Пока цветет смерть

***

      Люмин остановилась, прижимаясь спиной к шершавому стволу старой сосны, и замерла, прислушиваясь. Воздух всё ещё дрожал после обвала — низкий, протяжный гул уходил в землю, затихая где-то глубоко под корнями. Кое-где с горы всё ещё осыпалась мелочь: мелкие камешки, песок, сухие ветки. Ничего опасного, ничего, что могло бы навредить, но Люмин всё равно держалась подальше от груды камней, что перегородила тропу, словно древний, сложенный природой бастион. Она перевела дух. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью из рассечённой скулы, и девушка машинально вытерла лицо рукавом, оставляя на серой ткани тёмные, влажные разводы. Телефон. Нужно было вернуться за телефоном. В нём, конечно, не было ничего важного — так, номера, пара старых переписок, которые при желании можно восстановить. И всё же... Люмин бросила взгляд в темноту, откуда пришла. Там, где-то в высокой траве на поляне, лежал её телефон. Она развернулась. Сделала несколько шагов обратно — и остановилась. Развернулась снова. Вздохнула — коротко, сквозь зубы. «Даже если я одна мало что сделаю, — подумала она, глядя в сторону базы, где далеко впереди мерцали слабые, размытые огни. — Но попытаться всё же стоит, верно?» Дайнслейф её убьёт. Точно убьёт. Воскресит — и снова убьёт. За то, что не пользуется своей головой по назначению, за то, что повелась на уловку демона, за то, что сунулась в горы ночью без подстраховки. Но Люмин не виновата. Ну, почти не виновата. Раз она не почувствовала в этой твари демона сразу — значит, и другие могли допустить такую оплошность. Верно? Верно. Экзорцист сжала рукоять меча и двинулась вперёд, стараясь ступать бесшумно, держась теней, отбрасываемых деревьями. Каждый шорох заставлял её вздрагивать, каждый треск ветки под ногой — замедляться и прислушиваться, не отзовётся ли темнота рычанием или шипением. Лес жил своей ночной жизнью, и Люмин чувствовала себя здесь чужой — непрошеной гостьей в чужом доме. Но когда Виатор вышла на первую освещённую тропинку — узкую дорожку, выложенную плитняком, с резными фонарными столбами по бокам, — то услышала голоса. Говорили негромко, расслабленно, время от времени кто-то смеялся. Люмин замерла, вглядываясь в полумрак между деревьями. Там, в просветах, виднелись домики. Крыши, веранды, качели. И люди. Обычные люди, которые прогуливались, держась за руки, перешучивались, смеялись. Никто не кричал. Никто не прятался. Никто не выглядел напуганным. Что за... Звук шагов позади — быстрых, тяжёлых, уверенных. Люмин даже не успела подумать — тело среагировало раньше: меч взметнулся вверх, блокируя удар, и запястья сразу же отозвали тупой, ноющей болью. По лезвию прошла сильная дрожь, и синее сияние вспыхнуло так ярко, что на мгновение ослепило, выжгло темноту, показав нападавшего — высокого, широкоплечего, с мечом, занесённым для второго удара. — Люмин? Знакомый голос. Низкий, с лёгкой хрипотцой, всегда такой спокойный — и сейчас растерянный. Голубые глаза, освещённые отблеском её меча, смотрели на неё с недоумением. — Дайн? — выдохнула Люмин, и рука, державшая меч, опустилась сама собой. Плечи обмякли, колени чуть согнулись — туда, куда ушло напряжение, которое она не замечала до этого. — О, Дайн, ты нашёл... — раздался сбоку звонкий, жизнерадостный голос. — О-о, Люмин? Из-за плеча Дайнслейфа выглянула Ху Тао — живая, настоящая, с посохом, который светился ровным алым светом, а не тем болезненным, мерцающим, что был у лжеца. Она хлопала ресницами, глядя на растрёпанную, окровавленную Люмин с искренним, неподдельным изумлением. В её глазах не было и тени той пустоты, что Люмин видела в подделке. Люмин всё ещё сжимала меч, и её взгляд метался между Дайнслейфом и Ху Тао, выискивая нестыковки, проверяя, нет ли в них той же фальши. — Ты чего здесь делаешь? — спросил Дайнслейф, и в его голосе смешалось всё: тревога, удивление, растущее недовольство. Он опустил меч, делая шаг вперёд, но Люмин инстинктивно отступила — недоверчиво, всё ещё не опуская руки. — Только что я сражалась с