A completely different life

☆☆☆

      Плеть со свистом врезалась в плоть, мелкими шипами раздирая кожу. Пятнадцать.Сколько ещё ему терпеть? Он знал ответ: пока цифра не достигнет ста. Отец не станет жалеть его. Он — предатель, помог другу убить собственных людей. Как низко и отвратительно. Снова прогремел удар. Тело напряглось, чтобы не закричать — если закричит, ударов станет вдвое больше, а уважение к нему упадёт на самое дно.       Плеть свистнула в воздухе, разрезая тишину, будто сама тьма выплескивала свою ярость. Сухой, хлёсткий звук ударил по ушам прежде, чем шипастая кожа коснулась его израненной спины. На мгновение наступила пустота, тот самый замирающий миг между ударом и болью — а затем огонь вспыхнул в его теле, разрывая плоть, прожигая нервы, заставляя мышцы судорожно сжаться в бесполезной попытке сопротивления. Стальные оковы, вгрызавшиеся в запястья, не позволяли даже дернуться. Кенго не издал ни звука — лишь плотно стиснул зубы, так что десны налились кровью. Он знал: стоило дать слабину, стоило выдохнуть стон — и отец только сильнее взмахнёт плетью.       Новая вспышка боли расколола его тело, будто кожа уже не просто разрывалась, а плавилась под каждым ударом. Открытые раны на спине, уже разодранные предыдущими наказаниями, не успевали стянуться — каждый новый хлёст рвал их заново, высекая из него капли багровой крови, что стекали вниз по пояснице, стекая по бёдрам, теряясь в обрывках одежды. Босые ступни едва держали его, скользя в образовавшихся алых лужах. Страх уже давно был выжжен из него. Осталась лишь боль.       Подвал был холодным, но тело его горело. Влажный, пропитанный сыростью воздух был густым, тяжелым, и в нём витал металлический запах крови — его крови. Каждый новый вздох давался с трудом, ребра заныли от сдерживаемого дыхания. Плеть снова взметнулась, и новый удар оставил ещё одну глубокую линию на его измученной коже. Кенго не дрогнул. Даже когда кровь заструилась быстрее, даже когда в голове зазвенело, а мир перед глазами качнулся, он продолжал стоять.       Тридцать.       — Почему ты ему помог?! — спросил Каору, его голос расколол тишину подвала, ударяясь о каменные стены и возвращаясь глухим отголоском. Кенго молчал. Голос отца был стальным, холодным , не громким, но для тихого подвала, где слышны лишь удары, это было словно крик.Он стоял, приковав себя к тишине так же прочно, как к этому холодному металлическому столбу. Кровь стекала по его иссечённой спине, скапливаясь в глубоких рваных порезах, прежде чем капнуть вниз, срываясь с острого края его бедра. Пятна алого разбухали у босых ног, впитываясь в грязный камень. Но он не издал ни звука.       Каору шагнул ближе, дыхание его было тяжёлым, горячим, обжигающим. Он почти рычал, как разъярённый зверь.       — Отвечай, ублюдок.       Плеть взметнулась в воздухе, свистнула, и в следующее мгновение израненную плоть вспороло ещё одно лезвие боли. Оно врезалось глубже, сильнее, разорвав старые раны так, что их края болезненно содрогнулись, а алые струи заблестели в тусклом свете единственной лампы, лениво покачивающейся под потолком.       Кенго вздохнул сквозь стиснутые зубы. Рёбра сжались, мышцы напряглись от боли, но он снова промолчал.       — Почему, Кенго?! — Каору потянул его за волосы, заставляя поднять голову. В его чёрных, полных гнева глазах было нечто большее, чем ярость. Разочарование. Презрение. Боль. — Почему ты предал меня? Предал свой род? Почему дал усомниться другим, в моей власти. Хэтфорды теперь не захотят с нами сотрудничать. И все из за тебя и этого рыжеволосого отродья. Почему ты это сделал? — твёрдо спросил он сквозь зубы. Каору не стал ждать ответа. Его кулак со всей силы впечатался в живот сына, вбивая воздух из лёгких. Кенго задохнулся, ощутил, как нутро скручивает в мучительном спазме. Грудь пронзила острая боль, лёгкие пылали от нехватки воздуха. Ему хотелось согнуться, рухнуть на колени, дать телу хоть какую-то передышку, но он остался стоять, вцепившись в собственное упрямство. Сорок.       Кожа вспухла, края ран содрогались от каждого нового движения. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с засохшей кровью, заливая глаза, превращая мир в мутный багровый туман. Всё тело пульсировало, ныло, разрывалось от боли, но он знал — худшее ещё впереди.       Каору отошёл. Его шаги отдалялись, но даже не видя отца, Кенго знал, куда он направляется. В дальний угол подвала, туда, где на тёмном деревянном столе, в идеально выверенном порядке, лежали инструменты. Острые, блестящие, ржавые и новые, маленькие и массивные. Среди них были ножи — длинные, тонкие, с идеально отточенными лезвиями. Были щипцы, иглы, скальпели, даже старая паяльная лампа.       