Пока цветет смерть

***

      Поцелуй прервался так же быстро, как и начался. Люмин резко отступила назад, подальше от Сяо. И вроде бы она сама дала добро, сама начала все это, но изнутри ее все ещё пожирали сомнения. Имела ли она право позволить себе подобное? Ей страшно, до ужаса страшно давать надежду, позволять себе чувствовать. Девушка схватила свою рубашку, лежащую на скамейке. Внутри пульсировало лишь одно желание — сбежать. Уйти далеко, надолго, разорвать все связи и никогда больше не видеться со старшим инспектором. Но все же что-то удерживало ее здесь, в этом зале, не давало уйти окончательно, оборвать все. — Что-то не так? — Сяо внешне оставался спокоен, но внутри все замерло от ожидания ее ответа. Казалось, что все только что было в порядке, и неужели он снова услышит слова о том, что все было ошибкой? Люмин остановилась от его вопроса, почти дойдя до двери. Сердце колотилось как бешеное, губы горели от поцелуя. Обернуться к нему было страшно. Идти дальше — тоже. — Ты понимаешь, что завтра меня может не стать? — спросила Люмин, не оборачиваясь. Она стояла у двери, сжимая в руках рубашку, будто та могла защитить её от собственных слов. — Это не драма, не попытка вызвать жалость. Это статистика, Сяо. Экзорцисты умирают молодыми. Мы горим ярко и быстро, потому что по-другому не умеем, — горькая правда, которая не давала ей покоя. В принципе, всем эта правда не давала покоя. Как показывала жизнь — экзорцисты редко бывают счастливы. Так достойна ли она чего-то светлого в своей жизни? Люмин всё-таки обернулась. Он сидел на краю стопки с матами, взлохмаченный, и смотрел на неё так, будто она уже исчезала. — Я видела, как хоронят наших. — Голос дрогнул, но экзорцист продолжила: — Я стояла у могил людей, с которыми за день до этого пила чай. Я знаю имена двадцати трёх экзорцистов, которые не дожили до тридцати. Я помню их лица, — ее сердце разрывалось от боли. Быть экзорцистом в их мире тяжело, ведь волей не волей сталкиваешься с потерей, которая оставляет глубокие шрамы на сердце. А затем еще и еще... Смогут ли нормальные люди стерпеть такое? Смогут ли и дальше радоваться жизни, когда из нее уже ушло так много людей? — Зачем ты это говоришь? — тихо спросил он. — Затем, что я не имею права. — Люмин шагнула к нему, сама не заметив, как. — Не имею права приходить в чью-то жизнь и уходить из неё вот так. Не имею права давать надежду, которую завтра же могу оборвать. У меня нет будущего, Сяо. У таких, как я, нет будущего. Есть только сегодня. А сегодня — слишком мало. Она остановилась в шаге от него. Вечерело. Алый вечерний свет просачивался сквозь решетки окон, ложась полосами на пол. — Я не прошу будущего, — вдруг сказал Сяо, после короткого момента молчания. Девушка замерла. — Ты не слышишь меня? — выдохнула Люмин. — Я говорю: завтра меня может не быть, я не смогу тебе ничего обещать... ты будешь страдать. — Я уже страдаю, — перебил он. Встал, подошёл вплотную, взяв её лицо в ладони — осторожно, будто она была чем-то хрупким. — Каждый день, когда не знаю, жива ли ты. — Тогда почему?.. — прошептала экзорцист, не совершая попыток вырваться. — Потому что без тебя хуже. Сяо поцеловал её — легко, в уголок губ, в висок, в закрытые веки. — Я не прошу тебя жить вечно. Я не прошу обещаний. Я прошу только одно: не уходи сама. Не закрывайся. Дай мне быть рядом — день, два, год. А когда придёт время... — он сглотнул, — я приму это. Люмин открыла глаза. В них стояли слёзы. — Это жестоко, — сказала она. — Жить в одиночестве — хуже. Люмин смотрела в его глаза — серьёзные, тёмные, без намёка на жалость или снисхождение. Он не уговаривал. Не давил. Просто ждал, давая ей право выбрать самой. И впервые за шесть лет ей захотелось выбрать не безопасное одиночество, впервые хотелось напомнить себе, что ее сердце зачерствело еще не до конца, что в ней осталось еще что-то теплое и живое. — Ты прав, — выдохнула она. Голос дрогнул, но не сломался. — Жить в одиночестве — хуже. Сяо замер. В его глазах мелькнуло что-то — надежда? Недоверие? Он не смел поверить, что она согласится. — Люмин... — Я не умею этого делать, — перебила она, и слова понеслись быстрее, чем мысли, — Я не умею быть в отношениях. Я не знаю, как это — засыпать и просыпаться с кем-то рядом. Я шесть лет просыпалась в пустой комнате и научилась не ждать звонков, не скучать, не надеяться. Я... Она всхлипнула — некрасиво, по-детски, и сама испугалась этого звука. — Я боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что сделаю тебе больно. Боюсь, что однажды не вернусь с задания и оставлю тебя одного — как семья уже оставила меня. Он притянул её к себе. Просто обнял — крепко, надёжно, зарываясь носом в её макушку. — Я тоже боюсь, — глухо сказал он. — Каждый день. Но разве лучше не пробовать? Она уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая запах — чужой, но уже