тварью, прикинувшейся Ху Тао, — сказала она, медленно, с расстановкой, и её голос звучал глухо, будто она говорила сквозь вату. — Она заманила меня в ловушку. Обвал... чуть не погибла. А вы? — она перевела взгляд на Дайнслейфа, вглядываясь в его лицо, ища подтверждение — его, настоящего. — Что вы здесь делаете? Дайнслейф нахмурился. Брови сошлись к переносице, голубые глаза потемнели — он быстро оценивал её состояние: ссадины, растрёпанные волосы, меч, который она сжимает так, будто он — единственное, что удерживает её на ногах. — У нас здесь задание, — ответил он, и на мгновение замолчал, словно припоминая. — Я же говорил... Осекся. Ну да. Забыл сказать, куда и с кем отправился. Перехватил слишком много вызовов, собрался наспех, бросил сообщение про ключи — и всё. Его ошибка. Но сейчас было не важно, кто и что забыл. — К сожалению, ложный вызов, — встряла Ху Тао, и её голос прозвучал разочарованно — не злобно, а скорее с ноткой детской обиды. Она прижала посох к плечу и скрестила на нём руки. — Представляешь, какой-то дикий зверь — то ли волк, то ли барсук, никто не разобрал, — обосновался в норе неподалёку. А его вой группа перепуганных до усрачки отдыхающих перепутала с демоном. Подняли панику на всю базу, вызвали экзорцистов... А мы с Дайном весь вечер прочесывали эту чёртову гору, нашли только нору, откуда периодически доносилось недовольное рычание. Девушка махнула рукой в сторону леса, изобразив на лице негодование. — Никакого демона. Просто зверь, который спать хотел. А нам тут ночь коротать, пока руководство базы не успокоится и не подтвердит, что опасности нет. Люмин смотрела на них. На Дайнслейфа — усталого, слегка раздражённого, с тёмными кругами под глазами. На Ху Тао — живую, настоящую, с её жестикуляцией, с её вечным энтузиазмом. Ничего подозрительно. Ничего, что кричало бы об обмане. Она медленно опустила меч. Ножны звякнули, принимая клинок. — Меня обманули, — сказала она тихо. — Демон... он знал про меня. Знал про мою семью. Про брата. — Голос дрогнул, но она справилась. — Он сказал, что моё сердце нужно для какого-то плана. Дайнслейф и Ху Тао переглянулись. Первым заговорил мужчина: — Показывай, где это случилось. — За обвалом. — Люмин кивнула в сторону, откуда пришла. — Там тварь ранили. Должны были остаться следы. — Тогда чего стоим? — Ху Тао уже развернулась и бодро зашагала в указанном направлении, не дожидаясь остальных. — Показывай дорогу, Люмин. Негоже такой твари разгуливать по горам, выдавая себя за меня. Ещё репутацию испортит! Люмин шагнула следом, но Дайнслейф тронул её за локоть, останавливая. — Ты как? — спросил он тихо, наклоняясь почти к самому уху, чтобы Ху Тао не слышала. Люмин подняла на него глаза. Усталые. Пустые. С притаившейся где-то глубоко внутри дрожью, которую она отказывалась признавать. — Жить буду, — ответила она. — Но ключи... — она отвела взгляд, смотря куда-то в темноту, где уже скрылся силуэт Ху Тао. — Не говори никому, а? Про... про всё это. Дайнслейф ничего не сказал. Только кивнул — коротко, по-мужски, и отпустил её локоть. Они пошли следом за Ху Тао — в темноту, туда, где чуть больше часа назад Люмин сражалась с тварью. Впереди, за освещёнными тропинками и весёлыми голосами отдыхающих, её ждала тишина. И следы. И, возможно, ответы. Но где-то там же, в темноте, Люмин снова услышала странные звуки. Они не были похожи на звон клинков или на вой зверя. Это был почти шёпот, почти шелест листьев. И он повторял её имя. Опять. Следы демона найти оказалось непросто. В горах всегда по-особенному темно — луна здесь не столько освещала, сколько подчёркивала глубину теней, делая каждый куст, каждый валун подозрительным и чужим. Незнающий человек заблудился бы в первые же пять минут, петляя между соснами и спотыкаясь о корни, но Люмин шла уверенно — память тела вела её по тому же пути, которым она пришла сюда час назад, даже когда глаза отказывались различать дорогу. Дайнслейф шёл следом, держась чуть позади и правее, прикрывая её со стороны леса. Ху Тао, несмотря на свою вечную суетливость, двигалась