Каору провёл пальцами по металлическим рукоятям, словно любуясь ими, словно выбирал подходящее орудие для разделки мяса. Он действовал без спешки, с холодной, пугающей размеренностью.       — Ты знаешь, что будет дальше? — голос его стал тише, но от этого ещё опаснее. В этом голосе был лёд. Железо. Судьба. — Я не убью тебя. Он взял что-то со стола.       — Я буду отрезать по кусочку. Буду ломать кость за костью, пока ты не пожалеешь, что родился.       Кенго поднял голову. Дыхание сбивалось, лёгкие рвались от боли, губы пересохли, но он всё же встретился взглядом с отцом. В его глазах больше не было страха. Только пустота. Каору усмехнулся.       — Урод.— Он шагнул ближе. В руке он держал раскалённые добела клещи. Железо светилось оранжевым, источая зловонный жар.Без предупреждения он вонзил их в плечо сына.Запах горелой плоти моментально заполнил подвал, заставляя воздух вибрировать от едкой вони. Кожа зашипела, словно масло, брошенное на раскалённую сковороду. Боль ворвалась в сознание Кенго, как взрыв, заставив мышцы содрогнуться в судороге.Но он не издал ни звука.       Каору наблюдал за ним, изучая каждую гримасу, каждое едва заметное дрожание ресниц.       — Ты предал нас всех ради... — голос его сгустился от ненависти. — Ради чего? Ради тупого сына мясника?!       Его пальцы сжали рукоять клещей крепче, и он резко дёрнул их в сторону, вырывая кусок мяса.Боль взорвалась, разлетелась миллионом игл по телу Кенго, но он лишь сильнее стиснул зубы, даже когда горло сжалось в беззвучном крике.       — Ради него?! — Каору шагнул ближе, его тёмные глаза горели ненавистью. — Почему, блядь?!—Он схватил Кенго за подбородок, заставляя смотреть в глаза.— Отвечай, ублюдок!—Но Кенго молчал.       Он знал правду. Знал, чего хочет отец. Это никогда не было наказанием за предательство. Это было наказание за отказ. За отказ от той жизни, которую выбрали для него. За отказ от семьи. За выбор, который он сделал сам. Каору не мог принять этого. И потому бил. Рвал. Жёг. Шестьдесят.       Кенго задыхался. Его грудь ходила рывками, обожжённые лёгкие судорожно хватали воздух, но он словно становился гуще, тяжелее, словно сам воздух был пропитан кровью. Мир перед глазами плыл, искрился алыми пятнами, а в висках отдавался низкий гул, напоминающий раскаты далёкого грома. Боль. Она была везде. В каждом вдохе, в каждом движении, в каждом несчастном нерве, что ещё не умер. Она разливалась по телу жидким огнём, растекаясь под кожей, обжигая изнутри. Спина пылала, казалось, что от его плоти остался один сплошной кровавый рельеф, иссечённый, вспоротый, порванный в десятках мест.Но сознание не отпускало его.Нет, оно цеплялось за одну-единственную мысль, выжигая её в разуме ярче, чем все раны вместе взятые.Он знал, за что страдает.И он не сожалел. — Я его люблю.       Голос был хриплым, ослабшим от боли, но не дрогнул. Даже несмотря на кровь, застывшую на губах. Даже несмотря на то, что с каждым словом пламя в теле вспыхивало ещё сильнее. Это были заветные слова, которые он больше не мог удерживать в себе. Слова в которых, таилось так много недосказанности, вся его душа и сердце, прятались там. Какой же Кенго неудачник, отец не примет такое, наказание явно ухудшиться. Но не все ли равно? Да, хотелось жить ему, вспоминать об посиделках с друзьями. То как они весело пили и гуляли по ночному городу. То как Натан одаривал его такими наглыми взглядами, когда он оказывался прав в споре. Вспоминать его дерзкие слова, которые вылетали из его рта. Все это хотелось вернуть. От этих воспоминаний, он улыбнулся. Израненные губы не давали сделать это полностью, но это не волновало парня.       Каору застыл.Его глаза, тёмные, как омут, расширились. Лицо исказилось — гримаса гнева сменилась чем-то другим. Впервые за всё время он выглядел… ошеломлённым.       На мгновение в подвале повисла тишина. Даже капли крови, падающие на каменный пол, казалось, звучали громче. Но затем его пальцы впились в волосы Кенго, с силой рванув голову вверх, заставляя встретиться взглядами. Ухмылка на лице его сына, его ошибки, взбесила его настолько сильно, что руки чесались уже убить его. — Ты. Его. Что?!       Кенго глубоко вдохнул. Боль молнией прошлась по ребрам, разрезая их изнутри, но он не отвёл глаз.       — Люблю.— На этот раз сильнее. Чётче. Без сомнений.       