the utmost limit

***

[ — Ничего не изменилось.

Кроме того, что теперь ты официально мой саб.

А значит, я могу делать с тобой всё,

что сам захочу.

Проверим, будет ли это ощущаться так,

как ты представлял себе тогда?

Я покажу тебе то,

что ты хотел испытать настолько сильно,

что вернулся ко мне, незнакомому мужчине,

сознательно приняв решение доверять мне настолько,

чтобы позволить видеть тебя уязвимым…

…чтобы держать в своих руках твою душу. ]

      Чимин делает резкий, болезненный вдох, его тело обмякает, а из глаз снова катятся слёзы. Но не те, что были раньше. Это не слёзы наслаждения, а что-то глубже, темнее.       И Намджун впервые за весь вечер не уверен, в порядке ли он.       Сабмиссив едва шевелит губами, так сильно боясь слова, которое он должен произнести, чтобы попросить о помощи, даже зная, что напугает этим своего доминанта.       Что уже его напугал.       — Жёлтый, Господин, — отвечает он, почти беззвучно, потому что даже язык отказывается его слушаться.       Намджун, услышав ответ, сразу же переключается на более мягкий режим. Он обнимает Чимина за плечи, проводя пальцами по его спине, стараясь привести его в более комфортное состояние. Его присутствие, голос, прикосновения сразу же становятся мягкими и тёплыми, чтобы не дать лишнего повода для волнений.       Но внутри, конечно же, он мгновенно настораживается.       До этого момента он чувствовал себя полностью уверенным в контроле над процессом, но теперь в Чимине что-то изменилось. Чуть более долгие вдохи, судорожные выдохи, дрожь, с которой он пытается справиться, как будто сам себя уговаривает, что всё в порядке.       Он не давит на него, не требует объяснений. Вместо этого мягко касается его личика, большими пальцами стирая дорожки слёз. Его голос, спокойный и уверенный, действует для маленького неопытного сабмиссива как якорь.       — Хорошо, котёнок. Дыши. Всё в порядке. — Он осторожно проводит пальцами по его спине, помогая расслабить напряжённые мышцы. — Мы дадим тебе немного времени на восстановление, не переживай. Ты молодец. Мы остановимся на столько, сколько тебе нужно. Ты в безопасности. — Его слова звучат искренне, с лёгкой улыбкой, как бы подбадривая Чимина, не давая ему зацикливаться на дискомфорте.       Чимин кивает, почти сразу скрывая эмоции за маской покорности. Он быстро вытирает глаза тыльной стороной ладони и даже слабо улыбается.       — Всё в порядке, господин. Я просто… перенервничал. Мне уже лучше.       Но Намджун не обманывается. Он замечает, как Чимин чуть быстрее моргает, как напряжённо держит руки на коленях, как его дыхание разом становится слишком уж ровным — так бывает, когда кто-то пытается взять себя в руки и убедить в этом окружающих.       Намджун встаёт, чтобы принести ему воды и плитку шоколада, чтобы восполнить затраченную энергию.       — Выпей воды. — Он подносит к его губам бутылку, следя, чтобы тот сделал хотя бы несколько глотков. — Ляг удобнее, не торопись. Мы никуда не спешим.       Чимин послушно пьёт, но его мысли всё ещё где-то в другом месте. Он не хочет, чтобы Намджун волновался, не хочет испортить этот момент. Но что-то внутри него задето слишком глубоко, и он не может сразу определить, что именно. Скорее всего, уже после сессии он поймёт, что это было, но сейчас ему совсем не хочется на этом зацикливаться.       