на удивление бесшумно — только иногда её посох тихо звякал, задевая ветки, да шуршала трава под быстрыми ногами. Вязкая чёрная кровь нашлась у корней старой сосны. Люмин остановилась, подняла руку, призывая остальных замереть. Она присела на корточки, разглядывая тёмные капли, впитавшиеся в мох и мелкие камни. Кровь не свернулась — значит, демон ушёл недавно. Или... здесь что-то ещё. Они пошли по следу. Пятна становились реже, мельче, словно тварь, истекая, пыталась остановить кровотечение, зажимала рану, билась в агонии. А потом следы оборвались — не постепенно, а резко, словно демон просто... исчез. И вместо них они нашли труп. Люмин замерла в нескольких шагах, не в силах подойти ближе. Дайнслейф встал рядом, бесшумно вынимая меч из ножен. Ху Тао, наоборот, шагнула вперёд, присела, разглядывая. То, что лежало на земле, трудно было назвать телом. Непонятное нечто — чёрная сморщенная масса, ещё сохраняющая смутные, едва различимые очертания того, кем она была час назад. Тонкие руки, длинные волосы, знакомые изгибы фигуры, но всё это — будто вывернуто наизнанку, сплющено, сожжено. Лицо, которое ещё недавно улыбалось, тараторило, строило рожицы, теперь было неузнаваемо — восковая маска, оплывшая под невидимым пламенем. — Оно сбросило оболочку, — тихо сказал Дайнслейф, не опуская меча. Люмин кивнула. Она не чувствовала присутствия демона — ни следа той странной пустоты, что отличала эту тварь от других. Ничего. Только запах горелой плоти и чего-то кислого, химического, въевшегося в ноздри. — Надо будет собрать образец для доктора Бая, — Ху Тао, ничуть не смутившись, нашла длинную палку и брезгливо ткнула останки. Чёрная масса колыхнулась, будто желе, открывая под собой ещё более тёмные, спёкшиеся слои. — Вот радости будет с новой зверушкой повозиться, — добавила она с нескрываемым сарказмом. Люмин поморщилась — не столько от вида, сколько от запаха, который стал резче, когда Ху Тао потревожила труп. — Ну и мерзость, фу, — продолжила Ху Тао, отбрасывая палку в сторону с таким видом, будто только что прикоснулась к чему-то заразному. Она вытерла руки о штаны и отошла на пару шагов, скрестив руки на груди и с отвращением разглядывая останки. — И кто ж тебя, милый, так? А? Кто ж тебя до такого довёл? — обратилась она к трупу, будто тот мог ответить. — Вечно мне попадаются самые неприятные задания. — Оно говорило, — Люмин наконец подала голос, и он прозвучал глухо, отрешённо. — Говорило про хозяина. Про какой-то план. Дайнслейф и Ху Тао одновременно повернулись к ней. — И про мою семью, — добавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Про брата. Сказало, что моё сердце нужно для... подношения. Тишина повисла над поляной. Где-то вдали ухнула сова — единственный звук, нарушивший безмолвие. — Это уже не просто демон-одиночка, — медленно проговорил Дайнслейф, глядя на останки. — Имитация высшего уровня. Способность к мимикрии. Связь с неким «хозяином». — Он перевёл взгляд на Люмин. — Его послали за тобой. — Или за кем-то из нас, — пожала плечами Ху Тао, хотя в её глазах уже не было привычной беспечности. — Но раз он выбрал облик меня, значит, целью была именно Люмин. Демоны нечасто интересуются экзорцистами без причины. — А если причина — месть? — спросила Люмин, поднимая глаза на опекуна. — Или что-то большее? Дайнслейф не ответил. Он смотрел на останки, и в его взгляде читалось то, что он не решался произнести вслух. Что-то начиналось. Что-то, что они не могли предвидеть. И Люмин, сама того не зная, оказалась в центре этого. — Возвращаемся, — сказал он наконец. — Здесь нам больше нечего делать. Доктор Бай получит свой образец, а мы — задания и возможную передышку. — Он взглянул на Люмин, задержав взгляд на её скуле, рассечённой при обвале. — Тебе нужно обработать раны. — Я в порядке, — отрезала Люмин, хотя её лоб и щека горели огнём, а запястье, которым она блокировала удар демона, начало распухать. — Я не спрашивал, — ответил Дайнслейф тоном, не терпящим возражений. И, повернувшись к Ху Тао, кивнул в сторону базы. — Забираем