Каору зарычал. Не вскрикнул, не заорал — именно зарычал, как зверь, доведённый до бешенства. Его глаза вспыхнули, мышцы напряглись, и прежде, чем Кенго успел моргнуть, лезвие ножа вспороло воздух.       Металл вонзился глубоко в бедро.       Жгучая, пронизывающая боль взорвалась в теле, распространилась толчками, ударяя в голову. Нож не просто вошёл в плоть — Каору провернул его внутри раны, разрывая мышцы, впиваясь в нервные окончания так, что крик сам сорвался с губ, прежде чем Кенго смог его подавить. Но отец не дал ему времени на боль.       Резкий удар кулака в челюсть.       Голова Кенго мотнулась в сторону, мир перед глазами взорвался белыми искрами. Кровь брызнула из разбитой губы, стекая по подбородку, пропитывая и без того испачканную одежду. Каору выпрямился, тяжело дыша. Вены на его руках вздулись, кулаки были сжаты до побелевших костяшек.       — Я заставлю тебя его ненавидеть.—Голос звучал не истерично, не сорвано. Он был ровным, грубым, обволакивающим, как железо, которым вот-вот раздавят горло.Он говорил это с уверенностью, как будто мог действительно осуществить обещание. Как будто его сын мог разлюбить по приказу. Восемьдесят.        Каору бил его. Снова. И снова.       Бил, пока с каждым ударом Кенго не терял грань между ударами. Пока боль перестала быть чем-то отдельным и превратилась в единый клубок раскалённого пепла, обволакивающего его тело. Кулаки, плеть, сапоги — Каору не выбирал оружие, он просто крушил, ломал.Заставлял чувствовать.        Где-то вдалеке раздался хруст. Это были его рёбра. Но Каору не остановился. Его удары были не просто яростью. Это была ненависть. Не только к сыну — ко всему, что он олицетворял. Сто.       В какой-то момент Кенго перестал чувствовать руки. Потом — ноги.Его тело висело на цепях, словно безвольная кукла, едва дыша.       Всё его существо было одним сплошным, переливающимся кровавым пятном боли. Сознание балансировало на грани, рассыпаясь, угасая. Веки стали тяжёлыми. Мир вокруг был тёмным, далёким, будто он уже стоял одной ногой по ту сторону. Но даже сейчас. Даже теперь, когда тело его отказывалось слушаться, когда крики стихли, когда осталось только пульсирующее эхо боли в каждой клетке его существа...       Он знал одно. Он не пожалел. Ни о выборе. Ни о нём. Ни о том, что влюбился в Натана.

☆☆☆

Боль.       Она встретила его прежде, чем он успел открыть глаза. Безликая, всепроникающая, безжалостная. Она не просто существовала — она была его сутью, вплетённой в каждую жилку, в каждую дрожащую клетку измученного тела. Кенго не помнил момента, когда он не ощущал её — казалось, что она всегда была с ним, растекалась по костям, отравляла кровь, наполняла лёгкие тяжестью, лишая воздуха.       Он попытался вдохнуть — и тут же пожалел об этом. В грудной клетке вспыхнуло острое, безжалостное жжение, словно ребра были скованы горячими железными обручами, не давая лёгким расправиться. Каждое движение отзывалось всплеском мучительной дрожи, разливаясь в животе, в боку, в пояснице, растекаясь по спине огненными лентами боли.       Кожа зудела, натягивалась, словно чужая, болезненно пульсируя там, где её разрывали порезы, синяки, ссадины. Где её рвали в клочья. Где на неё обрушивались удары.Но под всей этой болью, под слоями страданий, что пронизывали его изнутри, пряталась усталость. Тяжёлая, непроходимая, свинцовая. Она давила на веки, сковывала конечности, будто прибивая их к постели. Казалось, что даже сам воздух стал гуще, тяжелее, вязко оседая в груди, мешая дышать. Где он?       Кенго не знал, как долго провалялся в этом полуразрушенном состоянии — секунды, минуты, часы? Время потеряло смысл. Оно растянулось в бесконечную череду мгновений, наполненных страданием, сливающихся в единую тьму. Тьму, в которой он тонул. Тьма, в которой он могу увидеть лик своего любимого. Его рыжие кудри, находившиеся в беспорядке, его ледяные, глубокие голубые глаза, его родинку на под губой, у кончика с левой стороны. Его теплые руки обнимали его, они были погибелью. Они успокаивали и тянули в блаженный сон, в котором нет страданий, есть только друзья и любовь. Он попытался разомкнуть веки. Они были такими тяжёлыми, словно налитые свинцом, но он собрал остатки сил, заставляя себя хоть что-то почувствовать, кроме боли.       Мрак. Перед ним расстилалась темнота — знакомая, родная. Она не была абсолютной, в ней скрывались очертания. Вот там, в углу, смутно проступал силуэт шкафа, который он помнил с детства. На стене дрожали зыбкие тени от уличного фонаря, едва пробивающегося сквозь плотные тяжёлые шторы. Потолок. Такой знакомый, такой привычный.       