Forget-me-not

Очередной день кренится к ночи, а я — к состоянию внеочередной тоски. На алкоголь смотреть противно, в зеркало — того хуже. По телу тут и там разбросаны следы моей вчерашней слабости. Хотя какой уж там вчерашней: слабости в принципе. «Квартирник, 21:00» — снова открываю последнее сообщение в чате. Опоздала уже на час. Кроме собственной квартиры идти и так особо некуда, везде знают, везде пахнет, как перед ударом молнии прямо в затылок. И ноги сами ведут. Закоулками, безликими переулками, подальше, поглубже от меня, плетут из самих себя узлы, а я прибавляю шаг. Сегодня в программе карты, песни, кочующая из рук в руки пятиструнная гитара и никаких мыслей, никакой толпы, никаких: «Ну как у тебя жизнь?», и (главное!) — никакой Шин Рюджин. Вставляю ключ в замок и дверь не поддаётся. Заперто изнутри. Слышу в глубине шелест шагов. Почему-то идея присоединиться в секунду кажется неуместной. Сбегать от пьянок к другим пьянкам? Вот это выход. Нужно одной, забраться повыше, чтоб крыша поехала, чтоб никогда больше не позволить себе пойти туда: в пучину толпы, в пустые глупые взгляды, в теплые и скользкие поцелуи. За дверью слышится копошение, невесомые шаги все ближе и ближе, еще секунда и я готова дать деру, но чужая цепкая рука хватает меня и затаскивает внутрь. — Сразу удираешь? — я смотрю на нее дикими глазами, как на голограмму. Сирена, щурясь, рассматривает меня, держа за плечи, а после, не дождавшись ответа, отпускает. Растрепанная, смущенная, приятно пахнущая спиртом и феерверком, как будто бы из другого мира — не того, где виски ящиками, тупые блондинки, случайный секс, безликие подворотни и ужас толпы. — Ни привет, ни пока… — продолжает она, пока я продолжаю стоять бронзовым изваянием в проеме двери. — Ну привет, — пожимаю плечами, — Эй, красотка, — ухмыляясь однобоко, делаю шаг вперед. Она отступает, — Познакомимся? — за маской не видно, как я играю бровями, но мое лицо говорит само за себя: улыбка становится шире, режет щеки оскалом. — У меня как раз нет планов на вечер, — хихикает и стреляет глазками. Шагаю ближе, Сирена снова назад. Невыносимая девчонка. — Вот как. Считай, они уже появились, — я вновь надвигаюсь, а она пятится, при этом не прерывая зрительного контакта. Сирена так близко, что я могу рассмотреть каждую трещину на её губах. — Сколько самоуверенности, — шаг назад синхронно и она уже оказывается в дверном проеме кухни, — Девушек это привлекает, — пожимаю плечами, — всем нравятся наглые. — Считаешь себя наглой? — еще один шаг и она окажется чертовой бабочкой, пришпиленной булавкой. — А у тебя есть альтернатива? — неосознанно, мои пухлые губы скривились в нежной ухмылке. — Не альтернатива, но причина, — не дав возможности осмыслить её фразу, отталкивается от дверного косяка и исчезает в коридоре, тем самым прервав нашу игру. А я еще долго пялю туда, где секунду назад мелькнул силуэт ее узкой спины. И припускаю следом, коротко киваю сама себе, пробормотав что-то про полный пиздец. Иду наощупь, тихо матерясь, в моменты, когда спотыкаюсь о её шарф или пальто. Пальто? Какого хрена? — Эй, тебя темнота поглотила? — доносится приглушенно, как будто издалека. — Размечталась, — перешагиваю порог кухни. Здешняя атмосфера сразу пьянит, пленит, тянет ко мне свои гибкие пальцы, норовя утащить сюда: в тишину желтого света ламп, в небрежность разлитого по столу чая, в обыденную теплоту квартир, которых так много в подобных домах-муравейниках. Сирена стоит рядом с распахнутой форточкой, но почему-то курит не в окно, а выпускает дым куда-то к потолку. Она курит до жути странно: держит сигарету не губами, а зубами, долго задерживает дым, чертовски неумело зажимает между пальцами сигарету, совсем не как постоянный курильщик. — Да кто так стряхивает, — встреваю и выдергиваю её из размышлений, забирая из музыкальных пальцев сигарету, чтобы затянуться самой. — Я, — она вздрагивает и улыбается, но взгляд