такой родной. Пальцы вцепились в ткань его рубашки, будто он мог исчезнуть. — Я попробую, — прошептала Люмин так тихо, что он скорее угадал, чем услышал. — Я попробую, Сяо. Но если у меня не будет получаться... если я буду закрываться, уходить, молчать... напоминай мне. Напоминай, что ты здесь. Что я могу... — Можешь что? Она подняла голову. Глаза опухшие, красные, нос распух: она была прекрасна в своей уязвимости — настоящей, живой. — Могу доверять. Сяо поцеловал её в этот раз первый. Медленно, осторожно, будто учил заново, или они оба учились заново. Без той дикой, голодной спешки прошлого раза. Теперь у них было время. Время на то, чтобы узнать друг друга по-настоящему. Хотя так считал только Сяо, Люмин же все еще боялась, но теперь не убегала. Виатор не была уверена в правильности своего выбора, не была уверена, что это попытка довериться кому-то не причинит ей боль... Да что уж говорить, она в себе-то уверена не была. Ее жизнь была сплошной терновой дорожкой, и ей было страшно, что из-за нее у Сяо тоже возникнут неприятности. Когда отстранились, за окном уже совсем потемнело. Где-то в городе запели ночные птицы, утих шум машин, потянуло свежестью вечера. — Нам пора, — выдохнула Люмин, но её тело даже не шелохнулось в попытке отстраниться. Это были просто слова. Пустой звук, которым она пыталась обмануть реальность, отсрочить неизбежное. Она знала: стоит им переступить порог этого зала, выйти в холодную, равнодушную почти уже ночь, и мир снова схлопнется в чёрно-белую плёнку её привычного существования. Серая, безликая повседневность, работа, одиночество — и бесконечная гонка за тенями. Там, за дверью, её снова настигнут сожаления. Сомнения будут точить изнутри, как черви. Чувство вины — вечный, неизменный спутник, снова ляжет на плечи привычным грузом. Но страшно ей было не за себя. Не за ту боль, что ждала её снаружи. Страх скручивался холодной спиралью где-то в груди от мысли о нём. О том, кого она по слабости подпустила так близко, что теперь он видел её настоящую. Такую, какой не видел никто. Такую, какую она сама боялась в себе признать. Что, если её тьма перекинется на него? Что, если, приблизившись, она обречёт его на ту же участь — однажды потерять всё? — Знаю. Ответ Сяо прозвучал так же тихо. И они не двигались. Сяо боялся, что сейчас она очнётся от этого наваждения. Что минута слабости пройдёт, и Люмин вновь станет той неприступной стеной, к которой он привык. Она встанет, одёрнет несуществующие складки на одежде, натянет на лицо ту самую ледяную маску безразличия, которой владела в совершенстве. И скажет, глядя сквозь него: «Это было ошибкой. Забудь.». А потом уйдёт, и между ними снова вырастет та непреодолимая пропасть, которую он так отчаянно пытался сократить. Она в его руках казалась такой маленькой. Невесомой. Почти прозрачной в тусклом свете ламп. И такой беззащитной, что у него перехватывало дыхание. Её хрупкость, которую она так тщательно скрывала за броней силы, сейчас обнажилась до самого дна, до той девочки, что когда-то потеряла всё. И ему отчаянно не хотелось отпускать её в тот мир. В холодный, равнодушный, безумный мир, полный демонов, интриг, лжи и вечного движения. Там её снова начнут рвать на части, там снова потребуют быть сильной, там снова ударят по самому больному. А здесь, в этом зале, в этом вырванном из реальности мгновении, она была просто Люмин. Уставшей, напуганной, открытой. И его. Отпускать её не хотелось. Словно стоило им переступить порог этого зала — и всё пойдёт вспять. Все те крошечные, хрупкие мостики, что с таким трудом начали выстраиваться между ними, рухнут в одно мгновение. Время снова начнёт свой бег, и они разойдутся по своим орбитам, как две планеты, чьи траектории лишь на миг пересеклись в бесконечной темноте. Сяо стоял, чувствуя, как тяжелеют руки, как невыносимо трудно сделать этот первый шаг к выходу. Он смотрел на её профиль, освещённый бледным светом, и ловил себя на мысли, что готов простоять так вечность, лишь бы не спугнуть эту странную, непривычную хрупкость, что поселилась в её чертах. — Я подвезу тебя? — голос прозвучал тише, чем он планировал, почти шёпотом, будто громкое слово могло разрушить всё вокруг. Он уже приготовился к привычному «нет». К тому ледяному, отточенному отказу, который она бросала ему с такой механической точностью, что это стало почти ритуалом. К тому, как она отведёт взгляд и скажет, что Дайнслейф уже ждет, или что она вызовет такси, или что пройдётся пешком — лишь бы не принимать его помощь. Сяо мысленно перебирал все варианты, зная, что в каждом из них будет сквозить одно и то же: «Мне от тебя ничего не нужно». — Буду не против, — ответила Люмин, и он на секунду замер, не веря своим ушам. Она не смотрела на него. Её взгляд был устремлён куда-то в темноту за окном, в ту самую ночь, что ждала их снаружи. Но в её голосе не