образец, вызываем машину — и в город. Доложим руководству. Ху Тао кивнула, доставая из кармана пластиковый контейнер — стандартный набор для сбора биоматериала, который она довольно часто носила с собой, так как привыкла к просьбам доктора Бая. Она аккуратно, с явным отвращением, собрала несколько фрагментов чёрной массы, запечатала контейнер и убрала. — Не хочешь попрощаться с двойником? — спросила она у Люмин с кривой усмешкой. — Вдруг обидится. — Он мёртв, — ответила Люмин. — А я — нет. И это главное. Виатор развернулась и пошла обратно к тропе, не дожидаясь остальных. Внутри всё дрожало — не от страха, не от холода. От злости. На себя, за то, что попалась в ловушку. На демона, за то, что посмел использовать лицо её коллеги. На те силы, которые за всем этим стояли. Её сердце. Подношение. Хозяин. Где-то там, во тьме, её ждали ответы. И она собиралась их найти. Даже если для этого придётся пройти через ад. Хотя она давно в аду.

***

      Следующий день оказался ярким и тёплым — таким, какими в Ли Юэ бывают только летние дни, когда солнце уже не просто светит, а по-настоящему греет, но в воздухе всё ещё держится та особенная прозрачность, что бывает только после дождей. Лучи заглядывали в окна комнаты для отдыха, оставляя на полу золотистые прямоугольники, в которых лениво танцевали пылинки. Ху Тао, зевая во весь рот, смотрела на нежданного гостя, который удивил её своим визитом. Обычно этого трудоголика с работы не вытащить — он пропадает в участке сутками, забывая поесть и поспать, и выманить его оттуда может разве что приказ начальства или конец света. А теперь сидит напротив, попивает её любимый чай (мятно-фруктовый, с бергамотом — она специально заварила целый чайник, когда увидела, кто к ней пожаловал), и не даёт ей отоспаться. И какая разница, что сейчас уже полдень? Она не выспалась! Ху Тао обиженно поджала губы, кутаясь в плед, хотя в комнате и так было тепло. Они пробегали полночи по горам, вернулись только под утро, и спала она от силы часов пять — для обычного человека, может, и достаточно, но для неё, привыкшей к восьми-девяти часам здорового сна, это была настоящая пытка. — ...ну в общем вот так вот, — говорила она, жестикулируя свободной рукой, в то время как вторая сжимала чашку с чаем, который она размешивала уже в пятый раз. Сахар давно растаял, превратившись в сладкую патоку на дне, но Ху Тао продолжала механически водить ложечкой по кругу. — Теперь ждём результатов от Бай Чжу. Единственный, кто был рад работать так поздно ночью — наверняка ещё с останками обнимается, забыв про сон. Я его знаю, он такие штуки любит больше, чем живых людей. Она закатила глаза и наконец отставила чашку в сторону. — А Люмин? Она в порядке? — голос старшего инспектора, обычно ровный и безразличный, сейчас звучал иначе. Ху Тао подняла взгляд и едва не поперхнулась чаем, потому что выражение лица Сяо было... взволнованным? Он что, умеет так? Она привыкла видеть его хмурым, сосредоточенным, иногда раздражённым, но чтобы беспокоился? — О, ну она сейчас в больнице... — начала Ху Тао, не успев даже договорить, как Сяо уже поднялся. Резко, чуть не опрокинув стул, и быстрым шагом направился к выходу. — ...брата навещает, — закончила она, глядя на пустующую дверь. Звук удаляющихся шагов стих где-то в коридоре. — Ну да, конечно, — пробормотала Ху Тао, закатывая глаза. — Кто будет меня до конца слушать? Она откинулась на спинку стула, накрылась пледом с головой и приготовилась наконец-то вздремнуть эти драгоценные пятнадцать минут, но едва она закрыла глаза, как в комнату ворвался запыхавшийся Сяо. — В какой больнице? — спросил он, и в его голосе не было и тени привычного спокойствия. Ху Тао высунула нос из-под пледа, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, и мысленно поставила галочку в своей воображаемой тетрадке наблюдений. «Тяжелый случай, — подумала она. — Прямо безнадёга.» — Которая в её районе, — ответила она снисходительно, как учительница, объясняющая прописные истины нерадивому ученику. — Точно не помню, но она там одна. В