Сейчас он просто хочет быть с Намджуном. В любом из смыслов.       А Намджун лишь молча наблюдает за ним, продолжая нежно поглаживать его волосы, спускаясь ниже, чтобы размять напряжённые плечи, огладить руки и согреть холодные пальцы своим тёплым дыханием и губами. Он знает, что если начать спрашивать прямо сейчас, Чимин просто замкнётся. Поэтому он делает единственное, что может: даёт ему комфорт, тепло, безопасность.       — Ты молодец. — Его голос мягкий, почти мурлыкающий. — Просто отдохни немного.       Чимин закрывает глаза, прижимаясь к нему ближе, обнимая, будто избегая смотреть в глаза. Возможно, ему просто нужна передышка от этого. Возможно, он хочет показаться более спокойным и расслабленным, чем есть на самом деле. Он открывает их только затем, чтобы забраться обратно на колени мужчины, только теперь уже расставив коленки по бокам от его бёдер и прижимаясь всем телом. И обратно довольно прикрывает глаза, прижимаясь к нему ближе, ощущая тепло и уверенность.       Грудью к его груди. И почти неосознанно подстраиваясь под темп его дыхания, чтобы и самому успокоиться.       Его пальцы осторожно скользят по плечам Намджуна, задерживаясь на коже, запоминая её тепло. Он прячется в этом тепле, как под нагретым за ночь одеялом в холодное зимнее утро — прижимается ближе, словно хочет раствориться в этом человеке, стать частью чего-то большего, чем он сам.       Чтобы быть с ним всегда. Чтобы быть им. Ведь тогда им не придётся расстаться, когда закончится эта ночь.       Намджун не торопит его. Только медленно гладит горячими ладонями по бокам, чуть сжимая пальцами талию, будто хочет показать, что он здесь, что он держит его. Эти прикосновения не несут в себе ни капли власти, похоти, только заботу. И это заставляет Чимина дышать ещё медленнее, ещё спокойнее.       Он зарывается носом в изгиб его шеи, вдыхая знакомый запах, ласкающий рецепторы. Пахнет кожей, теплом, чем-то неуловимо близким и родным. И Чимину кажется, что его сердце само собой начинает биться в унисон с дыханием Намджуна, с биением его горячего, доброго сердца.       Сердца, что он планирует покорить и сделать своим.       Он знает, что может доверять этому человеку, что Намджун никогда не позволит ему остаться в этом состоянии надолго. Это приносит ему облегчение, но где-то в глубине души как беспокоящий зудящий нарыв зреет вопрос: что именно вызвало у него такую реакцию? Повторится ли это? Будет ли Намджун рядом тогда, когда это случится, чтобы снова его спасти?       Пока он ещё не готов искать ответы на свои бесконечные вопросы, роящиеся в голове как назойливые мухи. Но момент, когда ему придётся это сделать, неизбежно настанет. Не сейчас, не сегодня, не в этом месте.       Не в этих руках.       Не в этих губах, что шепчут ему приятные глупые вещи и даже не тянутся поцеловать без разрешения, лишь бы его, такого сейчас уязвимого, не напугать. В его голосе, когда он что-то шепчет — тихо, так тихо, что смысл почти теряется — нет ни намёка на принуждение, только забота.       Чимину не нужно слов. Они обсуждали этот вопрос. И Чимин упоминал поцелуи. Поэтому не ждёт, не просит — целует сам.

