Сумма выборов

Она набрела на Выручай-комнату в октябре. Ее ведь не найдешь специально. За окном лил непрекращающийся мерзкий дождь, и серая хмарь съедала каждый затерявшийся в пространстве клочек света. Дверь просто появилась перед ней, поблескивая приглашающе круглой коричневой ручкой. Гермиона зашла внутрь своей детской комнаты в родительском доме. И встала как вкопанная в ту же секунду. Замок решил, именно в этом она сейчас нуждалась больше всего, а казалось, будто хотел зло над ней подшутить. Девушка не чувствовала тепла дома. Ей хотелось хотеть остаться, но она ощущала лишь острое желание сбежать прочь, как будто каждая секунда здесь вонзала новую иголку в слабо бьющееся сердце. Ей хотелось снова оказаться дома, почувствовать тепло и уверенность в том, что ты на своем месте, банально в том, что все будет хорошо. Ее жизнь столько раз поворачивалась на сто восемьдесят градусов, и вот опять. Хоть бы этот был последним. Но пейзаж, открывающийся с нового поворота не вселял надежды, скорее заставлял искать способ посмотреть на него по-другому. Риск ведь дело благородное? Тем более если выбора нет. Гермиона устала страдать и бегать. Хотелось, удивительно, просто быть. Обычное жизненное спокойствие. Никаких катаклизмов, огня, воды и медных труб, по которым ползают огромные гадкие змеи. К Хэллоуину замок погрузился в атмосферу праздника и все вокруг вызывало в Гермионе сильнейшую ностальгию. Джинн с девчонками все-таки уговорили ее выбраться из пещеры на свет, что означало поход в бар в Хогсмиде, а так как все они теперь официально совершеннолетние, грозило действительно стать вечером, полным впечатлений. И возможно плавно перейти в не менее впечатляющее утро. Гермиона поклялась пить только сливочное пиво и уже после первой кружки слово «сливочное» странным образом исчезло из строк обещания. Джинни щебетала о Гарри, что уже само по себе странно, Гермиона привыкла, что эти двое ходят вокруг друг друга кругами, а слушать рассказы о бурных выходных, на которые девушка каждую неделю отпрашивалась «домой» и которые проводила, не вылезая из Гриммо 12… Гермиона искренне радовалась за подругу. Ровно до тех пор, пока мысли той, стоило им остаться вдвоем в комнате, не перетекли в сторону самой Гермионы. В ее порыве виновата именно Джинни. Нет, в первую очередь, конечно, сама Гермиона, но разговор с подругой снова разбередил душу и запустил и так едва ли прекращающийся мыслительный процесс. Естественно она все выпытала. Речь о мисс Уизли, которой, как оказалось, никакая легилименция не нужна. Волдеморту повезло, что он вселился в Джин, когда той было всего лишь одиннадцать, иначе все жуткие планы коту под хвост. В конце концов Гермиона сдалась и выложила ей все, как на допросе. С трудом поборов побуждение взять с Джин непреложный обет, что та не расскажет ни одной живой душе. Сдержалась. Недоверие — это не по-товарищески, хоть оно и шло в довесок к паранойе в качестве побочной патологии. Пожалуй, она просто хотела сдаться. О слабости пожалела уже наутро. Главным и неудовлетворительным результатом стала образовавшаяся в Джинни уверенность, что на подсознательно уровне Гермионе нравится Северус Снейп. На том, который про инстинкты и рефлексы. Гермиона поддакивать не собиралась, но заткнуть подругу возможности не имела. Сама виновата. Поддалась желанию хоть с кем-то поделиться происходящим. Не привыкла она хранить страшные тайны. Естественно, он ей не нравился. Это ясно как божий день. Он объективно некрасив, объективно стар для нее и вдвойне объективно пугающий человек. Естественно, он притягивает ее внимание. Объективно умен, объективно остроумен, объективно, к счастью или несчастью, единственный, в чью сторону есть смысл смотреть до конца собственной жизни. Подобный набор очевидных фактов вовсе не означал, что Гермиона хотела иметь отношения со Снейпом. Она хотела бы никогда его не видеть, но такой опции не существовало. Она прагматик, в конце концов. — Мы можем поговорить? — мужчина размышлял целую секунду, прежде чем все-таки посторониться, пропуская ее внутрь. Наверное, рассчитывал, что она передумает, но нет, как раз на пару мгновений ее уверенности и должно хватить. Гермиона так и осталась стоять посреди большой комнаты, не зная, идти ей в сторону кухонного стола или дивана рядом с камином. — Хотите что-нибудь выпить? — естественно следовало ответить отрицательно. — Только если вы тоже будете, — он достал из шкафа бутылку и налил в две большие