городе вообще не так много больниц, старший инспектор, можете и сами поискать. Сяо не оценил сарказма. Его челюсть напряглась, пальцы сжались в кулаки, и Ху Тао на секунду показалось, что он сейчас сорвётся с места и побежит обзванивать все больницы города. Но он сдержался, лишь коротко кивнул и снова исчез в коридоре. На этот раз — навсегда. Шаги стихли, дверь тихо звякнула, и Ху Тао осталась одна. Она откинулась на спинку стула и задумалась. Надо признать: Сяо сильно изменился. Хотя она не видела его пару недель, лишь мельком, в коридорах Ассоциации, когда они разминались на разных концах зала. А теперь... Он стал другим. Беспокоится о других людях. Хотя, кажется, только об одной. Ху Тао усмехнулась, отхлебывая остывший чай. Сложно было не замечать его интереса по отношению к экзорцисту. Этот внимательный взгляд, когда он думал, что никто не видит. Эти короткие вопросы о её самочувствии, которые он задавал якобы между делом, когда их пути пересекались. Люмин, конечно, ничего не замечала — она в таких вещах была абсолютно слепа, как крот в норе, но Ху Тао видела. И теперь, когда Сяо примчался к ней ни свет ни заря, чтобы узнать, что случилось, а потом сорвался искать больницу... — Эх, — вздохнула она, качая головой. — Тяжело ему будет с ней. Характер не сахар, это я вам как человек, который работает с ней бок о бок, говорю. И сама Люмин не то чтобы прям паинька. Оба колючки, оба недоверчивые, оба привыкли всё держать в себе. Но, кажется, они друг друга нашли. В своей колючести и недоверии к окружающим, — рассуждала девушка в слух, неизвестно для кого. Она допила чай, поставила чашку на стол и потянулась за телефоном. Кажется, сегодня нужно будет навестить господина Чжун Ли. Старый друг, мудрый наставник, обладатель бесценных запасов хорошего чая и ещё более бесценных запасов терпения — он точно оценит её наблюдения. И посмеётся вместе с ней. Да и рассказать ему о его подопечном, который так сильно изменился за чуть больше, чем месяц, будет интересно. Устало похихикивая, Ху Тао набрала номер госпожи Гуй, супруги Чжун Ли. — Госпожа Гуй? У меня для вас есть очень интересные сплетни!

***

      Сяо не знал, что ему делать. Эта простая мысль сверлила его голову всё утро, пока он собирался, пока стоял в пробках, пока поднимался на второй этаж больницы. Он всегда был далёк от всей этой романтики — в его мире были приказы, отчёты, погони, перестрелки. Чувствам там места не отводилось, да и сам он никогда не стремился их познавать. Потому сейчас, стоя на пороге чего-то нового и пугающего, он чувствовал себя подростком, который впервые в жизни держит за руку девушку и не понимает, что делать дальше. Люмин была не из числа простых девушек. Это он усвоил ещё в первую неделю их знакомства, когда нарвался на её ледяной взгляд и получил порцию убийственной иронии, от которой у него самого зачесались кулаки. Она была сложнее характером — скрытная, недоверчивая, привыкшая полагаться только на себя и никого не подпускать ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Но в уюте дома, в той единственной ночи, когда они сидели на её кухне до поздней ночи, она открывалась совсем другой: отзывчивой, нежной, восхитительной. Ему до сих пор хотелось вернуться в тот вечер. Ещё раз услышать её смех — тот самый, редкий, когда она запрокидывала голову и глаза её становились почти детскими. Бесконечно слушать её голос, даже если она говорит о пустяках — о погоде, о работе, о том, какой чай лучше заваривать на ночь. Или просто молчаливо находиться рядом, чувствуя тепло её плеча, слушая её дыхание, зная, что она здесь, что она не исчезла, не растворилась в воздухе, как это обычно бывало с людьми в его жизни. Люмин ворвалась в его размеренную жизнь ураганом. Внесла в неё хаос, перевернула всё вверх дном, а потом, словно испугавшись последствий, попыталась бежать. Но Сяо не мог её игнорировать. Не мог забыть. Он пытался — честно, отчаянно пытался выбросить её из головы, забить мысли работой, забыться в бесконечных дежурствах и погонях. Но попытки оказались