Он был здесь. Дома. Как?       Последнее, что он помнил… Боль. Раскалённые клещи, впивающиеся в кожу. Удары, от которых воздух вырывался из лёгких резким, рваным всхлипом. Крик, застрявший в горле, не вырвавшийся наружу. Каору. Его голос — холодный, медленный, пропитанный уверенностью в каждом слове: «Я заставлю тебя его ненавидеть.»       А теперь… Теперь он здесь. В своей комнате. В своей постели.       Почему?Где он ошибся? Что пошло не так? Почему он жив?       Мысли вязли в тумане, расползались, не позволяя зацепиться за логику, выстроить цепь событий, понять, как он оказался здесь. Но у него не было сил думать. Не было сил чувствовать.       Где-то вдалеке послышались звуки — приглушённые голоса, осторожные шаги, скрип пола. Чьи-то тени скользнули за дверью. Люди. Кто-то был здесь.Но он не мог их позвать. Он не мог даже пошевелиться.       Попытка двинуть рукой обернулась всплеском острой, рвущей боли, пронзивший бок, заставившей грудную клетку сжаться в агонизирующем спазме. Он застонал, рефлекторно сжимая пальцы на покрывале, но даже это движение оказалось слишком сложным, слишком мучительным. Он был разбит. Слишком слабый, слишком истерзанный.       Дыхание вырывалось тяжелое, рваное, горячее, как будто легкие обожжены изнутри. Веки дрожали, подрагивая, но он больше не мог удерживать их открытыми.       Тьма снова подхватила его, укачивая в глубину беспамятства.       Прошло время.Бесконечность могла поместиться в этот провал — или лишь мгновение. Кенго не знал. Он не чувствовал ничего, кроме вязкой, тягучей пустоты, в которой он плыл, как щепка в ледяной воде.       Затем — глухая боль. Она медленно поднялась из глубины тела, окутав его, напоминая о себе тупым, рваным эхом в мышцах, в суставах, в каждой клетке. Голова гудела, как будто внутри нее заперли грозу, готовую разразиться в любой момент.       Он не сразу понял, что очнулся. Комната была окутана густой тьмой. Воздух застоялся, пахло стерильностью и чем-то слабым, едва различимым — возможно, лекарствами. Он попытался пошевелиться, но тело не откликнулось. Он был парализован собственным истощением, прикован к этой постели, словно к смертному одру. И вдруг он услышал шаги. Едва уловимые, размеренные, осторожные. Они не были резкими или поспешными, как у слуги, торопящегося исполнить приказ. В них не было неуверенности. Это были шаги человека, который точно знал, что делает.       Дверь скрипнула.Звук пронзил тишину, как нож рассекает натянутую ткань. В полумраке вырисовалась высокая тень, расплывающаяся в неверном свете. Но Кенго не нужно было видеть его лицо, чтобы узнать.       Пруст - личный врач его отца и клана. Человек, чьи руки прикасались к его телу столько раз, что он должен был бы чувствовать к нему благодарность за лечение. Но Кенго не чувствовал ничего, кроме холода.       — Вы очнулись.—Голос Пруста был ровным, бесцветным, таким же, как всегда. В нем не было ни капли сочувствия, ни намека на облегчение. Никогда. Просто констатация факта.       Кенго не ответил. Он просто лежал, глядя на него снизу вверх, как раненый зверь, загнанный в угол. Он не мог даже сесть, не мог поднять руку — даже если бы захотел, тело его не слушалось.       — Вы проспали неделю.— Также без эмоционально проговорил доктор, глазами осматривая пациента. Мир дрогнул. Неделю?       Словно земля ушла из-под ног, хотя он и так был неподвижен. Неделя. Что с ним было? Что происходило?       — Иногда вы, конечно, приходили в себя, но были в бреду. Лихорадка. Холодный пот. Вы несли чушь.— Пруст говорил это так, словно сообщал о смене погоды. Глаза его были холодны, как всегда. Он осматривал его взглядом, в котором не было ничего человеческого — только профессиональный интерес. — Вы упоминали одно имя.       Холод пронзил Кенго до самого нутра. Нет.       Он почувствовал, как по спине пробежал липкий страх. — Натан.       Воздух вырвался из легких.Голова закружилась, и на этот раз это было не от слабости. Сердце замерло, а затем забилось с удвоенной силой, словно пытаясь вырваться из клетки ребер. Кенго хотел что-то сказать, но горло перехватило, губы пересохли, язык не слушался. Что он сказал? Сколько он сказал?       — Ваш отец был рядом, и слышал все бредни. Похоже он был в ярости. В один из дней даже разгромил тут все. Ну вы не волнуйтесь, думаю он сжалиться над вами, все же вы еле живой сейчас.—Голос Пруста не изменился ни на йоту. Те же ровные интонации, те же бесстрастные слова.       Кенго резко отвернулся, но даже это движение далось ему с трудом.       Конечно, он сука слышал.