черные кружки, потом прошел к камину, по пути вручая ей одну из них, и опустился на диван. Она только сейчас заметила отложенную в сторону книгу. Ну конечно. Девушка села в стоящее рядом кресло, пытаясь сохранить осанку, и сделала осторожный глоток. Не крепкая медовуха. Странно, что не виски. Северус мысленно усмехнулся, глядя, как она опустошает кружку, в которую, между прочим, помещалась почти пинта, если наливать до краев. Грейнджер демонстрировала восхитительную моральную подготовку к разговору. — Так что вы хотели обсудить? — он предпочитал отрывать пластырь одним резким движением, девушка же наоборот тянула миллиметр за миллиметром. Кто здесь Гриффиндор? — У меня не получается вас игнорировать. Делать вид, будто вас не существует и не существовало, будто ничего вообще не изменилось. — Разве что-то изменилось? — изгиб брови и абсолютно непроницаемое равнодушие на лице, в то время как у нее внутри целая буря. Господи Мерлин всемогущий, как же она его раздражает. Ему даже вслух ничего произносить не надо, девушка прекрасно все видела в одном только взгляде, про интонации и говорить нечего. — Сложно пытаться убедить себя в обратном, видя вас перед собой. — Ведь каждый раз вы внутренне содрогаетесь в отвращении от нахлынувших воспоминаний, — лучшая защита это нападение. Он по такому принципу действует или просто привычно издевается? — Я этого не говорила, — быстро ответила девушка, и теперь усмешка все-таки проскользнула на его лицо. — Просто давайте попробуем стать друзьями. — Зачем? — ему правда интересно. На занятиях он обращал на нее ровно ноль внимания, не имея желания лишний раз дергать, а на завтраках и обедах пусть просто не смотрит в сторону преподавательского стола. Вуаля, проблема решена. — Нельзя всю жизнь притворяться, что друг друга не существует. — Отчего же? После выпускных экзаменов вы поймете, как легко это делать, находясь в разных зданиях. — За эти семь месяцев я окончательно свихнусь. — Просветите, в чем корреляция между вашим оригинальным предложением дружбы и потенциальным сумасшествием? — Меня сводит с ума не сама ситуация, меня бесит иллюзорность выбора и чувство вины. — Если хотите отпущения грехов, вы не по адресу. — Поэтому я предложила дружбу, а не исповедь. — Грейнджер, послушайте меня очень внимательно, — он поставил кружку на пол у дивана и скрестил длинные ноги, вгоняя свой серьезный взгляд ей под кожу. — Иллюзорность выбора — полный бред. Выбор есть всегда, любая полемика на эту тему полная херня для трусов или идиотов. Винить в своем выборе других — туда же, и уж тем более не стоит брать на себя ответственность за чужой. Вы не бог. У вас был выбор: согласиться или умереть. У меня — помогать вам или нет. Вы, как и я, выбрали. — Неужели вы действительно не хотели, чтобы я отказалась? — жалость. На его взгляд — отвратительно. — Неужели вы действительно думаете, что я позволил бы вам решать мою судьбу? — спесь. На ее взгляд — отвратительно. — Откуда в вас столько стремления спасать других? — Не переживайте, если бы вы были старой, страшной и тупой, я дал бы вам умереть, — похоже, он умеет шутить. Эта смесь сарказма, надменности и унижения и есть его чувство юмора. Какое открытие. — То есть у вас есть пределы допустимого, список параметров на отбор для самопожертвования? — она язвит, на ходу учится у него обороняться. Даже когда не нападали. — Разумеется. Рост не ниже ста шестидесяти, размер ноги не больше восьмерки, айкью минимум девяносто. — У Гарри девятый. — У него и с айкью проблемы, пришлось сделать исключение. — Издеваетесь? — Бросьте, Грейнджер. Я имел неудовольствие наблюдать за вами с одиннадцати лет, почти половину вашей жизни. Это не помогает осознать, что вы взрослый разумный человек, а не ребенок, и перестать мучать совесть из-за того, что мы с вами оказались в подобной ситуации, зато очень сильно способствует возникновению желания видеть вас живой. Вот и все. Прекратите искать подвох там, где его нет. — Вы спасли мне жизнь. За что вам себя корить? — За то что не нашел другого способа. — Если бы вы были старым, страшным и тупым, я бы тоже не согласилась. — Приму за комплимент. — Вы старше, гораздо опаснее, и вы самый умный человек из всех, кого я встречала. — Вы меня боитесь? — его глаза сузились. Он как всегда проигнорировал все, кроме того, что показалось ему интересным. А ведь она, кажется, на самом деле сделала ему комплимент. Можно ли считать правду комплиментом? Только ее и можно, остальное