при этом странный: рассеянный, но острый и больной, как у ненормальной, точно она не заметила, когда я успела войти. — Извращенка, — говорю шепотом, чтобы точно не было слышно в моем голосе ответной улыбки, впопыхах отворачиваюсь. — А сама-то, — но судя по ползущим вверх кончикам губ, Сирена, конечно, все поняла и так. — Я-то правильно стряхиваю, — пожимаю плечами, поворачиваюсь, чтобы выдыхнуть дым ей прямо в лицо. Несколько секунд наблюдаю за тем, как её острые черты и голубые неровности маски тают сахаром в дыме, как он аккуратно путается в волосах и в конечном счете сливается с потолком. — Ну научи, — её улыбка выглядит вздернутой, будто она все еще не может прийти в себя. Я лениво и показательно медленно стряхиваю длинный столбик пепла, под прицелом её осторожно взгляда. Неожиданно из нее вырывается нервное: «Спасибо», она неуместно, но очень заразительно смеется и громко хлопает в ладоши. Почему-то в момент меня забавит мысль, что наши маски в этой атмосфере выглядят ужасно не к месту. Будто фантазия какого-то сумасшедшего художника — нарисовать грустную кухню и три ярких пятна: маску дракона, сирены, её яркую розовую прядь. Эта мишура мешает, отвлекает. Язык чуть не подводит: предложение снять маски горько застревает на самом его кончике. Я все этим испорчу. Я все усложняю. Но, черт возьми, как же хочется взглянуть на тень ее тонкого профиля, почти уязвимого, бьющегося о занавеску. — Присоединимся к остальным? — киваю быстрее, чем она успевает договорить. Вижу, она бежит от тишины, как черт от ладана. Настроения вредничать нет, нет настроения её испытывать, проверять на прочность. Ведь чувствую, знаю, что она может не выдержать. И тогда я снова окажусь одна в головном своем лае. Нет. Абсолютно исключено. — Меня просили карты и новую бутылку взять, — старательно вслушиваюсь в каждое слово. Карты, карты, карты… Как же я надеялась, что мое лицо не выдавало той больной радости, что рождало во мне это слово. — Колодаутебя? — выпаливаю не одном дыхании, с трудом отделываясь от восторга. — Ты сейчас сама хоть поняла, что сказала? — фыркает и с изяществом фокусника выуживает из кармана пухлую колоду, которая тут же падает мне в руки. — Не важно, пошли уже, — побыстрее хочу свалить. — Передай ты, я до магазина и обратно, — всучивает мне колоду и бутылку. Ощущаю себя первоклассником, которому родители, перед первым учебным днем, впихнули универсальный удобрительный набор «цветы плюс конфеты». Ничего не отвечаю. Киваю, ухожу. Зажигаю по пути свет. В прохожей удивительно чисто, разве что заботливо сваленные к стене бутылки с окурками сигарет на дне и гора обуви. Бегло пересчитав, прихожу к выводу, что пришли все. Удивительно, но факт: не мне одной не сидится в собственной коже. Пустой чехол от гитары печально опирается о стену. Я внутренне ликую, что забрала свою домой, не оставив её на растерзание четырем пьяным, но абсолютно уверенным в своей музыкальности, людям. Грела надежда, что те напились еще не до зеленых чертей и я успею запрыгнуть в последний вагон. Иду на звук голосов. Легонько приоткрываю дверь и в просвет просовываю свою любопытную синюю голову. Я не замечаю, как запах табака и рассеянное блямканье на пианино сливаются, закручиваются в единый вечер. Я не замечаю, как звонко звенят бутылки, что наполняют мою рюмку. Я не замечаю, как на лице растягивается наглая улыбка, а в голове появляется пьяная гнусавость. И тогда в моих руках расцветает колода. Игры под градусом казались безумно веселыми, а я вновь обнаружила себя очень азартной, и не выносящей проигрыши — постоянно злюсь и спешу отыграться. Через полчаса мы по-прежнему сидели в нашем кружке, я — в позе лотоса, на подоконнике — побежденая и невероятно оскорбленная этим Дриада. Она трогательно поджала под себя ноги и уже окончательно стала похожа на лесную нимфу: крошечную, с бледно-розовыми губами и белесыми волосами. Феникс ужасно раздражалась, так