было привычной стали. Была только усталость. И что-то ещё, совсем неуловимое, что заставило его сердце пропустить удар. Она согласилась. Впервые за всё время их знакомства она не оттолкнула его, не возвела очередную стену, не спряталась за маской безразличия. Люмин вообще была непредсказуема в своей переменчивости. Только что он видел её сломленной, плачущей — и вот она уже стоит перед ним, собранная, но не закованная в броню, как обычно. Будто между ними что-то неуловимо сдвинулось, треснуло, дало крошечную, но такую важную лазейку. — Тогда идём? — переспросил он, боясь, что она передумает, что эта секунда слабости пройдёт, и она снова захлопнется, как раковина. — Идём. Они двинулись к выходу, и каждый шаг давался Сяо с трудом — не от физической боли, а от осознания того, что сейчас они оставят этот зал позади. Это странное, выпавшее из времени пространство, где можно было молчать и не чувствовать себя чужим. Где она позволила себе быть слабой. Где он позволил себе надеяться. Они вышли в коридор, и за их спинами остались не только стены этого помещения. Остались все те недомолвки, что копились неделями, осталась та пропасть, которую они оба так упорно не хотели замечать. Остались невысказанные вопросы, которые, возможно, никогда не получат ответов. Осталась та Люмин, что плакала у него на плече, — спрятанная глубоко внутри, туда, куда никто не имеет права заглядывать. Сяо бросил последний взгляд на приоткрытую дверь. Внутри всё ещё витал тот самый странный, хрупкий свет, в котором они оба были настоящими. А потом дверь закрылась, и он пошёл следом за ней — в теплый летний вечер, в мир, где всё снова станет сложным, запутанным и неправильным. Но что-то неуловимо изменилось. Он чувствовал это кожей. Словно где-то глубоко внутри что-то сдвинулось с мёртвой точки, давая крошечный, но такой бесценный шанс. И пока они шли по пустынному коридору, плечом к плечу, почти касаясь друг друга, Сяо позволил себе поверить, что не всё потеряно. Что этот шаг назад, которого он так боялся, может стать первым шагом вперёд.

***

Мелькающие за окном пейзажи погрузившегося в темноту города складывались в размытые, невесомые картины. Огни фонарей тянулись золотистыми нитями, где-то вдалеке чернела гладь моря, и даже сквозь закрытое окно, казалось, ощущался солёный, чуть терпкий запах — ветерок принёс его с набережной, заставляя поверить, что этот вечер принадлежит только им двоим. Спокойствие разлилось вокруг, непривычное, почти обманчивое. Словно все проблемы, что ещё утром казались неразрешимыми, в один миг растворились в темноте. Словно впереди не сгущались тяжёлые, свинцовые тучи. Словно завтра не наступит катастрофа, что грозится смести с лица земли весь Ли Юэ, превратив привычный мир в пепел и руины. Люмин смотрела в окно, но не видела ни улиц, ни домов. Её взгляд уходил куда-то внутрь, в ту самую глубину, где прятались самые тёмные, самые потаённые страхи. Справится ли она? Хватит ли сил победить, не оступиться в решающий момент, не сломаться там, где цена ошибки — жизнь? Она боялась думать о будущем. Боялась строить планы, привязываться к чему-то, что может исчезнуть в одно мгновение. Она всегда жила одним днём, научившись этому жестокому уроку много лет назад. Но в тишине, когда никто не видит, она всё же позволяла себе мечтать. Об одном. Всего об одном. Увидеть брата. Хотя бы на минуту. Услышать его голос, этот вечно насмешливый, тёплый тон, которым он рассказывал нелепые истории. Увидеть его улыбку, светлую, открытую, такую непохожую на всё, что её окружало сейчас. И получить в свою сторону пару его неуместных, дурацких шуток, которые когда-то бесили её до чёртиков, а теперь стали самым дорогим, что у неё осталось. Итэр был её якорем. Единственной нитью, что держала её в этом мире, заставляла просыпаться по утрам, идти в бой, терпеть боль, выживать — любой ценой, лишь бы однажды… — Люмин? Тихий, осторожный голос Сяо вырвал её из омута воспоминаний. Она моргнула, возвращаясь в реальность, и только тогда заметила, что машина уже стоит во дворе её дома. Фары погасли, двигатель замолк, и тишина опустилась на них тяжёлым, почти осязаемым покрывалом. Когда они успели доехать? Она не помнила этой дороги, ни одного поворота, ни одного светофора. — А, да, — она выпрямилась, поправляя сбившееся дыхание. — Спасибо, что подвезли. Слова вырвались сами собой, выточенные годами вежливости, что стала для неё второй кожей. Но Сяо, услышав это официальное, холодное «подвезли», едва заметно напрягся. Его пальцы сжали руль чуть сильнее, и он опустил взгляд, чтобы она не увидела, как в нём вскипает горькое разочарование. Снова стена. Снова «вы». Снова всё сначала. Люмин уже потянулась к дверной ручке, собираясь выскользнуть в ночь, раствориться в темноте подъезда, как вдруг её пальцы замерли. Что-то внутри — то самое, что сегодня сломалось, дало