Вальс Падших Или Звездная Дорога Уся/сянься

Самокрутку за левое ухо,

На штанах ярлычок «абибас».

Выходил на прогулку вечернюю

Обитатель барака — Цвай Стас.

- Ой, дяденька, отпустите! - А че это? - Как-то это неправильно, — мальчишка свел бедра, испуганно сжал пальчиками край одеяла. - Ну че ты ломаешься! Давай пока мамки нет! И юбки свои сними, а то как баба! Пизданув с пинка старенькую, и так висевшую на одной петле дверь, Стас вывалился из подъезда. Хмыкнув и задрав шапку за уши, он провалился в вечернюю прохладу двора и русские матюки, летевшие со всех сторон негромкими пересудами. Вдохнул глубоко и окинул взглядом родные просторы. Загаженная прысками мочи подъездная дверь и бордюры приятно согревали душу. Деревянные мостки, чудом сохранившиеся, убегали вперед, звали в глубь туземной флоры и фауны, где проеденный стол с лавкой служили пунктом обмена новостей и местных космогонических легенд. Вдалеке у самого горизонта высокими столпами поднимались заводские трубы. Густой смог безостановочно валил горячим паром, прожигая остатки озонового слоя над континентом. Ну мед, сука. И вот, собрание началось. - Попрошу сохранять спокойствие! Товарищи! Жители Четвертого-Отхожего-Сектора! - заорал Аристарх Саныч, демонстрируя оголенные нервы рта. - Как уже было сказано ночью произошла диверсия! - Че нахуй? - крикнула ему толпа. - Дойки у коров порваны! На правах старосты заявляю! Выступаем сегодня же! Наваляем дюлей пиндосам! Толпа собравшихся маргиналов заохала и вскинула вверх сжатые кулаки. Умножайте их на три - мутации конечностей частое явление. Те, что вышли сегодня на митинг - любимые стасовы соседи, на армию кровопролития и мстителей походили мало. Уставшие, в рванье тряпок на грязное тело, темными кругами под заплывшими от ржавого самогона и грибов глазами, они каждый день напоминали миру, что вторую ядерку все же стоит сбросить. - А рапорт за подписью Ефима Бенедиктовича? - продолжал вещать староста. - Склады вскрыты! Краюхи хлеба надкусаны! - Сколько?! - Триста!!! - Суки, - пробормотал тракторист. Дядь Ефим закрутил ус и сплюнул зло жевательный табак, коричневое желе которого залипнуло на чьем-то сапоге. - А мы чем отплатим? Огнем и мечом пойдем, граждане! Возьмем же вилы! - над головой старосты загорелась надпись "аплодисменты". - Сам-то пойдешь? - крикнул кто-то из толпы. - А это дело другое! Извинитесь!! Жители барака под номером сто девяносто шесть загудели, зажужжали сквозняками ртов, зааплодировали и звук трения загрубевшей кожи погнал табун мурашек по спине Цвая. Он чувствовал - близится ополчение, наступает пора расчехлять дробящую бошки булаву и нестись в первых рядах, опаляя пышущим огнем врагов. Он - дракон. Главный из партизан. Храбрый воин. Мужественный Рыцарь и Десница императора Ци Сюня. Тут кто-то из толпы подал голос: - Выступаем, паршивцы! Откусим от их краюх! Порыв ветра эхом ударил предсказание в лицо Стаса, понес под ногами влажную листву. Закрутил вихрем радиационную пыль и подтолкнул в спину, торопя, призывая спешить куда-то, пока природа, решившая сыграть в ящик, не передумала. Откусит, конечно, чей-то бочок сладкий, уже протянулись нити, соединившие его накрепко с кем-то пока таинственным и незнакомым, совсем нездешним и на него не похожим. Потирая ручонки, судьба готовила для Цвая самую первую и настоящую весну, которая зайдет ласкаясь бархатной оттепелью, в самое сердце и уже не отпустит. Взглянет нежно, опалит дыханием жарким, заденет молочной кожей и вот уже пропал фраерок. А пока пусть идет, нет, галопом бежит с ополчением, потрясая дубиной. А мамка, усмотря из окна широкую сыновью спину, схватится слева за грудь, будто предчувствуя неведомое, а оттого страшное. Баю-баюшки баю. Я уже тебя люблю. Будь ты недруг или друг, Я люблю тебя, пиздюк. К тебе лягу под бочок, Откушу краюху