Пока цветет смерть

***

      Дверь приоткрылась с мягким скрипом, куда раньше, чем ожидалось. Сяо вздрогнул и резко отпрянул, будто его поймали на месте преступления. Ладонь, только что касавшаяся Люмин, теперь беспомощно висела в воздухе. Между ними снова зияла та самая привычная дистанция — в полметра, но ощущаемая как пропасть. Люмин не выразила ни протеста, ни сожаления. Она просто медленно, с ледяным самообладанием, отвернулась к ослепительно-белой, безличной стене. Её профиль стал резким и недоступным. Изменит ли это что-нибудь? Этот внезапный, неловкий поцелуй. Сяо отчаянно хотел перешагнуть эту чертову грань. Не ту, что разделяла вежливость и отстраненность, а ту, что проходила между «старшим инспектором Ли» и «экзорцистом Люмин». Он хотел добраться до сути, до человека под всеми этими слоями защиты. Но Люмин возводила вокруг себя не просто стену — целый неприступный бастион с глубокими рвами. Он не раз натыкался на него лбом, ощущая лишь холод камня. Что теперь? Станут ли эти камни хоть чуточку теплее? Он беспокоился. Это было глупо, нерационально и абсолютно против всех его правил. Его мысли, упрямые и навязчивые, постоянно сворачивали на неё. Инспектор ловил себя на том, что ждёт их коротких, деловых пересечений на вызовах, как будто в них была скрыта какая-то тайная, жизненно важная для него информация. А она… она видела в них работу. А он — нет. Для него это уже давно было не просто работой. Осознание этого давило странной тяжестью. Сяо, человек действия, привыкший рассекать проблемы одним точным ударом, теперь метался в лабиринте чужих эмоций и своих собственных необъяснимых порывов. Он пытался наладить контакт, хотя это давалось ему с трудом, но каждый неверный шаг, не те слова, взгляд, задержанный на секунду дольше, — всё это Люмин воспринимала как атаку. Она отступала, молчаливая и неприступная. И он был бессилен. Его главное оружие — прямая, грубоватая честность — здесь обращалось против него. Он не умел говорить намеками, играть в тонкие игры, подбирать «правильные» слова. Его речь была как лобовая атака. Многие считали общение с ним невыносимым, и он с этим смирился. Но сейчас ему отчаянно хотелось научиться. Научиться говорить так, чтобы её стены не вырастали ещё выше. Научиться быть… другим. Хотя бы для неё одной. Тишина в палате стала густой, наполненной невысказанным. Он смотрел на её спину, на напряжённую линию плеч, и думал, отзывается ли в ней тот же хаос, что бушевал сейчас в нём, или там уже воцарился привычный, спасительный лёд. Их быстро разделили, прервав эту невыносимую пытку молчанием. Врач, бормоча что-то о неосторожности молодежи, с профессиональной жесткостью принялся за рану Сяо. Щипцы, холодный антисептик, острая, яркая боль каждого стежка — Сяо впивался пальцами в край кушетки, стиснув зубы, но не издал и звука. Боль была почти благодатной: она возвращала его в реальность, в знакомую территорию физического страдания, которое можно перетерпеть. Гораздо хуже была та тупая, ноющая боль где-то под ребрами, которую он не мог проигнорировать. Из соседнего кабинета не доносилось ни единого звука. Люмин, наверное, переносила перевязки с тем же спокойствием, с каким шла на изгнание демона. В бесконечном белом коридоре они оказались почти одновременно. Сяо — с аккуратной, тугой повязкой на плече. Люмин тоже не отставала. Белоснежные бинты опоясывали её шею, как высокий воротник, обвивали запястья и ладони. Их взгляды встретились. Неловко, на секунду, и Сяо, не дав себе времени на раздумья, сделал шаг вперёд. Он чувствовал, как под повязкой ноет шов. Либо сейчас, либо эта неизвестность сожрёт его заживо до их следующей, холодной и деловой встречи. — Тебя подвезти до дома? — голос прозвучал хрипло. — Нет. — Её ответ был быстрым, отточенным, как удар ножа. — Дайнслейф скоро подъедет. — Она отвела глаза, уставившись на мерцающую лампу на потолке. Смотреть на Сяо было невыносимо. В его взгляде она читала вопросы, на которые у неё не было