трещину, позволило ей быть слабой, — вдруг шевельнулось, толкая на безрассудство. — Не хочешь выпить чаю? Вопрос прозвучал неожиданно даже для неё самой. Она сказала это почти на выдохе, словно бросаясь в ледяную воду с обрыва, не думая о последствиях. Совсем невинное предложение, — лихорадочно оправдывалась она перед собой. Чтобы хоть как-то отблагодарить за помощь. Но она прекрасно понимала, что чашка чая — ничтожно мало, чтобы уравновесить всё, что произошло между ними сегодня. И всё же она спросила. Сяо повернулся к ней так резко, что она почти физически ощутила его удивление. В его глазах, обычно таких спокойных, сейчас плескалось что-то яркое, почти испуганное. Он не скрывал своей реакции — и это было так необычно, так искренне, что ей вдруг стало неловко. Колючая, отстранённая Люмин, которая никогда никого не приглашала, которая избегала лишних контактов, вдруг зовёт его, Сяо, на чай. Поздно вечером. К себе домой. В тишину своей квартиры, куда она никого не пускала. — Хотя я понимаю, что сейчас поздно, — заторопилась она, чувствуя, как к щекам приливает предательское тепло. — Да и не совсем подходящий момент, наверное. Я просто… — Она отвела взгляд, уставившись куда-то в тёмное стекло, где отражалось её собственное растерянное лицо. Только сейчас до неё начало доходить, как звучало её «безобидное» приглашение. В темноте салона, после всего, что случилось, в час, когда приличные люди уже спят. — В общем, не обращай внимания, я… — Я хочу, — перебил её Сяо. Голос его звучал тихо, но в этой тишине было что-то неумолимое, почти отчаянное. — Чаю. Я хочу чаю. Он не дал ей возможности забрать слова обратно, спрятаться за привычное «ничего не было». Он смотрел на неё так, будто от этого чая зависело всё. И, возможно, так оно и было. Потому что чай — это была не просто благодарность. Это был мост. Тот самый, который она только что протянула над пропастью, не успев испугаться. Люмин молчала несколько долгих секунд. А потом, не говоря ни слова, кивнула и потянулась к дверной ручке. И почему-то ей казалось, что сейчас, в этот самый момент, что-то важное сдвинулось в её мире, давая трещину там, где раньше была только ледяная, непробиваемая гладь. — Тогда идём, — она первой выпорхнула из машины, и Сяо осталось лишь смотреть, как её силуэт растворяется в темноте подъезда. Она даже не обернулась, не проверила, идёт ли он за ней. И в этом была вся Люмин — порывистая, неожиданная, бросающаяся в омут с головой и не оглядывающаяся на берег. Сяо дважды повторять не нужно было. Короткий, едва слышный сигнал брелока, и он уже шёл следом, настигая её на лестничном пролёте. Тишина подъезда давила на уши, где-то вдалеке глухо ухнула закрывающаяся дверь, и их шаги эхом разносились по бетонным стенам, многократно отражаясь и возвращаясь обратно уже чужими, призрачными звуками. Люмин поднималась быстро, привычно перепрыгивая через ступеньку, и Сяо едва успевал за ней, отмечая про себя, как чётко, выверенно она движется даже здесь, в безопасном, казалось бы, пространстве. Привычка экзорциста — никогда не расслабляться до конца. Или привычка человека, чей дом давно перестал быть крепостью, превратившись всего лишь во временное убежище. Звон ключей прозвучал неестественно громко в ночной тишине. Щелчок замка, поворот ручки — и они шагнули в темноту. На мгновение Сяо ослеп, ощутив лишь её присутствие где-то рядом, лёгкое движение воздуха, когда она прошла мимо, и едва уловимый, совершенно неуместный здесь запах моря, всё ещё тянущийся за ними с улицы. А потом Люмин щёлкнула выключателем, и тусклый свет люстры разлился по прихожей, разгоняя тени по углам. Сяо замер на пороге, оглядываясь. Очень аскетично. Слишком аскетично. В его памяти всплыла прихожая отцовского дома — вечный хаос из сменной обуви, коробок, которые никто не убирал, и массивного шкафа, чьи многочисленные отделения ломились от вещей. Там чувствовалась жизнь. В этом беспорядке, в этой суете, в забытых кем-то перчатках и зонте, прислонённом к стене. А здесь… Здесь было пусто. Полка с несколькими парами обуви, крючок для верхней одежды, зеркало, в котором отражалась пустота. Ничего лишнего. Ничего, что выдавало бы характер, привычки, историю. В этой стерильной чистоте, в этом идеальном порядке ощущалась какая-то глубокая, давящая пустота. Безразличие. Словно человек, живущий здесь, давно перестал позволять себе иметь что-то, к чему можно привязаться. — Разувайся, я поставлю чайник. — Голос Люмин донёсся уже из глубины квартиры, приглушённый расстоянием. — Или, может, ты желаешь кофе? Сяо машинально стянул обувь, аккуратно поставив её у стены. Ему казалось неуместным нарушать эту мёртвую симметрию. — Кофе на ночь — не самый подходящий напиток, — ответил он, и его голос прозвучал слишком громко в этой неестественной тишине. Он тут же пожалел об этом — в его словах послышалась та