же нервничала, как я в самом начале, бегала глазами, будто пытаясь все пространство одним взглядом охватить, точно у стен подсказку выпрашивала. И злилась, злилась, злилась. А я ловила и ловила себя на мысли, что мы с нашей новенькой все же моментами самые настоящие близнецы. Горгона же то пыхтела, то отборно материалась, то зависала на пару минут, но вновь отмирала, а потом совершенно неожиданно начинала зевать. В целом, вела себя, как обычно странно, а под алкоголем её причуды даже показались мне милыми. Я же, будучи единственным и абсолютным победителем, выглядела, как неуместно весёлый гость на чьих-то поминках. Колода валялась на полу, я скучающе разглядывала карты, пока две соперницы неловко переглядывались, видимо объединяясь против общего врага. Передо мной лежала железная миска, на дне которой покоилась всякая всячина: мятые купюры, брелки, сигареты. Пару ходов и после моего оглушительного «фулл хаус» со стороны соперниц послышалась почти разъяренное сопение. — А сколько гонору было, а? — блаженно тянусь и, нагло улыбаясь, выуживаю из миски вишневую сигарету. Едкий ягодный запах сразу же заполняет собой всю тесноту комнаты, где окончательно становится нечем дышать. — Я тебе поддавалась. — Третий раз? Кажись кто-то заигрался, а Феникс? — дружелюбно толкаю в плечо и выдыхаю дым в полоток. Красноволосая обиженно отшатывается, — Эй, кто-то подпалил крылышки? Что, так сложно признать, что я лучшая? — Да пошла ты, — на дно миски с металлическим звоном покатилась зажигалка. Я удовлетворено потянулась. — Ты нас чем-то накурила? — Горгона резко вздергивает голову и долго-долго всматривается в мои удивленные глаза, точно мент на допросе. Я примирительно поднимаю руки и улыбаюсь по-подростковому дерзко. — Учитесь принимать поражение, леди! — хихикаю, доставая со дна миски купюру и с нарочитой педантичностью расправляю, — Это все ловкость рук, интеллект и мастерство. — Да знаем мы твое мастерство, признай, что жульничала, — подает голос с подоконника Дриада, — Это все какой-то паршивый фокус. — Я тебе на фокусника смахиваю, а? Не предъявляй мне тут, — огрызаюсь и закатываю глаза, — Давай отыграйся, или боишься? — Я не боюсь. Я резко обернулась. Голос Сирены прозвучал набатом. Она появилась из тьмы коридора, румяная от уличного холода и привычно кошачья в каждом жесте. Она пришла из ниоткуда, точно самая настоящая сирена, вылезшая из морской пены. До одури живые и блестящие глаза сразу пришибли меня к паркету, стали изучать, рассматривать и рассматривать, как диковинную зверушку, будто она впервые видела меня. Сирена обошла меня со спины и плюхнулась ровно напротив. — Где ты была? За смелостью в страну Оз ходила? — улыбаюсь почти хищно. Ее откровенная насмешка разжигает внутри еще больший азарт. Как же хочется стереть эту ухмылку с её лисьего личика! — Откуда тебе знать, что мое имя не Дороти? — ловит мое настроение и я вижу, как незаметно она закусывает губу от нетерпения, стараясь внешне лучиться спокойствием, — Во что играем, а главное — на что? Придвигается ближе ко мне, карты вылетают будто прямо из ее широких рукавов. Музыкальные пальцы едва касаются их разрисованной поверхности, все происходит в секунду, как танец, как слаженный ритуал. Карта на карту, карта на карту. Я засматриваюсь, пропускаю мимо ушей все, что она говорит. — Слышишь меня? — поймав мой взгляд продолжает, — На что играем, победительница? — А тебе обязательно «на что», красотка? — склоняю голову, наблюдая как неопределенно пожимаются в жесте «а почему бы и нет?» ее плечи, и как она отводит глаза, смущеная, от моего прилипчивого «красотка». Жаль, что ты так мало-премало знаешь обо мне, Сирена. Мне не нужны все эти игры, чтобы в моем кармане оказалась какая-то твоя побрякушка. Ты плохо, ужасно плохо знаешь с кем играешь, моя глазастая, безумная и знойная. Хотя нет. Совершенно не моя. И никогда не будешь моей. И мне от этого совершенно