ответов. — Люмин, то, что произошло... — он начал без предисловий, по своему обыкновению, рубя правду-матку, даже если эта правда могла разрубить и тонкую нить, что едва зародилась между ними. — Адреналин. Выброс эмоций после боя. Попытка успокоить... — она выпалила заученную, как мантру, формулировку, но голос в конце фразы дал крошечную трещину. — Я всё понимаю. Но это была ошибка. — Последние слова она произнесла уже тише, с натянутой, безжизненной усмешкой, глядя куда-то мимо его плеча. Что она чувствовала на самом деле? Хаос. Панику, похожую на ту, что испытываешь, когда теряешь опору под ногами в тёмной воде. Она была потеряна. Люмин боялась. До паники, до дрожи в коленях, которую она с усилием сдерживала. Ей было страшно не от него и не от этого поцелуя: она боялась той надежды, что могла в нём проснуться. Однажды всё, что она любила, превратилось в пепел и выцветшие фотографии в памяти. Боль же осталась — живая, острая, как осколок в сердце. Она научилась с ней жить, превратив эту боль в броню. Но броня трещала по швам, стоило кому-то подойти слишком близко. — Хорошо, — просто сказал Сяо. Он не стал спорить. Он увидел — нет, почувствовал — тот ужас в её глазах, прежде чем она отвела взгляд. И против страха его прямолинейность была бессильна. — Надеюсь, это не помешает дальнейшему сотрудничеству, — произнёс он официально, сухо, отступая на безопасную, служебную дистанцию. Старший инспектор видел, как она почти незаметно вздрогнула от этого холодного тона. И они вновь разошлись, оставив между собой глубокую пропасть. Когда Люмин вышла на подъездную дорожку, тускло освещенную жёлтыми больничными фонарями, чёрный автомобиль как по волшебству притормозил у тротуара. Дайнслейф вышел, и даже в скудном свете Люмин уловила ту особую, сдержанную жесткость в его осанке, ту едва заметную напряженность челюсти, которая выдавала его состояние. Он был хмур, недоволен и зол — не на неё, а на мир, на обстоятельства, на ту тень, что снова легла на её плечи. Но его лицо, высеченное из гранита привычного самообладания, не дрогнуло. Дайн был виртуозом в сокрытии эмоций: он знал, что сегодняшний груз и без того непомерен для неё, и его упреки или вопросы стали бы последней соломинкой, ломающей хрупкое равновесие. — Поехали домой, — выдохнула Люмин, и её голос прозвучал чуждо даже ей самой — плоским, безжизненным. Она скользнула на переднее пассажирское сиденье, избегая его взгляда, и уставилась в темное стекло, где отражалось её же бледное лицо. Дайнслейф лишь кивнул, коротко и резко, вернулся за руль и тронулся с места с непривычной резкостью, выдав подавленное раздражение. Затем взял себя в руки, и машина покатилась плавно, почти бесшумно. В салоне воцарилась тишина. Но это была не тишина покоя. Она была густой, звонкой, напряженной до предела, будто пространство между ними было заполнено не воздухом, а невидимой, упругой субстанцией. Оба были любителями молчания, но сейчас оно говорило громче любых слов. Оно кричало о невысказанных вопросах, о беспокойстве, которое Дайн давил где-то в груди, и о хаосе, в котором барахталась Люмин. Она чувствовала его взгляд, украдкой скользящий по ней — быстрый, оценивающий, полный немой заботы, которую он не позволял себе озвучить. Поздний час расчистил дороги, и они летели сквозь ночной город. Огни фонарей и рекламных вывесок растягивались в длинные желто-оранжевые полосы, мелькали на её неподвижном лице, не оставляя в глазах и следа. Квартира встретила их гробовой тишиной и темнотой. Дайнслейф щелкнул выключателем, и мягкий свет наполнил прихожую, не смягчив, а лишь подчеркнув витающее вокруг Люмин напряжение. Его можно было не только почувствовать — его, казалось, можно было коснуться, как статического электричества, от которого слегка поднимаются волосы на руках. Люмин сбросила обувь механическим движением. — Чай? — спросил Дайнслейф, его голос, обыкновенно бархатный и спокойный, прозвучал немного приглушенно. Люмин лишь покачала головой, не в силах