щек. Ай-люли-люли-люли, Спи, змееныш, не пизди. В небе полная луна, В знак любви взошла она. Подставь палец под кольцо. Хочешь сесть? Да вот лицо. Я закончу, ты кончай. Ой, а это был хентай. Все, пришла пора бежать. Буду о тебе мечтать. Матери Стаса в молодости гадали по руке. - Всю правду скажу, потому что по новой науке система-то выработана. Нумизматика называется! - шепнула цыганка. - Сын у тебя полководцем будет, большие дела совершит! Невесту самую красивую ухватит, с именем заморским. Воительница, с во-о-от такой дубиной! А что это значит? Пифия не ответила, а глава семейства Цвай и спрашивать не стала. - Как герои попадают в анналы? Стас спрашивал серьезно. Шел спокойно не в первых, но и не в последних рядах, с тупой мотыгой за спиной, а глаза горели храбростью и упорством! - В чьи аналы? - дядь Ефим хотел опешить, но только крутанул ус по старой привычке и сплюнул табак. - Ну эти, - юный падаван почесал затылок, - исторические. - А-а-а, вон че. Ну, дело молодое обычно. У некоторых как, - старик призадумался, - в темноте-то да в общей давке бывает не разберешь. Раз, и ты в анале. - О-о-о, - многозначительно кивал Цвай. - А другой вот случай был. Но это, ясное дело, слухи, со мной такого не было. Бывает ты сам в этот анал…кхм, в аналы эти сам сразу хочешь. Увидишь - и всё, пропал. В смысле попал туда и пропал, ну это, метафизически. - В анналах пропал? - вздохнул Цвай. - В аналах! - уверенно кивнул Дядь Ефим. Да, это мой случай! Так думал о себе молодой воин, продвигаясь с отрядом всё глубже на восток. Небо было темным от смога, на закате привычно покрывалось плесенью — густо зеленело. Шли уже долго. Усталые тощие ножки-палочки полуголодных доходяг не выдерживали дальнего марш-броска. Но, бывало, и запевали сипло стихи прошлых военных лет. Истинную бойню повидали из здешних многие. А что видели — о том молчали. Как на наше на село Варвары напали. Тянул низко народ. Только мы их да на кол Так пиздец им всем пришел. Смеркалось. Вдали показались погосты. Почти каждый барачный новорожденец рос на присказках и хтонике бабки Даздрасмыгды. - На сельских кладбищах, - начинала сказывать она, раскуривая папироску, - водятся страшные демоны. Кицунами зовутся. Как мужика увидят - кривого, косого да хоть рябого! - только и успевай ремень на штанцах затягивать. Навалятся толпой, присосутся мордами звериными, клыками слюнявыми — и поминай как звали. До смерти затрахают черти! Дети внимательно слушали. Запоминали. Слушал и Стас. И чудилось ему вдруг чьи-то лодыжки узкие. Бабка Даздрасмыгда продолжала: - А песни колдовские запевают! Тили-тили бом, скорей ложись на шконку. Скинь портянки и рукой залазей под юбчонку. Дети внимательно слушали. Представляли. Чем ближе подходили маргиналы, тем громче становился вой и плач. Волосы дыбом встали. Штаны затянули потуже. Дядь Ефим подал рукой знак. - Привал, ребята. Сабли точим, стрелы мочим. А так как ни сабель, ни стрел в рядах ополченцев не водилось, расселись по кочкам, оглядываясь настороженно. Кладбище виднелось в полукилометре. Еще немного и, напитавшись солнечной энергии за день, каменные плиты начнут фосфоресцировать, возбуждая воображение путников. Местный пацанский фольк-поп пестрил не только историями о расшалившихся женщинах-лисах. Встречались сказки о Бабе-Игле, чья родословная начиналась с одного эфриканского аборигЕнома. Ходили в народе потешки, в которых Боди-Ной затаскивал в трясину незамужних дам, да так их там отхаживал, что на мужиков русских те даже косо после не смотрели. Ну а былички о Жар-принцах и ночью под одеялом стыдно было упоминать. Впрочем, речь об этом еще будет. Хныкали и скулили всё громче, будто ластились, а потом в глотку вцеплялись. Розжига для костра не было. От влажных дней, стоявших в это время года, собирался конденсат, растения подгнивали, отсыревала