провальными. Он попал. Ему бы хотелось посоветоваться с кем-нибудь на эту тему. Спросить, что делать, как себя вести, какие слова говорить. Но кто бы дал нормальный совет? В его окружении личности странные — Чжун Ли посмотрит мудрым взглядом и скажет что-то вроде «всему своё время», а коллеги просто не поймут. Да и стоило рассказать одному, как потом узнает вся семья, и начнутся эти бесконечные подколы, семейные советы, попытки свести его с «хорошими девушками», которые, по мнению родственников, подходят ему гораздо больше. Даже сейчас, когда он не видел и не слышал Люмин целую неделю, стоило ему только услышать, что она в больнице — он сорвался с места. Забыл и о работе, о которой всегда говорил «дело прежде всего». Забыл о семейном обеде, который проходит раз в неделю и пропускать который считается дурным тоном. Сказали бы ему месяц назад про такое поведение — он бы не поверил. Они знакомы слишком мало. По всем правилам, по всем традициям, по всем законам логики нельзя сблизиться с человеком за такой короткий срок. Его этому обучали — держать дистанцию, не привязываться, быть профессионалом. И что в итоге? До больницы пришлось пару раз постоять в пробке. Сяо нервно тарабанил пальцами по рулю, проклиная лиюэйских водителей, вечно создающих заторы на ровном месте. Сердце стучало как бешеное — так, будто он бежал марафон, а не сидел в машине. Он даже не уточнил у Ху Тао, насколько серьёзно ранение девушки. В сознании ли она? Нужна ли операция? А вдруг... Он отогнал эту мысль и нажал на газ, когда пробка наконец рассосалась. Когда он наконец оказался в приёмной больницы, его встретила дежурная медсестра — миловидная девушка в накрахмаленном халате, с приветливой улыбкой, от которой Сяо почему-то стало ещё тревожнее. — Добрый день, вам чем-то помочь? — спросила она. — Добрый день, да, — он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Мне нужно узнать, в какой палате находится один пациент. — Пожалуйста, назовите фамилию, — медсестра повернулась к компьютеру, пальцы зависли над клавиатурой. — Ви... — он чуть было не ляпнул настоящую фамилию Люмин, но вовремя спохватился. — Глэдис. Медсестра ввела данные, что-то поискала в базе, и её лицо стало серьёзным. — Шестая палата, второй этаж, — сказала она, поднимая глаза на Сяо. — До окончания часов посещения осталось полчаса. Пожалуйста, соблюдайте правила и не забудьте надеть халат. — Она указала на стойку с одноразовой одеждой. — Пациент находится в тяжёлом состоянии, посторонние могут лишь усугубить ситуацию. Да и к нему уже... Сяо не дослушал. Сердце ушло в пятки, все мысли смешались в одну сплошную, паническую кашу. Тяжёлое состояние — это что значит? Насколько тяжёлое? Ху Тао рассказывала обо всём так буднично, словно речь шла о лёгкой царапине, а не о чём-то серьёзном. У него в голове не укладывалось, что утром она говорила о каком-то демоне, об обвале, о том, что Люмин «пострадала , но в целом в порядке», а теперь медсестра сообщает, что она в тяжёлом состоянии. Он что-то невнятно ответил медсестре, схватил халат и, даже не застегнув его, накинул на плечи. Лестничный пролёт преодолел за несколько секунд, чувствуя, как горят лёгкие, и замер перед дверью шестой палаты. Рука на мгновение зависла над ручкой. Вдох. Выдох. Он не стал стучать — просто тихо, почти неслышно, толкнул дверь и вошёл. Палата оказалась просторной, светлой — слишком светлой, даже в глазах зарябило после больничного полумрака коридора. Солнечные лучи падали на выкрашенные в нежно-голубой стены, на белые простыни кроватей, на капельницы, что стояли в углу, поблёскивая стеклом. Но Сяо не сразу разглядел детали. — Дайн? — раздался тихий, сонный голос, и Сяо наконец обратил внимание на больничную койку. Нет. Не на койку. На кресло рядом с койкой. Люмин сидела в неудобной позе, положив голову на железный бортик, подперев щёку рукой. На её лице красовались пластыри — на лбу, на скуле, ещё один, помельче, на подбородке. Глаза были сонными, затуманенными, и она явно задремала перед тем, как он вошёл — может быть, даже видела