выдавить из себя и слова. Она стояла посреди гостиной, не зная, что делать со своими забинтованными руками, со своим телом, которое одновременно ныло от усталости и было натянуто как струна. Тиканье настенных часов, обычно незаметный фон, сейчас звучало оглушительно, отмеряя каждую секунду этого невыносимого, тягучего момента. Воздух был тяжёл, и каждый вдох давался с усилием, будто в лёгкие поступал не кислород, а тот самый невысказанный ужас и смятение, что клубились вокруг неё. Что-то теплое потекло по губам и щекам. Девушка машинальным движением вытерла рукой, на бинтах остался алый след. Напряжение и усталость, накопившиеся за весь день, наконец, показали себя. Люмин была вымотана до невозможности и физически, и морально. Посещение родного дома, в который она не ступала уже давно; неожиданно открывшаяся правда в виде новых улик в деле о гибели ее семьи, и, наконец, встреча с демоном, которого она выискивала шесть лет. Сил не было совсем, она могла лишь заставить себя сесть на диван, чтобы не упасть и не потерять сознание. Кровь из носа смешалась со слезами, которые Люмин никак не могла остановить. Ее психическое состояние оказалось на грани срыва, тело мелко подрагивало. Люмин не понимала, что с ней, что ей делать и как это остановить. Она совсем не могла себя контролировать, не могла заставить остановить непрошенные слезы, лишь вытирала их рукой, пока второй останавливала кровь из носа. Её психическое состояние, всегда державшееся на стальной дисциплине, было на грани полного коллапса. Всё внутри билось мелкой, неумолимой дрожью — подрагивали веки, сбивалось дыхание, предательски вздрагивали плечи. Она не понимала, что происходит. Это была не та боль, которую можно локализовать и перетерпеть. Это был хаос. Полная потеря контроля над самой собой. Она не могла заставить слезы остановиться. Они лились сами, как из пробитого сосуда, выплескивая наружу весь накопленный ужас, отчаяние и невыносимую, всепоглощающую усталость. Она просто сидела, беззвучно плача и пытаясь справиться с кровотечением, в абсолютно беспомощной, жалкой позе, которую никогда бы никому не показала. Тишина квартиты давила на уши, но она уже не могла её слышать — её захлестнул внутренний шторм. Она достигла своего предела, балансируя над бездной полного опустошения. Широкая, тёплая ладонь Дайнслейфа опустилась ей на плечо. Он молча опустился рядом на диван, прогибая пружины. В его другой руке, заботливо и без лишних движений, появилась чистая, чуть влажная салфетка. Он подал её, не настаивая, не пытаясь вытереть её лицо самому — это было бы нарушением последних границ, которые ещё оставались у её гордости. Ругань, нотации, даже тихое разочарование сейчас были непозволительной роскошью. Одно неверное слово, один упрёк, даже завуалированный в заботе — и хрупкая конструкция, что ещё держала её, рассыплется в пыль. — Дайн, я так устала, — голос её сорвался в шёпот. Люмин взяла салфетку, прижала к носу, закрыв глаза. А потом, медленно, с осторожностью раненого зверя, склонила голову и положила её на чужое плечо. Жёсткая ткань его одежды была единственной твёрдой точкой в расплывающемся мире. В этом жесте была не детская слабость, а глубокая, окончательная капитуляция. Капитуляция перед необходимостью хоть на миг перестать нести всё в одиночку. — Я знаю, — ответил он, и в этих двух словах был целый океан понимания. Он не спешил заполнить тишину пустыми утешениями. Его молчание в этот момент было красноречивее любых слов. Он лишь осторожно, почти невесомо, прикоснулся щекой к макушке её головы, давая понять, что он здесь. Что он никуда не уйдёт. — Я видела его, Дайн, — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в ткань его плеча, но в гробовой тишине квартиры каждое слово звенело с ледяной ясностью. — Я встретила того демона. — Девушка сделала паузу, и её тело снова пробила мелкая дрожь, уже не от плача, а от чистого, животного ужаса, всплывающего в памяти. — И ничего не смогла сделать. Я такая