самая привычная колючая прямота, за которую его так часто недолюбливали. Сяо окинул помещение взглядом ещё раз, всматриваясь в тускло освещённый коридор, что уходил куда-то вглубь, в полумрак. Здесь не чувствовалось жизни. Не было тех мелочей, что создают уют, что делают дом домом. Ни пыльных книжных полок, ни забытой кружки на столе, ни пледов, ни сувениров, ни фотографий. Всё функционально. Всё временно. Словно человек, живущий здесь, каждую минуту готов сорваться с места и больше никогда не вернуться. Он вспомнил обрывки диалогов, где доводилось слышать от других, как Люмин пропадает на заданиях неделями. Как возвращается только затем, чтобы перевести дух перед следующим боем. Как её дом — это не место, где она живёт, а всего лишь точка на карте, где можно переждать ночь. Сейчас, стоя в этой прихожей, он чувствовал это каждой клеткой. Эта квартира была не убежищем. Это была передышка между битвами. И в этой пустоте было что-то до боли одинокое, что заставило его сжать зубы, чтобы не сказать лишнего. Не ему судить, — напомнил он себе, отводя взгляд от стерильно чистого пола. Люмин была не простым человеком. Её жизнь давно перестала принадлежать ей, она расписана по часам, по заданиям, по долгу. И эта квартира — лишь отражение того, что она никогда не позволяла себе останавливаться. — Иду, — ответил он, делая шаг вглубь коридора, туда, где где-то вдалеке уже зашумел чайник. Входя на кухню, Сяо первым делом наткнулся взглядом на пробковый стенд, висевший на стене напротив. Тот сразу приковал его внимание — выбивался из стерильной пустоты квартиры. Он подошёл ближе, разглядывая. Карта города занимала центр. Крупномасштабная, с прочерченными улицами, районами, набережными. Поверх неё тянулись линии — тонкие, выверенные, соединённые в сложную геометрическую фигуру. Пентаграмма? Или какой-то иной символ? Сяо не разбирался в экзорцистской символике — не до того было, да и не особо интересовался раньше. Но сейчас он вглядывался в эти линии, чувствуя в них что-то тревожное, почти осязаемое. Будто сама бумага хранила напряжение долгих ночей, проведённых над расчётами. Вокруг карты, словно спутники вокруг невидимого центра, висели вырезки из газет. Пожелтевшие, с крупными заголовками, что кричали о происшествиях, о которых он, возможно, даже не знал. Фотографии — чёрно-белые, размытые, словно сделанные тайком, на скорую руку. Рукописные заметки на стикерах, уже выцветших от времени, исписанных мелким, торопливым почерком, который он узнал бы из тысячи. И среди всего этого — талисманы. Несколько штук, приколотых к шероховатой поверхности, свисающих на коротких нитях. Сяо нахмурился, глядя на них. Он знал, чем пишутся такие талисманы. Кровью. Всегда кровью — своей или чужой, но всегда живой, всегда болезненной. И от этого знания по спине пробежал холодок. Они казались безобидными, эти лоскутки бумаги с замысловатыми знаками, но он чувствовал в них скрытую, напряжённую силу, потому что видел, что эти лоскутки могли делать на практике. — Присаживайся. Голос Люмин вырвал его из раздумий. Сяо моргнул, возвращаясь в реальность, и повернулся к ней. Она стояла у кухонного гарнитура, открывая дверцу и доставая чашки — простые, белые, без рисунка. Следом из недр шкафа появился небольшой фарфоровый чайник, покрытый тонкой сеткой трещинок глазури, который выдавал долгое, бережное использование. Люмин действовала уверенно, без лишних движений. Она насыпала в чайник сухие чайные листья — на глаз, без мерных ложек и весов, и Сяо понял, что этот ритуал знаком ей до автоматизма. — У тебя нет аллергий? — спросила она, доставая ещё две баночки с прозрачными стенками. Внутри одной темнели скрученные лепестки, в другой — сушёные листья, от которых даже на расстоянии тянуло прохладой. — Ничего, если добавлю цветки цинсинь и мяту? — Нет, — ответил он, и его голос прозвучал отрывисто, резко. Он тут же мысленно одёрнул себя. — Даже хорошо. Диалог не клеился. Слова падали тяжело, с хрустом, словно они оба учились говорить заново на языке, где не существовало нужных слов. Рваные фразы, образцовые паузы — будто они листали учебник диалогов для иностранцев, где каждая реплика выверена до бездушия. Он сел на табурет, чувствуя себя неловко и неуместно в этой чистой, холодной кухне, где даже воздух, казалось, боялся задержаться надолго. Люмин между тем залила заварку кипятком. Когда пар рассеялся, она стояла, глядя, как чайные листья медленно раскручиваются в воде, отдавая ей свой цвет и аромат. И в этом молчании, в этом простом, почти бытовом действии было что-то такое, отчего Сяо вдруг остро осознал, как мало он знает о ней. О той, кто живёт в этой пустой квартире, кто пишет талисманы своей кровью, кто заваривает чай с цинсинь и мятой, глядя на выцветшие газетные вырезки о чужих смертях. — Ты часто так делаешь? — спросил он, нарушая тишину, и сам не понял, о