не грустно. — А разве по-другому интересно? — упрямо парирует и я сдаюсь, начиная быстрым, наметанным взглядом скользить по её побрякушкам. — Красивое колечко, дорогое, да? — я не верю своим глазам, ведь она мнется, но снимает, кладет передо мной и мои цепкие пальцы сразу хватают его и вертят-курят бесстыдно, в поисках пробы, — подарок любимого парня, да? — Не ерничай, — кривит губы, — В дурака? — В дурака на деньги играет только дурак. Я ставлю все награбленное и она соглашается на покер. Игра началась. А ты по-прежнему не знаешь, с кем связалась, красотка. Когда другие стояли в очереди за счастьем, я ошивалась там, где раздавали хитрость и совали в рукава козырей. Поэтому мое удивление становится абсолютным, когда миска приземляется тебе в руки железной короной, и ты с чеширской ухмылкой наблюдаешь, как я шепчу сквозь зубы: — Новичкам всегда везет, — чувствую, как на шее пульсирует венка, как брови чуть ли не прорезают переносицу своей хмуростью. Глаза молнии мечут. Я до сих пор удивлена, как они не попали в твой наглый затылок! Оказалось, всё слово «азартная» не может унести в себе ту темную силу, что обнаружилась во мне. Я кусала ногти, цепляла волосы, выдирала их с корнями, сквозь зубы, роняла на её голову водопад брани, оборотного мата сапожника, фальшивые ноты сорванного голоса. Она на все это косилась удивлённо. Сирена была снова лучше, даже несмотря на то, что её спокойствие сохранялась только сугубо внешнее. Я видела, как дергано она улыбалась, как тряслись её зрачки, как потели тонкие пальцы. И мне этого было более, чем достаточно, чтобы давить, пугать, а потом как ни в чем не бывало подмигивать и заговаривать зубы. Она велась, обжигалась, а потом платила мне той же неразменной монетой. В (теперь уже) твою железную миску летят мои деньги. Ощущение собственной беспомощности меня убивает, я практически раздавлена. После третьей победы Сирена снисходительно спросила желаю ли я продолжить, мол Сирены существа добрейшие, Сирены согласны на ничью. Увы, на ничью не была согласна я. Дно миски было закрыто моим недельным бюджетом на проживание, но я даже не обращала внимания, на то, как легко из моих рук сыпались монеты, купюры, жетоны, я не видела ничего от злости и азарта, поглотивших меня с головой. Деньги, деньги… к черту деньги! я комкала купюры руками, перед тем, как бросить их в железный желудок миски. Пальцы дрожали, как у нароманки, когда я вновь и вновь раздавала, тасовала, перемешивала. Черт возьми, эта мелкая, резвая с…ирена так вот ненароком свела на нет все мои победы и фактически стёрла присвоенной в группе авторитет! — Ну ты её размотала! — восхищено вопит Феникс и хлопает в ладоши, — так размазала, прям слов нет! Я громко засопела. — Да ладно тебе, не злись, — применительно касаешься моего плеча и пытаешься заглянуть в глаза. Я отшатываюсь, но ты все равно заглядываешь и режешься об мой взгляд. — Ну продула и продула, с кем не бывает, — пожимает плечами Сирена, а мне мерещится на её губах отблеск презрительной усмешки. — Она все еще согласна на ничью, — отвратительно нежно тянет Дриада. Горгона пугающе хихикает и садится за пианино, точно исход нашей с Сиреной битвы ей был уже полностью понятен. Это почти добивает, секунда до контрольного в голову, предохранитель сдернут. — Продолжаем, — мой голос вырывается скорее хрипом. Замечаю, как взгляды Сирены становятся все более настороженными и долгими. Это раздражает еще сильне. Сколько раз я видела такие взгляды и в них всегда одно и то же: жалость и отвращение. Так смотрят на больных — глазами полными сожаления и извинения за то, что никогда не подашь такому и руки. — Прекращай на меня так смотреть, — шепчу тихо, напряжено, чтоб только она услышала. — С тобой все нормально? — все та же хрустальная обходительность. Мой глаз дергается. Это уже слишком. Выстрел. Вот и «контрольный в голову». Я не выношу этой всепоглощающей жалости, меня скручивает