Люблю, когда кто-то касается моей кожи,

гладит меня и смотрит в глаза,

интересуется мной и моими желаниями,

потому что тогда я испытываю чувство безопасности

и ощущаю заботу о себе.

      Осторожно, мягко. Пробует на вкус это новое ощущение — осознанную близость, в которой нет обмана, только тихая нежная реальность между ними, что на вкус как тепло, как мягкость любимых губ.       Как Намджун.       Он любит, когда к нему прикасаются. Когда его гладят, а в глазах напротив отражается интерес не только к его телу, но и к тому, что творится внутри. Жадно, даже зная, что у них впереди есть всё время этого мира, всё равно — жадно, потому что это он. И именно с ним Намджун хочет быть. И именно его Намджуну всегда будет мало.       Потому что в такие моменты он чувствует себя в безопасности.       Потому что в такие моменты он чувствует, что о нём заботятся.       Что он любим, желанен и ценен.       И если есть что-то, во что он может верить сейчас, так это в руки, что удерживают его крепко, но бережно. В губы, что касаются его с осторожностью, будто он — драгоценность. В сердце, что бьётся рядом.       И в то, что он не один. И не останется один после.       Потому что его не используют — им дышат. Им упиваются, наслаждаются. Им не могут насытиться.       Чимин целует его осторожно, мягко, будто пробует, проверяет, насколько далеко может зайти. Их губы соприкасаются, и он ощущает медленное, ленивое движение, словно время замедляется.       Тихий, влажный звук отдаётся эхом в сокровенном молчании комнаты, а затем тишину нарушает новый — нежный чмок в его щёку. Намджун не спешит. Не давит. И даже не ведёт сейчас.       Только отвечает. Только дарит.       Просто отвечает, скользя губами по коже Чимина, словно следуя за его дыханием. Он целует его висок, ухо, касаясь кончиком носа, чуть дольше задерживается на шее, чувствуя, как под губами бьётся пульс. Наконец, ровно, спокойно, чётко. Слегка сбиваясь лишь от щемящей нежности, остывающей на губах, стекающей румянцем на щёки, сползающей на шею горячей дорожкой рассыпанных по коже поцелуев.       Чимин подрагивает чувственно, но не отстраняется. Только сильнее обхватывает его за шею, проводит пальцами по коротким волоскам на затылке, ощущая их колючесть под подушечками пальцев. Поглаживает чуть напряжённую жилку на шее, находит линию челюсти и легко проводит по ней, цепляя мужчину за подбородок и впиваясь губами.       Намджун тяжело дышит. Чимин чувствует его обжигающее дыхание кожей, чувствует, как горячий воздух щекочет чувствительные участки, заставляя его чуть сильнее прижиматься к нему. На контрасте с его горячей кожей, теплый воздух комнаты кажется вымораживающим. Кажется враждебным.       Без своего мужчины весь окружающий мир кажется ему неблагоприятной средой, в которой он никак не сможет выжить один.       Тёплая кожа касается ткани его рубашки, когда Чимин прижимается грудью к нему, ощущая, как их тела контрастируют друг с другом — он разгорячённый, обнажённый, а Намджун всё ещё в одежде, и это создаёт странное, но приятное ощущение. Это нравится Чимину. Это возбуждает. Он ощущает гладкость ткани, прилипающей к его животу, слышит, как она немного шуршит, когда он двигается.       Намджун гладит его спину, ноги, проводя пальцами вверх-вниз, наслаждаясь тем, как он выгибается на его бёдрах даже от этих простых движений, не несущих подтекста, подставляясь под руки, как голодный зверёныш. Будто бы был годами заперт в холодной сырой клетке, не видя света, не чувствуя человеческого тепла, не получая хорошего к себе отношения.       Затем мужчина снова склоняется, чтобы рассыпать поцелуи по ключице, плечу. Тихие чмоки растворяются в воздухе, едва слышные, но они касаются не только кожи Чимина, но и чего-то глубже, там, внутри. Они касаются напрямую души, минуя кожу, мышцы, минуя грудную клетку, чтобы дотронуться до самого чувствительного, но не сделать больно. Никогда не сделать больно.       И Чимин дышит своим мужчиной, вжимаясь в него, доверяясь ему полностью.       Всё, что есть сейчас — это тепло. Это дыхание. Это мягкие касания, спокойные и бережные.       И в этом есть что-то по-настоящему настоящее. Как бы глупо это ни звучало.       Чимин дышит ровнее, тише. Он ощущает, как лёгкая дрожь ещё не уходит, но меняет смысл. Страх на желание. Усталость на предвкушение. Нежность на страсть.       Его тело уже готово продолжать, чувствуя полную безопасность и уверенность в действиях Намджуна. Но Дом не торопит его, продолжая тихо и заботливо гладить его волосы, давая ему время на полное восстановление. Эта пауза не просто физическая — это момент, когда их связь становится ещё более глубокой, ещё более трепетной.       — Я готов продолжить, — шепчет Чимин ему в ухо, чуть крепче сжимая его рубашку в пальцах, сразу же кусая мочку, вынуждая перестать бояться за него.       Вынуждая шипеть сквозь сжатые зубы и стискивать в медвежьей хватке его талию, вжимая в себя каждой клеточкой.       Намджун улыбается, целуя его в нос, но его глаза остаются внимательными, цепкими.