чём спрашивает. О чае? О талисманах? О том, что она, будучи совсем одной, остаётся в городе, что пытается её сожрать? Люмин подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — удивление, смешанное с чем-то более глубоким, что она тут же спрятала за привычной маской спокойствия. — Часто, — ответила она, и это «часто» могло относиться ко всему сразу. — Держи, — она поставила чашку перед ним. Сама же села напротив, закинув одну ногу под себя, как привыкла всегда делать. И вновь эта стерильная тишина опустилась на кухню, плотная, почти осязаемая. Каждый думал о своём, хотя, казалось бы, этим вечером между ними должно было что-то измениться. Слишком многое произошло — поцелуй, её слёзы, его рука на её плече, приглашение на чай. Но сейчас, сидя напротив друг друга за маленьким кухонным столом, они выглядели как два незнакомца, случайно оказавшихся в одном лифте. Сяо мучительно пытался разгадать её. Волновал ли их поцелуй только его одного? Или для неё это тоже было чем-то большим? Он вглядывался в её лицо, надеясь найти хоть какой-то след, хоть намёк на то, что она помнит, что она чувствовала что-то. Но лицо Виатор оставалось непроницаемым. Та же привычная маска спокойствия, тот же отстранённый взгляд. Она снова пряталась? Или для неё действительно ничего не изменилось? Что ему делать в таком случае? Настаивать? Требовать ответов, которые она не готова дать? Или молчать, делая вид, что ничего не было, и позволить этой хрупкой нити, что едва натянулась между ними, снова оборваться? — Как твоя рана? — голос Люмин прозвучал неожиданно громко в этой ватной тишине. Она смотрела на него в упор, и в её взгляде мелькнуло что-то, что он не успел распознать. Сяо вздрогнул, возвращаясь из плена собственных мыслей. — Всё нормально, — ответил он, отводя глаза в сторону, на стенд с талисманами. Голос прозвучал глухо, неловко. — Срастается. Скоро можно будет снять швы. «Ну он уж точно не о ранах собирался говорить,» — с горечью подумала она, чувствуя, как упускает момент, как разговор скатывается в привычное, безопасное русло, где они оба — просто коллеги, пострадавшие на задании. — А ты? — спросил он, чтобы хоть что-то сказать, и тут же пожалел об этом. — Как видишь, — Люмин пожала плечами и тут же поморщилась. Движение вышло слишком резким для её измученного тела. — Раны не настолько серьёзны, чтобы мне не разрешали ходить на тренировки, но достаточно серьёзны, чтобы запрещать ходить на задания. Она говорила с лёгкой, почти неуловимой горечью, и Сяо понял, что для неё это наказание — сидеть в четырёх стенах, когда другие сражаются. Он заметил, как она осторожно, стараясь не делать резких движений, опустила руки на стол, и как её пальцы чуть заметно дрожали, обхватывая чашку. Последствия сегодняшней тренировки давали о себе знать — мышцы ныли, каждое движение отзывалось тупой, тянущей болью. И вновь тишина. Тягучая, неловкая, полная невысказанного. Сяо чувствовал, что ещё немного — и она раздавит их обоих. — У вас, экзорцистов, принято везде держать талисманы? — спросил он, снова уставившись на пробковый стенд. Вопрос прозвучал неуклюже, но хотя бы что-то, чтобы заполнить эту давящую пустоту. Люмин проследила за его взглядом, и на её лице мелькнуло что-то — тень усталости, тень чего-то более глубокого, что она обычно тщательно прятала. — Это что-то наподобие ловца снов, — сказала она тихо, обхватывая чашку обеими руками. Сяо заметил, как она поёжилась, хотя в кухне было тепло. Ладони, наверное, замёрзли. Или не только ладони. — Кошмары слишком часто преследовали меня. Пришлось прибегнуть даже к таким мерам. Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Хотя ничего не помогает. И всё это — полный бред. — Она кивнула в сторону стенда, и в её голосе проскользнула усталая, давно заученная горечь. — Над кроватью висят десятки разных ловцов снов. Самых разных. Самых дорогих. Самых, по заверениям продавцов, «эффективных». Но всё без толку. Она замолчала, глядя куда-то сквозь него, в стену, в пустоту, в свои собственные, никому не видимые кошмары. — Бессонница из-за кошмаров, — продолжила она после паузы, и голос её стал совсем тихим, почти шёпотом. — И кошмары из-за бессонницы. Замкнутый круг. Так что талисманы эти — скорее, привычка. Ритуал, чтобы успокоить себя перед тем, как лечь. Но они не спасают. Ничего не спасает. Сяо молчал, боясь спугнуть эту минуту откровенности. Он смотрел на её руки, сжимающие чашку, на побелевшие костяшки, на то, как её лицо прячется за поднимающимся паром. И впервые за всё время их знакомства ему показалось, что он видит не экзорциста Виатор, не неприступную стену, не ледяную статую, а просто девушку, которая боится ложиться спать, потому что знает — там, в темноте, её ждёт что-то страшное. — А ты? — спросила она вдруг, поднимая на него глаза. В них больше не было той ледяной отстранённости. Только