какой-то сон, потому что взгляд был устремлён куда-то внутрь, в себя, и не сразу сфокусировался на вошедшем. — Сяо? — осознание пришло через секунду. Люмин моргнула, села прямо, и в её голосе промелькнуло удивление. — Что ты здесь делаешь? Она резко встала, и Сяо заметил, как её рука инстинктивно потянулась к койке — не к нему, а заслонить. Она сделала шаг к нему, как будто пыталась отвлечь внимание на себя, закрыть собой то, что было позади. Но Сяо уже всё видел. На койке лежал парень. Молодой, с бледной, почти прозрачной кожей, со светлыми волосами, разметавшимися по подушке. Глаза его были закрыты — казалось, он просто спал, утомлённый болезнью. Капельница вливала в его вену прозрачную жидкость, а аппарат рядом размеренно пикал, отсчитывая удары сердца. На прикроватной тумбочке стояла ваза с цветами — свежими, только что купленными, ещё блестящими от утренней росы. Сяо узнал его. Они никогда не встречались, но он знал это лицо. Видел в доме Виатор, на картинах. Вопросы роились в голове — как, почему, что случилось, почему он в больнице, почему Люмин здесь, почему она не сказала. Но Сяо не стал задавать их сейчас. Сейчас было не время. Сейчас была только она — уставшая, потрёпанная, с пластырями на лице и тёмными кругами под глазами, но живая. Живая... И это было главное. Сяо сделал два шага, сократив расстояние между ними. И прежде чем Люмин успела что-то сказать или отстраниться, крепко обнял её. Прижал к себе так, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, как тот вечер на кухне. Экзорцист сначала замерла — вся, от пяток до макушки, не дыша, не двигаясь. А потом, медленно, словно преодолевая что-то внутри себя, её руки поднялись и обвили его талию. И она уткнулась лицом в его грудь, прячась от всего мира — от больничного запаха, от пикающего аппарата, от белых стен, от всех вопросов, что ждали их впереди. Сяо молчал. Гладил её по спине, чувствуя, как она дрожит. Как бьётся её сердце — где-то рядом с его, почти в унисон. И понимал, что не нужно слов. Что иногда объятие говорит больше, чем тысячи слов. Что он здесь. Что он никуда не уйдёт. Что он будет рядом, даже если она отталкивает, даже если молчит, даже если боится. — С тобой всё хорошо? — тихо спросил он, уткнувшись в её светлую макушку, вдыхая запах её волос — аптечный, больничный, но всё ещё её, родной, от которого у него внутри разливалось что-то тёплое и успокаивающее. — Да, я полностью в порядке, — ответила Люмин, и её голос прозвучал слишком быстро, слишком отрывисто, словно она читала заученный текст, стараясь не сбиться. — Только пара царапин с задания, и всё. Она говорила суетливо, почти испуганно, и Сяо чувствовал, как её пальцы, всё ещё сжимающие его рубашку на спине, чуть заметно дрожат. Врёт. Не в том смысле, что раны серьёзнее — нет, в этом она, скорее всего, была честна. Но в том, что «всё хорошо» — врала безбожно. На самом деле она боялась. Очень сильно боялась. Сяо видел это в каждом её жесте — в том, как она отстранилась от него, как отвела взгляд, как сжалась, словно пыталась стать меньше, незаметнее. Она боялась, что посторонний узнал о её самой большой и самой главной слабости. О брате, который не просыпался уже шесть лет. Об Итэре — человеке, ради которого она жила, дышала, сражалась, просыпалась по утрам и засыпала по ночам. Люмин старательно прятала его от всех. Понимала, что если о нём узнают враги, на неё появится самый главный рычаг давления. Самый надёжный способ сломать её, заставить подчиниться, заставить предать, сделать что угодно. И потому она держала эту тайну за семью замками, никого не подпуская, никому не доверяя. А теперь Сяо знал. Случайно, нечаянно, непреднамеренно, но знал. И Люмин стояла перед ним, растерянная и напуганная, не понимая, что делать дальше. Доверять ему свой секрет? Или снова спрятаться за привычную маску безразличия, сделать вид, что ничего не случилось, и надеяться, что он забудет, не предаст, не использует эту информацию против неё? Они ведь вроде как очень близки. Или она так думала? Тот вечер на кухне, поцелуй