втрое и желудок вот-вот готов вывернуться наружу недавно выпитым спиртом. — Да пошла ты, — фыркаю, — Ненавижу. Тебя и твою культуру, — сбрасываю карты и позорно сбегаю как можно быстрее. Потому что я боюсь, что не переживу, если услышу вслед звонкий смех и презрительное фырканье. Кухня встречает запустением и одиноким холодом. Я распахиваю форточку и высовываюсь наполовину из окна, навстречу надменности осени и ночному холоду. Дождя не было, но повышенная влажность создавала вокруг жёлтых фонарей светящиеся круги. Пальцы дрожат. Это единственное, что я чувствую. Голова пульсирует красным. Яростью? Кровью? Нашариваю на столе пачку дешманских сигарет и курю одну за одной и тушу об себя. Ребра ощущаются слипшимися смолой, сердце заходится в рваном ритме. С…ирена. Как же ты меня раздражаешь своей безупречностью. Тебе самой-то не тошно от своих вечно отглаженных футболок и плавных кошачьих жестов? Даже чертовы складки боятся твоей одежды. А я боюсь тебя, потому что не понимаю, чего от тебя ожидать. Я выливаю на тебя поток брани, скриплю надломленным голосом надеясь, что ты отплатишь мне тем же. Ты же всегда будто чувствуешь, когда лучше отплатить мне такой же неразменной монетой, почему же не теперь? Я надеялась разглядеть в тебе человека, равного мне, обычного, не ангела, не святую. Чтобы мы хоть где-то оказались одинаковы, на равне. Но ты снова недосягаемо-высокая. — С каких это пор я стала разговаривать с Сиреной в собственой голове? — мурлычу под нос, едва шевеля языком. Яркий кончик прижимается со всей силы к коже. Я сжимаю зубы, глядя, как образуется ямка, как выступает кровь. Сегодня, я проиграла не деньги. Сегодня я проиграла всю себя. Где же эта самовлюбленная и вечно самая лучшая? Где же та, что никогда не ставила гордость ниже победы? Где же та Шин Рюджин, которую… — Ты вегда так реагируешь? — холодный тон, как пощечина. Сирена неожиданно появляется рядом, тоже свешивается с окна и смотрит с укоризной. — Тебе-то какое дело, иди и развлекайся дальше со своей свитой, — не могу смотреть на нее. Вроде и злюсь, а вроде и стыдно. Чувствую себя с ней ребенком, схваченным за ухо на месте преступления. — Дракон, я пришла не за тем, чтобы ты продолжала вести себя так, — и снова это хрустальное спокойствие! Лучше бы ударила, от стыда неприятно покалывает в районе почек. — Я будто просила тебя приходить. — Ведешь себя, как инфантильная истеричка, с наклонностями в тиранию и агрессию. — Тоже мне, новость, у меня с детского сада уже такая характеристика была, — закатываю глаза, раздраженно выдыхаю сквозь зубы, — Боже. Напомни, когда таким детишкам, как ты, стали выдавать дипломы психологов? — Ты хоть понимаешь, что ты уставиваешь это из-за проебанной карточной игры? — её голос почти срывается на крик, а в её случае и подавно — на ультразвук. — Кто-то распалился? Сирена, лучше береги свои драгоценные связки для случаев поважнее, — кривясь и корчась, перебивая её, стараюсь оттянуть её неизбежный вопрос, ведь чувствую, что он вот-вот будет задан. — Ты можешь перестать молотить всякую дичь и дать мне вставить хоть слово? — Валяй, — достаю очередную сигарету и уничтожаю её в пару секунд. Несильно задираю рукав толстовки, прицеливаюсь и стараюсь найти живое место. Голова безупречно пуста и пульсирует болезненно. Я не могу больше. У меня полная голова тумана, а все движения точно на автопилоте. — Ты сказала, что ненавидишь меня… — конечная. Ее голос звучит глухо, почти потерянно. Стыд сдирает кожу и мне становится решительно нечем дышать. Окурок на все том же автопилоте опускается на запястье, расцветает розовым ожогом и тогда я слышу вскрик Сирены, — Твою мать, что ты делаешь? — я непонимающе вздрагиваю от её резкого голоса. Сирена довольно грубо схватила мое запястье и, задернув повыше рукав моей толстовки, обнаружила на бледной коже целую цепь созвездий из красноватых пятен. Кожа сползала с ожогов полупрозрачными хлопьями. Я