но не получалось. Она бы действительно не скучала по нему. Как и все остальные. В мире не было ни одной живой души, которой бы не хватало Северуса Снейпа после его смерти. И это ему прекрасно известно. Он вообще понимает людей лучше, чем многие. На первый взгляд можно подумать, что он и все человеческое абсолютно далеки друг от друга, но нет. Северус Снейп знал людей, видел их насквозь, просто осознанно отказывался использовать это для того, чтобы кому-то понравиться. Он предпочитал другие виды манипуляций, а на то, что о нем подумают, ему откровенно плевать. Лет так с пятнадцати. Именно столько потребовалось, чтобы понять: корчить из себя того, кем не являешься, бессмысленно. Он очень давно принял мир именно таким, каким его отчаянно не хотела видеть Гермиона Грейнджер.