усталость и странная, непривычная мягкость. — Ты тоже видишь сны? Или кошмары? Мне казалось, что у полицейских тоже достаточно морально тяжелой работы, чего только трупы стоят. И в этом вопросе было что-то такое, отчего Сяо вдруг почувствовал, что стена между ними дала ещё одну трещину. Совсем маленькую. Но достаточную, чтобы через неё можно было разглядеть что-то настоящее. Даже несмотря на то, что они говорят частично о работе, всё же это было куда лучше, чем ничего. Лучше той ледяной тишины, что разделяла их раньше. — Не особо, — ответил он, позволяя себе расслабиться, — Обычно на работе выматываешься так, что сил нет ни на какие кошмары. Падаешь в кровать — и всё, до утра как в отключке. Он сказал это с лёгкой, почти невесомой улыбкой, но в голосе проскользнуло что-то усталое, давно привычное. Работа экзорцистом и работа инспектором — в этом они были похожи: оба жили на пределе, оба знали, что такое возвращаться домой, когда руки дрожат от переутомления, а мысли путаются, прежде чем утонуть в тяжелом, беспамятном сне. — Да неужели? — Люмин приподняла бровь, и в её глазах мелькнуло что-то неожиданно живое, почти игривое. — Прям совсем-совсем ничего? — Она чуть склонила голову набок, разглядывая его так, будто пыталась разгадать какую-то тайну. — У тебя сильная психика, старший инспектор. А затем она улыбнулась. Настоящей, тёплой улыбкой, которая тронула лишь краешек её губ, но этого было достаточно, чтобы Сяо забыл, как дышать. Он видел её улыбку прежде — холодную, дежурную, вежливую. Но такой — никогда. В этой улыбке не было ни защиты, ни насмешки. Было только что-то простое и человеческое, то, что она так долго прятала. Сяо почувствовал, как внутри него что-то оттаивает, как напряжение, сковывавшее плечи весь этот бесконечный день, начинает медленно отпускать. — А почему ты решил пойти в правоохранительные органы? — спросила она, и в её голосе звучало искреннее любопытство, не прикрытое привычной отстранённостью. Сяо задумался. Вопрос казался простым, но ответ на него он редко кому давал. А сейчас, глядя на её расслабленную позу, на то, как она держит чашку, согревая ладони, ему вдруг захотелось рассказать. — Особой причины не было, — начал он, и голос его стал чуть тише, словно он делился чем-то личным, чем обычно не делятся с посторонними. — Влияние отца, наверное. А потом как-то втянулся. Понял, что это моё. Он замолчал, чувствуя, что сказал больше, чем обычно позволяет себе. Но Люмин не смотрела на него с осуждением или насмешкой. Она просто слушала, и этого молчаливого внимания было достаточно, чтобы продолжать. — А ты? — спросил он в ответ, отставляя пустую чашку. — Хотела ли стать кем-то помимо экзорциста? И разговор потек. Сначала медленно, неуверенно, как ручей, пробивающийся сквозь первые весенние льды. А потом быстрее, свободнее, словно плотину прорвало. Они говорили о пустяках и о важном. О том, какое небо бывает над Ли Юэ после затяжных дождей. О том, что оба ненавидят утренние пробки, но по разным причинам. О том, что Сяо в детстве боялся темноты, хотя сейчас ему было стыдно в этом признаваться. О том, что Люмин, оказывается, умеет готовить идеально всего три блюда, ведь иначе брат устраивал скандал. При упоминании брата её голос дрогнул, но она не замолчала, не спряталась. Впервые за долгое время она говорила о нём не с болью, а с чем-то светлым, что хранилось глубоко внутри, за всеми стенами и защитами. — Он вечно приносил в дом всякую ерунду, — рассказывала Люмин, и её глаза подозрительно блестели, но она улыбалась. — Как-то раз притащил огромный кактус. Сказал, что это «охранная система». Я неделю натыкалась на него в темноте, пока не выкинула к чертям. Сяо смеялся — искренне, и его смех казался таким непривычным в этой тихой квартире, что Люмин невольно улыбнулась шире. А потом, поймав его взгляд, отвела глаза, пряча румянец за чашкой. Они говорили о том, чего боится каждый, о том, что любит, о том, какими были в детстве и какими стали сейчас. Обычные, простые вещи, которые почему-то оказывались самыми важными. И каждый ответ, каждый смех, каждая пауза, когда слова были не нужны, делали их ближе. За один вечер они узнали друг о друге больше, чем за весь месяц знакомства. И когда чай в чайнике давно остыл, а за окном взошла луна, ни один из них не торопился уходить или провожать. Они просто сидели напротив друг друга, разделённые маленьким кухонным столом, и чувствовали, как между ними исчезает последняя трещина, оставляя место чему-то новому. Тёплому. Настоящему. И Сяо вдруг понял, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Никогда. И всё же для решительных шагов было ещё рано. Слишком рано. Их отношения — такие новые, такие хрупкие, сотканные из обмолвок, случайных прикосновений. Одна ошибка, одно неверное слово, один слишком резкий жест — и всё рассыплется в прах, и придётся начинать