Понимать, насколько далеко он хочет зайти.

      — Отлично, котёнок. Ты всё сделал правильно. Теперь будем двигаться дальше.       Он знает: этот момент — момент их единения. Как Дома и саба. Как пары. И он принадлежит только им двоим.       Намджун продолжает нежно ласкать его, давая Чимину время полностью восстановиться. Ещё раз подумать, всё взвесить. Но эти ласки — не те, что ослабляют; наоборот, они поддерживают, возвращая сабмиссива в нужный эмоциональный и физический баланс для продолжения их игры.       Когда Чимин поднимает взгляд на Намджуна, его глаза уже намного яснее, осознаннее. В теле появляется сила, энергия восстанавливается. Он возвращается к нему, словно к источнику своей уверенности, и с каждым мгновением чувствует, как его душевное состояние стабилизируется.       — Спасибо, господин. — отвечает он чуть охрипшим от слёз и долгого молчания голосом.       Он всё ещё чувствует лёгкую дрожь, проходящую по его телу, от прикосновений, которые оставили на нём отпечаток, но это уже не пугает его так, как раньше. Это приносит ощущение полноты, как будто его желания были услышаны и удовлетворены.       Намджун не спешит тут же возобновлять экшен, не дёргается, не отодвигается, даже не встаёт сразу же, будто только этого и ждал. Потому что нет, — не этого. Не разрешения продолжать. А возвращения своего сабмиссива в спокойное состояние, чтобы окончательно убедиться, что не навредил.       Ещё несколько мгновений он внимательно наблюдает за Чимином, легко ведя пальцами по выступающим позвонкам, оценивая реакцию. Общаясь одними глазами, руками, спрашивая подтверждения, убеждая не давить на себя, прося снова довериться. Затем, не говоря ни слова, берёт под бёдра и поднимается вместе с ним на ноги. Движение плавное, уверенное, без спешки.       Заставляет сердце Чимина сделать кульбит. Сколько же силы в этом теле?

Доверять настолько,

чтобы не оберегать излишне,

но и не подвергать опасности.

      Чимин хватается за его шею руками, лишь бы не свалиться, и убедившись, что нет, не упадёт — целует сразу глубоко, влажно, проникая языком. Знает, что как только мужчина откроет свой рот — он снова вернётся в амплуа доминанта и тут же это запретит.       Ему отвечают охотно, не отнимая инициативы, только медленно, аккуратно опуская его на пол. И только убедившись, что саб уверенно стоит на ногах, отпускают, отстраняясь, и тянут его за собой в другую часть комнаты.       Саб послушно следует за ним, не задавая вопросов, хотя его пальцы в чужой руке всё ещё дрожат. Это почти незаметно, но Намджун чувствует — и понимает.       Чимин в этот момент ощущает, как что-то внутри сжимается. Осознание. Он знает, что его поведут дальше, что теперь он полностью отдаётся в руки своего Господина, что всё, что было до этого — лишь подготовка. Основное действие начинается сейчас. А значит, будет ещё сложнее. И это знание вызывает в нём не только трепет, но и тонкую волну уязвимости.

Дать ему именно то, что ему нужно.