Каору знал и ненавидел его за это.Но что именно он услышал?Кенго не помнил.Голова была тяжелой, мысли путались, вспоминаясь обрывками, как рваные страницы книги. Лихорадка. Бред. Он действительно мог сказать всё.Достаточно, чтобы Каору возненавидел его еще сильнее.       Комната сжалась вокруг него, как холодный, бездушный саркофаг.       Пруст молча наблюдал за ним, не делая попыток помочь, не проявляя ни малейшего беспокойства.       Кенго закрыл глаза. Боль никуда не ушла. И она не уйдет никогда.       Морияма тихо вздохнул, чуть скривился из за боли, но начал собирать себя в кулак. Ему необходимо знать много ли он сказал в минуты своего бодорствования, поэтому , собравшись с силами, хрипло и отрывысто спросил:       — Много ли, я говорил..— голос был грубый, оспиший. Горло драло, от сказанных слов. Кенго зажмурился, и чуть погодя, когда грло более менее утихомирилось, открыл глаза.       — Нет, много вы говорить и не могли. У вас не было сил и вы прсото шептали имя "Натан". Отца своего вы тоже его именем назвали, после этого то он и разгромил вашу комнату. Правда слуги уже все убрали.— медленно проговорил доктор.— Пусть вы и проспали неделю, состояние ваше хуже некуда. Голосовые связки вы повредили, сломанно три ребра с левой стороны и четыре с правой, множественные раны ожогов, также шрамы на спине. Пока, что вам капают постоянно обезболивающее, поэтому ваша боль приступилась. — после этих слов Пруст поднялся на ноги.— Давайте отвлечемся от ваших душевных травм и осмотрим вас.Все же лорд Морияма хочет видеть вас в здравии уже к четвергу следующей недели.       Доктор стал осматривать его раны, ощупывать, периодически спрашивая болит или нет, на все Кенго отвечал тихое "болит", а после жмурился. Рёбра были самым худшим адом, а проверять их было ещё хуже. У него перед глазами звёздочки мелькали, голова кружилась и он был готов падать в обморок. Хотелось снова спать. Но страх проспать опять неделю его страшил. Он не знал где его друзья и что с ними. Поймали их или нет. Конечно Морияма надеялся на лучший исход. «      — Кенго тебе пора бежать. Живо!— кричал Натан, толкая друга из помещения. Здесь копы, если поймают будущего главу, им всем косточки пересчитают. И тут уже даже адреналин не поможет. Хотелось выть от безысходности, в любом случае Кенго будет хотя бы нормально жить верно? Да, пострадает, за то, что помог Веснински, но потом то будет лучше.— Тебя не должны схватить. Беги в сад и оттуда выйдешь к дороге. Думаю, там тебя уже будут ждать.       —Отец явно уже примчался сюда.— проговорил строго парень. Кенго был весь в крови. Лицо, руки, волосы— все было склеенно красной жидкостью. Голос не дрожал, ничего не говорило, о том, что Морияма нервничает. Движения его были плавные и аккуратные. Он не не боялся полиции, только вот его другу совсем не нравится эта ситуация. — если я бегу, ты тоже беги. Они не должны схватить никого из нас.       — Лола и остальные быстрые и ловкие, я уверен они уже давно убежали и спрятались. Либо убивают по одиночку полицейских. — ухмыльнулся Натан.       Они подошли к нудному выходу, напоследок посмотрели друг дургу в глаза, и развернувшись стали отдаляться. Кенго не хотел бросать дурга, но он знал, этот придурок явно пойдёт сдаваться. Это чувство нарастало в его груди с каждым метром. В гуще всех событий оказались люди Хэтфордов, плохи его дела. Отец будет строг. Очень строг с ним и выбором наказания. Наверное. Скорее всего ему надают по шапке и отпустят. Хотя кто знает этого старика. Вдруг он придумает что то новое? О, нет, для него старые методы всегда актуальны.       Кенго бежал долго, ветви деревьев рвали его одежду, царапали лицо, только вот молодой юноша был озабочен более важными мыслями, чем то, что какая то тупая ветка бьёт его по лицу. Правда ли, что Лола, Ромеро и Джексон убежали? Если и так, то куда? Спасаться ли они? Сможет ли Натан выкрутиться из ситуации, как это обычно было? Он надеялся. Только надежда могла его хоть капельку успокоить. Он уже вышел на дорогу, дальше виднелся большой, со множеством поворотов лес, готовый поглотить тебя, если ты вступишь в него. Возле него, на обочине стояла машина. Чёрная. А главное его отца. Он сидел на заднем сидении, окно было приоткрыто молчаливым жестом его смерть звала к себе, говоря, что пришло его время искуплять свои грехи перед богом.»       Вспоминая это, Кенго даже не заметил как быстро руки врача исчезли с его тела. Неужели он так сильно задумался? Его тянуло снова в сон. В сладкий и такой манящий. Ох, как же он устал. Только проснулся а уже устал от всего. В этих мыслях Морияма даже не услышал, того, как быстро попрощался Пруст и стал уходить.       