заново. Если вообще будет с чего начинать. — Думаю, мне уже пора, — Сяо отставил чашку в сторону, и звук фарфора, коснувшегося столешницы, прозвучал в тишине неестественно громко, почти оглушающе. Сяо не хотел уходить. Каждая клетка его тела сопротивлялась этому решению, кричала остаться, продлить этот странный, тёплый, выпавший из реальности вечер. Но он видел, как за окном небо становилось лишь темнее, и понимал: если он не уйдёт сейчас, то не уйдёт уже никогда. А они оба не были готовы к такому шагу. Не сегодня. Не сейчас. Но прежде чем он успел добавить что-то ещё, его взгляд упал на лицо Люмин. И на одно короткое, едва уловимое мгновение он увидел то, чего никогда не замечал прежде. Лёгкая тень пробежала по её чертам — не обида, не разочарование, что-то более глубокое, более личное. Что-то, что она не успела спрятать. Помрачнение, быстрое, как летняя гроза, и такое же мимолётное. А затем маска вернулась на место, и её лицо снова стало непроницаемым. — Да, действительно, время уже позднее, — сказала Люмин, поднимаясь из-за стола. Сяо заметил, как она поправила одежду — привычный, почти рефлекторный жест, которым она всегда сопровождала моменты неловкости. Словно можно было расправить невидимые складки на душе так же легко, как на ткани. — Я провожу, — бросила она и первой двинулась в коридор, не оборачиваясь. Сяо последовал за ней, чувствуя, как каждый шаг отделяет его от этого маленького островка тепла, что они создали сегодня ночью. Он шёл по коридору, мимо тех самых талисманов на стене, мимо аскетично пустых полок, и понимал, что оставляет здесь что-то важное. Частичку себя. И уносит с собой что-то, чего раньше не было. В прихожей повисла тишина. Та самая, тягучая, полная невысказанного, что преследовала их весь вечер, но теперь она была другой. Не колючей, не режущей, а какой-то… тёплой. И от этого уходить было ещё труднее. Люмин замерла у двери, не решаясь открыть её. Сяо стоял напротив, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как предательски дрожат руки. Он хотел сказать что-то, но слова застревали в горле, казались слишком пустыми, слишком ничтожными для того, что происходило между ними. А потом Люмин сделала шаг. Всего один шаг, но он изменил всё. Виатор подняла руку — медленно, словно боясь спугнуть момент, словно давая ему время отступить, если он не готов. Её пальцы, всё ещё в бинтах, коснулись его щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Сяо почувствовал его каждой клеткой, каждой фиброй своего существа. Её ладонь была прохладной, но от этого прикосновения по его коже разлился жар. Она смотрела на него — впервые за весь вечер без защиты, без масок, без привычной брони. В её глазах было что-то, отчего у него перехватило дыхание. Робость. Смелость. И то самое тепло, которое она так долго прятала, так боялась показать. А затем она поцеловала его. Это было не похоже на их первый поцелуй — тот, в больнице, отрывистый, продиктованный болью и отчаянием, пропитанный запахом антисептика и страхом. Этот был другим. Медленным. Осторожным. Искренним. Она касалась его губ так, будто пробовала на вкус, запоминала, боялась забыть. Её пальцы скользнули по его скуле, зарылись в волосы на затылке, и Сяо почувствовал, как мир вокруг перестал существовать. Не было ни коридора, ни талисманов, ни пустой квартиры. Была только она. Её дыхание на его губах, её ресницы, трепещущие, как крылья бабочки, её руки, такие хрупкие и такие сильные одновременно. Когда девушка отстранилась, в её глазах стояли слёзы. Не горькие, не отчаянные — какие-то светлые, освобождающие. — Спасибо, — прошептала она, и этот шёпот был громче любого крика. В нём было всё. Спасибо за этот вечер. За то, что не ушёл, когда она отталкивала. За то, что ждал. За то, что видел её настоящую — сломленную, уставшую, испуганную — и не отвернулся. За то, что остался. Спасибо за то, что дал ей почувствовать, что она не одна. Сяо не нашёл слов. Да и какие слова могли быть уместны в этот момент? Вместо этого он накрыл её ладонь, всё ещё лежащую на его щеке, своей рукой. Крупной, шершавой, привыкшей к оружию, но сейчас такой нежной, какой он сам от себя не ожидал. Он просто стоял, сжимая её пальцы, и смотрел в её глаза, говоря без слов то, что не умел выразить иначе. Я здесь. Я никуда не уйду. Они замерли так, в прихожей, где воздух был наполнен запахом остывшего чая и чем-то новым, едва зарождающимся, таким хрупким и таким бесценным. И когда Сяо наконец перешагнул порог, оставляя её квартиру позади, он знал — это не конец. Это только начало. Начало чего-то такого, ради чего стоило ждать. Ради чего стоило жить. А Люмин, прислонившись спиной к закрытой двери, прижала пальцы к губам, всё ещё хранящим тепло его поцелуя, и впервые за долгое время позволила себе улыбнуться. Не сдерживаясь. Не прячась. Просто улыбнуться наступающему новому дню.