было бы лестью. — Я не знаю, — Гермиона пожала плечами. — Знаете, — она качнула головой. — Знаете. Ну же, Гермиона. Вы не хотите дружбы. Во-первых, вы хотите перестать чувствовать вину. С этим разобрались, больше ничем помочь не могу, дальше только к психотерапевту. Во-вторых, ощущать себя в безопасности. Так что говорите, раз у нас сегодня вечер откровений. — Пообещайте мне, что никогда не захотите чего-то большего, — она так и ждала, что получит в ответ вполне обоснованное обвинение в чрезмерной самонадеянности. — Нет, — ответил он и тут же скривился, замечая выражение ее лица. — Перестаньте таращиться. Формулировка. Я не могу ручаться за все свои желания до конца жизни. — Никогда не станете меня к чему-то принуждать. — Если вы опять окажетесь в отключке после очередного проклятия и понадобится снова вливать в вас зелья? — Обещайте, что никогда не станете принуждать меня к действиям интимного характера. — Вам не следовало соглашаться, раз вы настолько мне не доверяете, — он чуть склонил голову вбок. Неужели он добился от нее этих слов только ради упрека? — Я знаю, что мне не следовало соглашаться, — кто она такая, чтобы с ним спорить. Он всегда прав. А правота дело такое, если человек убежден в ней, то отрицание бессмысленно. — Все-таки непреложный обет? — он чувствовал вкус зубной крошки во рту. — Не надо, только ваше слово. — Вы не доверяете мне, но верите моему слову? Черт вас подери, Грейнджер, что в вашей голове?! — девушка не ответила. Во-первых, не знала, что в ее голове. Во-вторых, не знала, что в его, и не хотела рисковать очередным неуместным высказыванием. На дне темных глаз холодное бесстрастие душило ярость. Он медленно выдохнул. — Обещаю, что никогда не стану принуждать вас к действиям интимного характера. — Есть «в-третьих»? — только бы перевести тему. — В-третьих, быть уверенной, что не получите ни отказа, ни обязательств, когда сами захотите большего. — «Если». — Не получите. — Быть такого не может. Она подалась вперед, кладя руку на его бедро, Снейп тут же перехватил ее, крепко вцепившись в запястье, но не убирая с ноги. Действительно не может. — Я не содрогаюсь в отвращении. Все было совсем не так. От этого очень сложно вас ненавидеть. — Вы уж постарайтесь. — Вам бы этого хотелось? — Она почти верила, что играет с ним на одном уровне. — Вы на стадии торга. Сделаете что-нибудь сейчас, напугаете саму себя и побежите прятаться в дальний угол, дожидаясь депрессии. — К черту Кюблер-Росс! — девушка скользнула взглядом по его лицу и, набравшись смелости, посмотрела прямо в глаза. — Отпустите руку, — запястье тут же оказалось свободно, и его пальцы переместились выше, останавливаясь на плече. — Мне интересно, в чем отличие, когда у нас нет причин это делать… — не все же ему одному эксперименты ставить. Она пересела на диван совсем рядом, и мужчина запустил руку в кудри, поглаживая затылок. Девушка потянулась вперед и глубоко вздохнула, уткнувшись лбом в его висок и прикрыв глаза. — Пожалуйста, притворитесь, что я вам нравлюсь. Как будто вы здесь не из-за многолетнего непонятного багажа, а просто потому что я вам нравлюсь… Он чуть повернул голову, скользнул губами по ее щеке и мягко поцеловал. На мгновение ей стало очень легко с абсолютно опустевшей головой. Мужчина осторожно коснулся языком ее обветренных губ, и вместо того чтобы снова дать себя целовать, она ответила, порываясь вперед и чувствуя волну жара, поднимающуюся изнутри и заполняющую все пространство. Вот бы так было всегда — никаких мыслей, никаких чувств, полное отсутствие сознания, позволяющее телу жить на инстинктах. Он потянул на себя, и девушка перекинула через него ногу, опускаясь сверху и путая пальцы в длинных черных волосах. Его ладонь переместилась с плеча на спину, потом на поясницу и ниже, сжимая бедро и одним сильным движением притягивая к себе. Гермиона открыла глаза и тут же отстранилась. Наваждение уступило место реальности, в которой услужливое сознание поспешило подкинуть причины, почему так не было всегда. И не будет. Что-то в ней безнадежно сломано, и ожидать от человека, в котором сколов не меньше, что тот найдет способ вернуть все в норму, как минимум глупо. А еще наивно и эгоистично. Он сориентировался не сразу, по инерции проведя вверх по бедру, и с секундной задержкой убрал руки. Обе. Она сидела сверху, глядя в его лицо чуть свысока из-за того, что он откинулся на спинку дивана, и не могла найти слов. Джинни ошибается, думая, что она не