жалкая. Люди… все называют меня сильным экзорцистом. Лучшей в своём деле. А я не смогла даже пошевельнуться. Я была парализована. Не его силой, а просто давлением. Той тьмой, что от него исходила. Она… она заполняла всё пространство, Дайн. Дышала. Он смотрел на меня, и мне казалось, что я растворяюсь, словно я — всего лишь пыль перед лицом бури. — экзорцист замолчала, сглотнув ком в горле. Следующее признание вырвалось болезненным шёпотом, словно она выдирала его из самой глубины своей души. — Я никогда не видела такого чудовища. Мне не победить его. Не в одиночку. Это была не констатация факта. Это была мольба. Крик о помощи, завёрнутый в слова поражения. Признание, что её силы, её умений, всей её ярости и воли недостаточно. Что та стена, которую она годами выстраивала вокруг себя, оказалась картонным щитом против настоящего ада. Дайнслейф не ответил сразу. Его рука на её плече слегка сжалась — не в осуждении, а в поддержке. Он смотрел в пространство перед собой, и в его обычно нечитаемых глазах мелькнула тень той самой холодной ярости, которую он так тщательно скрывал. Ярости не на неё, а на того, кто довёл её до этого. На мир, который снова и снова ломал эту девушку. — Ты не одна, — наконец сказал он, и его низкий, бархатный голос приобрёл металлический, не допускающий возражений оттенок. — Ты никогда не должна была сражаться с таким в одиночку. Это не слабость — понять это. Это единственный способ выжить. — Он осторожно освободил плечо, чтобы посмотреть ей в лицо, вытирая остатки слёз и крови большим пальцем с неожиданной для таких рук отцовской нежностью. — Спасибо, — прозвучало совсем тихо. — Иди умывайся и спать. Завтра важный день, — Дайнслейф встал первым. Сейчас единственное, что он мог сделать — это просто быть рядом с Люмин, не позволяя оставаться ей одной. — Я заварю тебе особый сбор трав, поможет уснуть. — Хорошо, — девушка еще некоторое время сидит, а затем скрывается в ванной, чтобы умыться. *** Люмин не спалось. Заваренный Дайнслейфом сбор трав оказался мерзким на вкус лекарством, но Люмин послушно выпила все до дна. На языке все еще ощущалась горечь трав, перебивая весь сон, хотя, кажется, должно было быть наоборот. Мысли о прошедшем дне все еще не давали девушке покоя. Слишком много всего произошло за эти двадцать четыре часа. В теле ощущалась неимоверная слабость, мысли в голове путались, то и дело возвращая Виатор в разные отрезки прошедшего дня. Дом. Разговор со старшим инспектором. Поцелуй. Возможно, не в ее состоянии сейчас думать о чем-то романтичном, но произошедшее не давало ей покоя так же, как встреча с демоном. Что вообще было между ними с Сяо? Они коллеги. Временные. На этом все — ни товарищами, ни друзьями, и тем более ничем большим Люмин их не видела. Ей было не до этого. Хотя, точнее, она просто боялась. Боялась, что привяжется, что полюбит так сильно, а потом вновь потеряет то, что ей было дорого. Смерть ее близких навсегда оставила шрам на ее сердце, напоминая, что такое может произойти с каждым, кто ее окружает. Поэтому девушка не заводила себе друзей, не подпускала никого близко к себе, сохраняя нейтралитет. Но с Сяо словно что-то пошло не так. Они начали своё знакомство не с лучшей ноты, постоянно спорили друг с другом и, казалось бы, между ними не могло возникнуть никакой крепкой связи с таким отношением. Но связь была, хотя Люмин ее отрицала. Тонкая, но крепкая нить уже связала их, и как бы они ни старались — им не убежать, не спрятаться. Сколько бы экзорцист ни отрицала, но что-то глубоко в ее душе Сяо удалось затронуть, но девушка не понимала, что именно. Да еще и этот поцелуй... Люмин невольно коснулась своих губ. Почему она поддалась? Зачем? Она сделала это на эмоциях. Да. Как она и сказала Сяо — это просто адреналин и неудачная попытка успокоить. Между ними ничего нет и не будет. Люмин не до романтики с ее работой, из-за которой она была даже не уверена в завтрашнем дне. Сон пришел лишь под утро, когда за окном розовел рассвет.