засмотрелась на свои руки. Паучьи пальцы и на них миндальными лепестками ногти. Ужасно тонкие, но крепкие, запястья, а от них ручеек вен синюшных разбегается. Мои руки холодные и сухие, не то, что у Сирены — всегда как будто только из-под кипятка достали. — Что ты делаешь? — Мой равнодушный взгляд цепляется о её — нервный и бегающий. — Какого хера ты творишь, это… это… — поднимаю брови вверх, искренне заинтригованная тем, что она мне скажет: «Это ненормально» или «Это делают только больные» или «Это первый признак сумасшествия». Я вся превратилась в нетерпение. Сколько раз за свою жизнь я слышала эти формулировки? Но её ответ меня откровенно изумляет, — это срочно нужно обработать, — я смотрю на нее в абсолютном непонимании, пока она безрезультатно дергает меня за собой. — Не напрягайся, на мне все быстро заживает, — пытаюсь сгладить, сама не замечая, как раздражение и стыд сходят на нет и замещаются пустотой и головной болью. Сирена по-прежнему держит меня за запястье. Её трясет, она наощупь хватает со стола стопку не пойми чего и опрокидывает в себя. А я неосознанно слежу за движением горла, прокатывающего алкоголь. Такая тонкая шея. Как бы прекрасно на ней смотрелись…боже твою мать. — Ты…ты… — Правда забей, все нормально, — тяну её на себя и вставляю между её пальцев сигарету. Курим в потолок в абсолютном молчании. Она напряженно всматривается в то, как мой столбик с пепелом показательно ударяется о стенку пепельницы. — Как давно ты… — С момента, как оказалась в этом городе. — Переехала на учебу? — быстро прячет свое удивление от того, что я не местная. — А как же первое правило, а Сирена? — она дергается, чуть бледнеет и кивает. — Это от нервов, забудь. — Сбежала. А вот тут она совершенно не выглядит удивленной. Мы снова стоим в абсолютном молчании. Неожиданно она кивает сама себе и заявляет: — Как же ты ничерта себя не ценишь. — А есть что ценить? — говорю и кусаю себя за язык. Слишком много правды в одном предложении. Сирена неожиданно хватает меня за травмированное запястье и утыкается в него носом, вдыхая полные легкие моего запаха и закрывая глаза. А я пахну керосином и провальным планом, пахну сахарной клюквой и пощечиной перед расставанием. Я — не ровня тебе, потому что от тебя разит, как от первого подростково поцелуя и фейерверка. Там, где ты, нет места ошибкам и провальным планам. Я мешкаю, застываю, доверительно-плоско, точно смущений подросток, кладу ладонь на ее темный затылок и аккуратно поглаживаю. Она все понимает. — Цени хотя бы руки, — шепчет, вновь щекоча носом маски мое запястье, — они у тебя золотые. Я поймала себя на жутком ощущении: мне хочется к ней прикасаться. Даже не в плане секса, а просто трогать волосы, лицо, плечи, стиснуть пальцы в ладони, запихнуть в карман и так шагать рядом, ощущать через ткань рукава, как щелкает венка на ее запястье. Хотя я и не люблю людей и тем более не люблю их осязать. Перед тем, как захлебнуться в ее тепле окончательно, я резко дергаюсь, словно ударенная током. Мгновение тепла для убитого организма равносильно пытке и я сама ее заканчиваю. Меня пронзает очевидное осознание. Проигравшие никому не интересны. раненых пристреливают.   Буквально отрываю её руки от себя, засучиваю рукава и прячу пальцы в карманы брюк. Сирена смотрит непонимающе, почти преданно. Стараюсь выдать примирительную улыбку, но выходит оскал. Нужно просто сказать «извини». Сказать и обнять. Но я не умею извиняться, не умею расставаться друзями и оставлять за спиной что-то, кроме хаоса. — Спасибо и, — отхожу еще дальше, будто пытаюсь вылезти из-под прицела ее взгляда, — забудь об этом всем, пожалуйста. Не дожидаюсь ответа, накидываю капюшон и разворачиваюсь на пятках. Пришло мое время все понимать. Ты меня жалеешь, Сирена, а я не выношу жалость. По привычке глаза косят на часы. Ночь догорает, воском осыпается на асфальт, растекается рассветом по ночному небу. Я капитулирую.