договаривает. Гермиона знала, что ей нравится Северус Снейп так же, как знает, что он ничем ее не привлекает. Прямо сейчас ей хотелось извиниться, но она сама не понимала за что, поэтому просто молчала, глядя в черные глаза и чувствуя, как в собственных собираются слезы. А ведь лет в четырнадцать она была почти влюблена в него. Услышала непонятные гормональные разговоры слизеринок и не смогла выбросить его образ из головы. Она до сих пор отчетливо помнит, как сердце наполняло непонятное тепло, разгоняя застывшую от ужаса кровь в венах, когда он закрывал их собой от оборотня, обернув руками-крыльями. Но все прошло. Если бы она просто выпустилась из Хогвартса, если бы они случайно встретились в Косой аллее, просидели в темном углу за медовухой весь вечер, если бы не было войны, лжи и смерти… Они бы не остановились в той аллее, не посмотрели через плечо. До ужаса очевидное многоточие. Гермиона чувствовала, как по щекам одна за другой покатились слезы. — Я не знаю, почему плачу. — Я знаю, — невозмутимость на грани апатии. — Расскажите? — Вы слишком молоды, чтобы вам было так больно. И слишком порядочны. Вам обидно, что жизнь несправедлива, что она выбрала именно вас, такую хорошую и добрую, чтобы знатно попинать. Вы пережили слишком много смертей, включая собственную, чтобы надеяться снова стать прежней собой, и не можете смириться с тем что этого никогда не произойдет. А больше всего вам противно от того, что вы не в состоянии ничего с этим сделать. — Как вы с этим справляетесь? — Кто сказал, что справляюсь? — в черных омутах мелькнуло что-то, чему она не знала названия. Смертельное зелье из последствий того, что она боялась представить. Гермиона встала с его колен, неловко перекатываясь и садясь рядом на диване. Глядя прямо на камин и чувствуя напряжение каждой клеточкой тела, она проговорила, подражая его лишенному эмоций тону: — Скольких людей вы убили? — за вопросом последовала тишина, она разрасталась и обволакивала девушку, заставляя пульс учащенно стучать в ушах. Гермиона не решалась даже скосить глаза в его сторону и пересчитывала каменную кладку слева направо. — Шестерых. — Магглы? — она не смотрела, но почувствовала, как он кивнул. — Женщины, дети? — Темный Лорд не делал отличий по половому признаку. Он был расистом, а не сексистом. Детей при мне не трогали. Лучше задайте другой вопрос. Спросите, сколько раз при мне убивали невинных людей, пока я смотрел и ничего не делал, — она молчала, не сводя взгляд с каменной кладки. Он дотронулся до ее подбородка и жесткими пальцами повернул голову, вынуждая встретить его глаза. — Я сбился со счета, — Гермиона смотрела в черные омуты и понимала, что ее затапливает ненависть и жалость. К себе, к нему и ко всему гребаному миру. — Уже жалеете, что спасли мне жизнь? — Нет, а вы? — ее голос стал ниже от слез и не желающего исчезать кома в горле. — Как думаете, как скоро я бы оказался в доме для умалишенных, имея обыкновение сожалеть о своем выборе? — он окинул ее взглядом и отпустил подбородок. — Нет, я не жалею, что спас вас. — Как насчет моего выбора? Вы бы хотели, чтобы я дала вам умереть той ночью? — за пару секунд, что он молчал, оставив ее наглость оседать на пол сквозь теплый заряженный воздух, девушка поняла, что они никогда не были близки. А она действительно думала иначе о тех нескольких часах. Новый смысл для слова фикция. Должно произойти что-то большее, чем две ночи, в Визжащей хижине и его спальне, проведенные по-разному вместе и одинаково порознь. — Идите спать, мисс Грейнджер, — он поднялся на ноги, не отходя далеко, явно намекая, что в случае отказа выкинет ее за шкирку. — Вы явно переутомились. Она встала и на расстоянии полу фута, глядя на него снизу вверх, проговорила: — Я не ребенок. Перестала им быть, когда в семнадцать лет заставила своих родителей забыть о том, что у них есть дочь, и ушла из дома. Так что это можете с себя снять. Дверь приоткрылась сама собой, и Гермиона последовала его безмолвному предложению убраться отсюда к чертовой матери. Она уже не помнила, зачем приходила. Что-то про мирное сосуществование, смирение и попытку извлечь из ситуации лучшее. К черту. Идя в свою комнату, она вбивала старинные каменные плиты Хогвартса в пол с такой силой, как будто стремилась провалиться под землю. К концу пути Гермиона Грейнджер была уверена, что не проведет в любимом замке ни одной лишней минуты. К черту. А ведь казалось, война лишила ее наивности. Казалось. К черту. К черту.