Пруст ушёл так же тихо, как и пришёл. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, оставляя Кенго снова в одиночестве. В этом одиночестве было нечто новое — не просто пустота, к которой он привык, а осознание. Глубокое, обжигающее, проникающее в самую суть его существа. Оно прокралось внутрь, сжало сердце и скользнуло по венам, подобно яду. Каору слышал. — Натан…       Как часто? В каком тоне? Было ли это мольба или признание? Упрёк или отчаяние? Он не знал. И возможно, Каору тоже не знал. Возможно, тот лишь слушал, молча, без вопросов, без выражения на лице, как умел только он. Но это уже не имело значения. Он слышал.       Кенго закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого знания, но это не спасало. Боль, притупленная на время, поднялась с новой силой. Она не была острой, как резаная рана, не была тупой, как ушиб. Она была глубже, насыщеннее. Она вплелась в его кости, в его дыхание, растекалась по телу раскалёнными волнами, словно пламя, пожирающее плоть.              Он помнил, что такое огонь.       Он помнил, как горел.       Память соскользнула в бездну, и тьма вокруг него замерцала отблесками пламени. В этот раз он не проснулся от жара, не дёрнулся в поисках прохлады. Он погружался в неё, снова и снова, падая в собственное прошлое, как человек, утопающий в зыбучих песках.       Сначала пришла боль — знакомая, почти родная.Плети рассекали воздух, отбрасывая острые полосы на его спине, превращая кожу в пылающее полотно из боли и крови. Он чувствовал каждое движение, каждую вспышку горячего металла, обжигающего его плоть. Но это было ничто по сравнению с голосом.       — Я заставлю тебя его ненавидеть.       Голос был ровным, бесстрастным, лишённым даже тени ярости. Отцу не нужна была злость. Ему не нужно было ничего, кроме уверенности в том, что его воля будет исполнена. Эта фраза разнеслась по темноте, будто давя на него тяжким воздухом.       — Ты пожалеешь, что выбрал его.              Кенго не шевелился. Он уже не сопротивлялся. Лишь слушать эхо с которым фразы кружилась вокруг него.       — Ты предал свой род.       Его руки были скованы, цепи тянули суставы, заставляя мышцы гореть от натуги. Кровь капала с губ, растекаясь по подбородку, стекая по шее. Он не видел лица отца, но знал, что тот стоял где-то рядом — невозмутимый, непоколебимый, неизменный. А потом пришёл Натан. Он затмил силуэт его отца, который расстроился, а вместе с ним и его нагнетающие фразы.       Его голос прозвучал в темноте, тихий, но полон боли.       — Кенго…— Этот голос разрывал его сильнее, чем плеть. Он вонзался в сознание, в самую суть, оставляя после себя раны, которые никогда не заживут. Его руки. Тёплые, дрожащие, сжимавшие его запястье, удерживавшие в мире, когда всё вокруг рушилось.       — Посмотри на меня…— Но Кенго не мог. Он не мог смотреть в эти глаза, полные боли, не мог видеть, как страх отражается в их глубине.Ты пожалеешь что выбрал его. Натан звал его, пытался удержать, но цепи были крепче. Голос отца был сильнее. Огонь был выше, жарче, беспощаднее.       — Кенго…— Его спина снова горела, плечо трещало от боли, воздух был пропитан запахом пепла и крови. Видения смешались в одно, превращая сознание в клубок ужаса.Кенго хотел проснуться.Но не мог.       Он падал. И падал. И падал.       Тьма схватила его прежде, чем он успел дотянуться.Она была тягучей, липкой, словно масло, разлитое по черепу, медленно заливающее его разум. В ней не было ни боли, ни движения — только бездонная глубина, вязкая и тёплая. Он падал в неё, тонул, утопая в собственных мыслях, прошлых и будущих. И вдруг... Стук.       Мир содрогнулся. Кенго дёрнулся, резко вдохнув, и этого оказалось достаточно, чтобы боль пронзила его тело новой вспышкой. Она полоснула по рёбрам, прострелила спину, зацепила шею. Его виски сдавило, словно вокруг головы обвилась железная петля. Ещё один удар. Не громкий, не резкий, но в этой ночи, пропитанной тревогой, он прозвучал, как выстрел.Это не шаги. Не голос Пруста. Не скрип двери.       Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Всё плыло. Голова была тяжёлой, веки налиты свинцом. Он чувствовал, что застрял между сном и явью, как если бы тело его оставалось здесь, в комнате, а разум — в том месте, где его снова пытали, снова выжигали огнём, снова били, снова... Нет. Он заставил себя дышать. Звук шёл не от двери. Окно.       