в прихожей, его объятия, её слёзы — всё это было настоящим. Но достаточно ли этого, чтобы открыть самую страшную свою тайну? Она не знала. Боялась ошибиться. Боялась, что её доверие — глупая, наивная ошибка, о которой она пожалеет, когда будет уже слишком поздно. Хотя, если честно, она уже доверилась ему. Ещё тогда, в зале. Почти вывернула всю свою душу наизнанку — рассказала о страхах, о боли, о чувстве вины, о той тяжести, что давила на плечи каждый день. Тогда ей было не так страшно, потому что она не думала о последствиях. Сейчас думала. И от этого страх становился только сильнее. — Давай выйдем, — сказала Люмин, отстраняясь. Она так и не подняла на него взгляд — смотрела куда-то в сторону, на кафельную плитку, на дверной косяк, на свои руки, только не на него. Сяо молча кивнул. Ему не хотелось отпускать её — в его объятиях она казалась почти спокойной, почти расслабленной. Но он понимал, что сейчас ей нужно пространство, чтобы перевести дух, чтобы собраться с мыслями. Потому неохотно, но разжал руки, давая ей свободу. Они вышли в коридор. Здесь было пусто — в это время суток многие врачи и медсёстры уходили на обед, а посетители сидели в палатах у своих близких. Тишина стояла почти абсолютная — только где-то далеко слышались приглушённые голоса да мягко гудели лампы дневного света. Люмин отошла на несколько шагов, остановилась у окна, и Сяо увидел, как её плечи напряглись, как она сжала руки в замок, как будто пыталась удержать себя, не развалиться на части. — Не рассказывай никому, — первое, что она сказала, стоя к нему спиной. Голос её был тихим, но твёрдым. — Прошу тебя, никому не говори о том, что видел здесь. Она развернулась, и Сяо наконец увидел её лицо. Увидел то, что она так старательно прятала — смесь страха, боли и уязвимости, такую непривычную на этом обычно непроницаемом лице. Её глаза блестели, но слёз не было — только эта пугающая, обнажённая до костей честность. Он впервые видел её такой... беззащитной, неприкрытой, чужой. — Это... — начала она и замолчала, подбирая слова. — Мой брат, — наконец выдохнула Люмин, и в этом выдохе было столько всего: и горечь, и боль, и отчаяние, и странное, необъяснимое облегчение от того, что больше не нужно врать. — В тот день в живых осталась не только я, но и Итэр. Только за все эти шесть лет он так и не пришёл в себя. Её голос, обычно колючий, резкий, насмешливый, сейчас звучал надрывно, тихо, почти шёпотом. Она словно вновь выворачивала свою душу наизнанку перед ним — во второй раз. И, кажется, её это не пугало. Или пугало, но перестало иметь значение, потому что врать было тяжелее, чем быть честной. — Он не умер, — продолжала она, глядя куда-то сквозь него, на стену, на пикающий вдалеке аппарат, на ту самую койку, где лежал Итэр. — Но и не живёт. Просто существует. Дышит. Сердце бьётся. А он... его нет. Она замолчала, давясь тишиной. — Поэтому я и работаю так яро, — добавила она после долгой паузы. — Надеялась найти того демона, что это сделал. Убить его. Заставить обратить всё вспять. Но шесть лет прошло, а я не сдвинулась с места. Какая же я... Она не договорила. Сяо молчал. Не перебивал, не задавал вопросов, не пытался утешить пустыми, ничего не значащими фразами. Он просто стоял и слушал, чувствуя, как каждое её слово отзывается болью где-то в груди. Он теперь понял, почему она такая. Почему никого не подпускает. Почему стены вокруг неё такие высокие. Потому что те, кого она любила, исчезали. Не умирали — нет, смерть была бы легче. Они просто... застывали. Оставались где-то между жизнью и смертью, заставляя её каждый день выбирать: надеяться или смириться. И каждый день она выбирала надежду, и каждый день эта надежда её сжирала. — Я не скажу никому, — сказал он наконец. Тихо, но твёрдо. Слова прозвучали как клятва. — Обещаю. Парень сделал шаг к ней и взял её руки в свои — холодные, дрожащие, сбитые, в мелких царапинах от вчерашней битвы. Сяо прислонился лбом к ее лбу, закрыв глаза. С ней все хорошо, она жива и в порядке, большего ему и не нужно. — Расскажешь подробнее?