древесина. Цвай, завернувшись в фуфайку сидел, выпрямив спину, с восторгом глядел вперед. Слушал. Недалеко от него устроился на большом камне первый дозорный — Анираддха Буддийский. В его ладони был крепко зажат до-Грибной бинокль, но смотреть в опасную сторону он не спешил. - Боится, — подумал монах Арнав. - Единственная линза выпала, — сокрушался Анираддха. Где-то там, за грязно-зелеными облаками, солнце зашло за горизонт и окрестности погрузились в болотную тьму. Ночных насекомых и птиц не было в помине. Наверное, вымерли. Обитатели Четвертого Сектора больше не переговаривались, не скрипели суставами, все будто ждали чего-то. Монах Арнав суматошно перебирал четки. Зловеще засветились старые могилы. Раздался скрежет ржавых ворот. - Тя-а-а-а-жко! - застонало старое кладбище. - Те-е-е-е-сно! Анираддха стек с камня, перекрестился. Рваные дойки больше никому не казались проблемой. Вдали показалось движение. Стас насторожился. Подался вперед корпусом, принюхался, вскипели чувства мамкиного воина, кругом голова пошла от предвкушения побоища. Ворота кладбища распахнулись, медные петли взвыли. Резкий порыв ветра приклонил головы трав, стеля приглашающую дорожку в альковы могильных плит. Партизан обдало тухлым дыханием и всё снова стихло. - Ну, - Анираддха повернулся, - идем или вместо штанов юбки бабьи надевать впору? Монах Арнав смутился и одернул полу черной рясы. - А че тебя юбки-то не утроили, козлина ты одноглазый? - подал голос брат Генрих. - Не пустили не под одну, что ли? - Ну-ну, - монах мягко похлопал его по руке, - оставь. Загалдели. Стас, не вникая в суть конфликта встал, вытащил из земли вилы. Отхлопал налипшую на зубцы грязь и молча, по низким болотным кочкам, зашагал в сторону отворившихся ворот. За рубашкой нашел руками нательный крест. Мама пела песню. Как же там… Ночь, улица, фонарь, аптека… Хотя нет, вот же, на языке слова вертятся. Я вам пишу, чего же боле… Тоже не то. А, точно! Как знак Водолея, в полях полных мака Любую беду станови в позу Рака. В созвездиях Девы, как песня Цирцеи Ты следуй пути кораблей Одиссея. Забудь о плохом и не думай о мраке Тебя впереди кто-то ждет в черном фраке. Нейронные связи, нейтронные бомбы Ты встретишь судьбу в темноте катакамбов. Пусть ветер не встречный и вид обнищалый, И Мойры рекли тебе много печалей. Но ты, моя радость, мой храбрый сенатор, Добьешься всего и вернешься обратно. В темноте склепа зазвенели и упали цели. Трухлявая крышка гроба отворилась. Тонкая рука обтянутая сухой кожей оперлась на деревянный бортик и показался тот, кто спал столетия и эры. Зажглись свечи, задымили восточные благовония. День настал и час пробил. Он потянулся, хрустя костяшками и одеревеневшей за годы поясницей. Чуть подгнили десна и выпали волосы, кое-где нужно будет подшить куски кожи, но все равно кладбищенский повелитель и господин чувствовал себя свежо и молодо. Плита, закрывающая вход, заскрежетала. Зеленый лунный свет проник под землю. На верхней ступени показались мягкие белые лапки, затем из темноты выплыла снежная лисица. Или нет. Чем ближе она подкрадывалась к ожившему покойнику, тем страшнее было наблюдать антропогенные черты животного. - Пора! — тявкнула она. Мертвец улыбнулся черной пастью рта. - Выпускай девочек! На воротах кириллицей было аккуратно выведено «Оставь одежду всяк сюда входящий!» Стас снял фуфайку, оставшись в белой русской рубахе. Свернул ее по всем принцам маркетинга и заложил под дорожный камень. Но не успел он сделать и шага в сторону могил, как снова послышался протяжный собачий вой. - Яви-и-и-ился! Жени-и-и-их яви-и-и-ился! К кому явился и куда? Тебя ебет? Меня? Ну да! Закрой свой рот! Но я молчал! Не спорь! Пиздуй! Ой, заебал! Там будет нечисть? Мертвецы! И вурдалаки? И жнецы! А секс-то будет? Кто бы знал! Да здравствуй стыд! Начнется срам!