***

Девушка просыпается ближе к обеду под манящие запахи чего-то вкусного. Наверное, Дайнслейф опять хозяйничает на ее кухне, но она и не была против. Сама ведь редко готовила, а так хоть домашней еды поест. Вставать было тяжело: голова болела, тело ломило, а в горле пересохло до кашля. Прошедший день выжал из девушки все соки, а ведь сегодня день тоже обещал быть нелёгким. На телефоне дата показывала – первое июля. Обычно в этот день экзорцист не бралась за задания, а проводила его на кладбище, а затем у Итэра в больнице. День полный скорби и боли. День, оставивший столько шрамов в ее жизни. День, когда мир стал черно-белым. Неохотно, с тяжестью во всем теле, Люмин все же встаёт с кровати, полностью отключая телефон. Сегодня ей не до общения с кем-либо. Пусть даже не пытаются дозвониться. Хотя кому ей звонить? Друзей не было, лишь коллеги в ассоциации, и то сегодня должна вернуться Ху Тао, поэтому Люмин трогать не будут. — Доброе утро, — говорит она Дайнслейфу, когда выходит на кухню. — Когда поедем? — ей даже не нужно было уточнять куда и зачем, мужчина понимал без лишних слов. — Доброе. После того, как позавтракаешь, — отвечает он без лишних эмоций. Больше они не проронили и слова, пока не вышли из дома. — Заедем в цветочный? — Хорошо, — мужчина кивает, поворачивая. При выборе букетов Люмин не думала долго. Поминальные белые хризантемы для всех и мамины любимые розовые пионы. Всё-таки сегодня у матери Люмин был день рождения, несмотря на всю трагичность, произошедшую в этот день. И снова тишина всю дорогу. Слов не было, как и тем для разговоров. Дайнслейф мрачнее тучи, хотя Люмин понимала, почему. Всегда становится таким молчаливым в годовщину смерти, как и сама Люмин. Они разделяли эту утрату на двоих каждый год, молчаливо поддерживая друг друга. Оба винили себя, что не пришли раньше, оба жалели, что остались в живых. Солнце в этот день светило ярко, хотя почти весь прошлый месяц шли дожди, либо было пасмурно. Настроение, к сожалению, не подстраивалось под погоду, оставаясь все таким же угрюмым. На кладбище было тихо, даже птицы молчали. Найти могилы родителей и других родственников было несложно. Одинаковые каменные плиты с высеченными идентичными датами смерти, были с краю в девятом ряду. Мама. Папа. Бабушка и дедушка. И другие родственники, присутствовавшие в тот день в доме семьи Виатор. Теперь от них остались лишь холодные воспоминания, с каждым днем тускнеющие все сильнее, как бы Люмин ни старалась их сохранить. Девушка опускается на корточки, положив букет пионов на каменную плиту. — С днём рождения, мама, — минута молчания, и на каменную плиту упали капли слёз. Сколько бы Люмин ни обещала себе не плакать, каждый раз не сдерживалась. Букет для каждой могилы. Слезы для каждого усопшего. Болезненные шрамы на сердце от потери каждого из них. И вечно плачущий ребёнок внутри нее, оставшийся один. Да, у нее был Дайнслейф, он заменял ей родителей, но все равно не был ими. И мужчина это понимал, даже не пытался претендовать на место своих друзей в жизни Люмин. Он навсегда останется в ее жизни просто Дайнслейфом, не более. Они пробыли на кладбище больше часа, пока девушка рассказывала безмолвному мрамору о своей жизни, попутно вытирая слезы рукавом своей чёрной рубашки. Слова давались Люмин тяжело, и так каждый год. В этот день жить было особенно тяжело, понимая, что в нужный момент она не пришла. Сколько эта рана будет мешать ей жить? Всегда. До самой старости она не оставит чувства вины, до самой старости будет приходить и просить прощения. — Простите меня, — голос надрывно звучит над могилами. — Простите...