Повернуть голову оказалось невыносимо тяжело, словно мышцы подчинялись не ему. Ночь заполняла комнату густым, непроглядным мраком. Лунный свет пробивался сквозь полуопущенные шторы, оставляя серебристые полосы на полу. Ветер за окном шептал — спокойный, равнодушный. Но что-то было не так. Фигуры. Кенго замер. Сквозь мутное стекло он увидел три силуэта. Неровные, словно тени от пламени. Они стояли неподвижно, но он знал — это не обман зрения. Сердце пропустило удар.       Он попытался вдохнуть, но воздух не доходил до лёгких.Мысли разорвались на части, вихрем закрутились в голове, превращаясь в хаос. Кенго заставил себя двигаться, но тело не слушалось.       Казалось, будто его конечности налились свинцом, а кости вот-вот треснут под тяжестью его собственного веса. Но он не мог оставаться здесь. Он должен был узнать, кто стоит у него за окном. Медленно, пошатываясь, он спустил ноги с кровати. Холодный пол встретил его ступни, и этого касания оказалось достаточно, чтобы боль взорвалась вспышкой. Огонь.       Он полыхнул по всему телу, словно кто-то забил раскалённые гвозди в его позвоночник.       Кенго застонал, но не остановился. Шаг. Сталь в рёбрах. Шаг. Лезвия в позвоночнике. Шаг.        Иглы в разорванных мышцах. Мир плыл. Пол дрожал под ногами, стены сжимались, комната казалась бесконечно далёкой и в то же время давящей, словно пыталась раздавить его. Но он дошёл. Пальцы дрожали, когда он поднял руку, коснулся замка. Дверная защёлка окна была холодной, скользкой, будто он прикасался к клинку. Щелчок.       Створка сдвинулась, и ночной воздух хлынул в комнату. Он был свежим, влажным, пахнущим далёким дождём. Какого же было его удивление, когда в его комнату шагнула Лола. За ней — Джексон. Последним — Ромеро. Они молчали. Кенго знал, что они видят.       Он видел это в их глазах.Его лицо — бледное, кожа серая, губы потрескавшиеся, глаза воспалённые. Он знал, что его шея в синяках. Знал, что руки замотаны в бинты, скрывающие резаные раны. И знал, что за его спиной скрывается то, о чём они не хотели говорить.       Никто из них не хотел говорить ни слова. Лишь Лола смогла собраться с силами и начать говорить. В глазах Морияма читался очевидный вопрос. Где же Натан? Тут все, кроме него. В душе, где то на подкорках её, зародилась плохое предчувствие. Он глядел на друзей, они были чем то расстроены. Глаза их больше не горели тем азартом, который он видел каждый день. Это пугало его не хуже отцовских слов.       Лола взглянула на него — её тёмные глаза казались чернильными пятнами в ночи. Когда она заговорила, голос её был низким, тяжёлым, в нём не было ни намёка на сочувствие. Она отвечала на его немой вопрос, который невольно повис между ними. Её сухие губы проговорили:       — Натана арестовали.— Слова явно давались ей трудно, сразу после этого, она закусила нижнюю губу и отвела взгляд. Наверное, видя состояние друга, она не хотела говорить ему об этом. Только и молчать не могла.       Тишина в комнате взорвалась. Кенго замер. Воздуха не стало. Мир рухнул. Он не мог дышать.       — Сегодня был его первый суд.— Кенго закрыл глаза. Он знал, за что. Не нужно было спрашивать. Он знал. Потому что он сам помогал. Потому что они вместе убили его отца. Потому что если бы не они… Он бы убил Натана первым.       — Он что то передавал ?— горло болело от слов, оно жгло, не только от боли, которую он испытывал, но и от горести сказанного. Хотелось просто упасть. Усталость никуда не уходила, а лишь нарастала с большей силой. Лола подошла к нему и стала придерживать за руку. Это было неприятно, но от помощи Морияма не отказался. Они дошли до его кровати и теперь парень сел на неё. Девушка опустилась рядом.       — Он сказал, чтоб мы пришли к твоему отцу.— так же негромко сказала она, лёгким движением поправив свои длинные локоны. — Этот придурок думает, что так нам будет лучше.— Лола фыркнула, показывая презрение к этой идее.— но он наш лидер, мы не можем ослушаться его.— в её голосе слышалась грусть. Она была самой близкой к Натану, и понимала все его чувства. Как бы сильно она не старалась быть сильной сейчас, арест её друга ударил по ней. Лола всегда энергичная , готовая к любой работе. Убийство доставляет ей радость. То , что она может показать себя. Заявить мужчинам, что не только они способны на такую рискованную работу. Доказать свою силу всем, кто в ней сомневается. А также принизить людей, которые угнетает женщин. Лола Малкольм — самая яростная феминистка.       Смотря на подругу, в голове Кенго пронеслась мысль. Это озарение, немного, но смогло его успокоить. Пусть, возможно провальная, зная нравы Натана скорее всего он отказался от этой помощи. Безнадеждный случай этот молодой человек, как бы ты не попытался помочь, он будет стоять на своём.— У нас в этом суде есть наши люди. Они могут ему помочь.— делая паузы еле выговорил Морияма. Зажмурившись немного, чтоб убрать горечь звуков, Кенго, наконец расслабился. В кругу друзей было легче думать. Легче жить. Но стоящий рядом Ромеро покачал головой, опровергая его последнюю надежду. Это заинтересовало Кенго, он выгнул бровь в вопросе и посмотрел на Малкольма.       — Он отказался от этой помощи— голос Ромеро был на тон ниже, он был басистый и грубый, но в словах проскальзывало беспокойство о Натане. Брат Лолы. Они очень близки, учитывая, что росли без родителей. Их Веснински подобрали возле сгоревшего приюта. Это было жаркое место для нищебродов, но отец видя глазенки этих детей подумал, что они стоят его времени. Конечно же, Йохан не ошибся. У старшего было какое то чутье на превосходных убийц. Это даже веселило Натана. То как точно Йохан это определял. Ромеро был тем, кто был готов убить за сестру. Пусть он и оставался самым спокойным в их компании, его убийства всегда были шедевром преступного мира. Ромеро живописец чужих тел. В буквальном смысле. Тем временем парень продолжил: — Не понимаю я его. Зачем так страдать, если можно просто откупиться. Кто докажет, что это он всех убил? Его чисто сердечное признание ещё ничего не значит. Было бы достаточно просто сказать, что его заставили признаться силой и все. Ищет же Натан себе проблем на пятую точку.       —На этой пятой точке, слишком много идей где можно набрать массу развлечений.—проворчал Джексон. Джексон Планк— дальний кузен Натана. Пусть и дальний, но близкий одновременно. Еще с самого детства они придерживались одинаковых мнений. Понимали друг друга и поддерживали. Он был слегка хмурый, всегда чем то недовольный, но всегда справедливый. Джексон всегда говорил все прямо, не искажая правду и не поддерживая ложь. Хотя в случае если очень надо, то придумает такую лесть, что даже сам запутается в своей лживости и будет верить тому, что сказал. Человек – дело. Пока все придумывают планы и ломают головы, Планк уже действует. Натану чуть-ли не на поводке пришлось сдерживать пыл своего кузена. Пусть в действии Джексон показал весь свой потенциал, но чего стоило их команде беречь его от необдуманных действий. И все же план был не нужен, ведь нападение не состоялось в тот день, который они рассчитали. Выходит Джексон был прав. Ну кузен в любом случае остался доволен. Почти.       Планк немного подумав выдал:        —Выглядит как несчастный трус сейчас, а мог поступить по другому.       Лола строго на него посмотрела. Из её шикарного пальто выглядывал нож и она как бы намекала, чтоб о Веснински в её присутствии такое не говорили. Джексон закатил глаза, как понял Кенго, ведь в комнате царил полумрак, из освещения светила лишь настольная лампа, видно было далеко не все.       — Дай договорить, женщина— цокнул Джексон. — В общем, Натан поступил как настоящий друг и мужик. Как бы мы тут не сокрушались, это не изменит его поступка. Мы должны с гордостью принять его решение. —сказал он, не давая вставить слово, парень продолжил— поэтому, чем плакать тут и думать, как ему помочь, нужно облегчить его тяжесть, и пойти скрыть все улики, которые остались после нас, а также надеваться к нему снова, ну не лично конечно же, а то он примет нашу помощь— с сарказмом проговорил Планк— в общем, помочь так, чтоб его лишь посадили в тюрьму, а не линчевали.       Все внимательно слушали речь друга, и были согласны. Сейчас действовать единственный способ помочь Натану, облегчить его наказание. Уберечь от смерти. После этих слов снова заговорила Лола.       —Не смотря на то, что ты назвал меня «женщина»— на этом слове она скривилась, как от свежего лимона.— Я все равно с тобой согласна. Поэтому нам стоит торопиться и начать уже сейчас. Итак, пора выдвигаться, тем более Кенго нужен отдых, а то смотреть на него больно. — девушка поднялась с кровати, на прощание не сильно сжала Морияму в объятьях и направилась к окну. Остальные последовали её примеру. Они помахали рукой на прощание и весенним лёгким ветром исчезли из его комнаты. Они ушли так же тихо, как и пришли. Кенго был рад увидеть их.       Пусть на сердце и осталось лёгкое покалывание, он не стал обращать на него никакого внимания. Он лишь выключил лампу, улегся на кровати, в такой позе, чтоб болело меньше и провалился в объятья мира бога Морфея.