      Мужчина подводит его к креслу, заранее подготовленному для следующего этапа, и мягко поворачивает к себе лицом. Ладонью проводит по щеке, пальцами скользит по губам — жест не только интимный, но и проверяющий.       Вот он — облик Доминанта.       В несколько секунд из доброго и понимающего мужчины перейти в мод строгого, но справедливого Верхнего, мастера своего дела... Чимин завидует ему. Тому, как легко он принимает свою роль, будто это не часть его, а его настоящая личность.       Будет ли Чимин уметь так со временем?       — Ты хорошо держишься, котёнок, — говорит Дом ровным, тёплым голосом, он поднимает подбородок саба, вынуждая смотреть в глаза, заявляя свою власть на его тело и возможность делать с ним то, что он хочет. Вертеть так, как он хочет, смотреть на него, трогать - там, где он хочет. — Готов показать мне, насколько ты силён?       Чимин слегка дрожит от контраста внутреннего жара и прохлады остужающего кожу воздуха, но его взгляд твёрдый. Дыхание не сбивается, но сердце пропускает удар, почти сразу же ускоряясь.       Он знает, что это вызов — проверка, сможет ли он подчиниться снова, снова стать послушным сабом ещё на несколько минут, на час или даже всю ночь. Но сейчас в нём нет дерзости — только лёгкий, почти сладкий страх.       — Я готов, Господин. — Он медленно кивает, не отводя глаз.       — Хороший мальчик.       Намджун разворачивает его, осторожно направляя в кресло. Оно создано для полного контроля над сабмиссивом — подлокотники широкие, удобные, с креплениями для фиксации, но их он снимает, убирая, потому что в этот раз ему нужно, чтобы руки Чимина находились сзади, оставляя Намджуну полный доступ к его телу.       Саб садится, ощущая, как кожа соприкасается с холодной обивкой.       На задней поверхности кресла есть крепления для рук, поэтому когда Намджун заходит за его спину и коротко роняет:       — Руки. — Чимин уже знает, что делать.       И доминант осторожно, но уверенно закрепляет его запястья за спиной, удовлетворенно хмыкая, когда тот рефлекторно пробует пошевелиться, привыкая к новому положению.       В этот момент Чимин чувствует себя полностью открытым — вся его поза подчёркивает подчинение, подчёркивает его зависимость от того, кто сейчас останавливается напротив. Он уже не испытывает того трепета, как в самом начале. Ощущения себя порочным и нарушающим табу.       Сейчас всё иначе. Чимин с каждой минутой всё меньше думает о себе и всё больше о Намджуне. Как он воспринимает это? Ему нравится? Нравится видеть его абсолютно беспомощным перед ним?       Чимин готов спорить, что знает ответ.        Тем временем Намджун садится перед ним на корточки, фиксируя ремнями ноги к фиксаторам. Крепления находятся на голени, ближе к щиколоткам, а само сиденье с вырезом посередине, для полного доступа к интимным местам.       Затем Намджун занимает место напротив, вальяжно откидываясь на спинку, ставя для себя стул настолько близко, что когда он садится, их бёдра соприкасаются. Его взгляд цепкий, изучающий.       Что он видит перед собой? Чимин возбуждает его так же сильно? Предвкушает ли Намджун то, что будет между ними происходить дальше или же это для него обыденность?       Это Чимин пришёл сюда, чтобы совершить побег от привычной реальности. Чтобы хотя бы на время избавиться от повседневной ответственности.       Для Намджуна ведь это нечто привычное, не так ли? Что-то, что он видит каждый день?       Он пробует пошевелиться, но лишь сильнее ощущает фиксацию. Это пробирает его дрожью. Он полностью в распоряжении Намджуна.       И тут приходит понимание.       Он не может ничего скрыть.       Никакое движение не утаит реакций его тела, никакое напряжение мышц не спрячется от внимательного взгляда его Господина. Намджун может наблюдать за ним, изучать, видеть всё, что он чувствует — даже без слов.       Чимин судорожно сглатывает. Как назло, именно под наблюдением тело перестает его слушаться и не может не реагировать. Щёки заливает стыдливый румянец. Сабмиссив ощущает себя обнажённым, не так, как если бы на нём только не было одежды. Но и так, будто обнажена его душа, и доминант теперь может с лёгкостью читать все его мысли.       — А теперь давай поговорим, — негромко предлагает он. — Мне важно знать, что у тебя на уме.       Как будто он и так не знает, что саб чувствует, о чём он думает, чего боится. Чимин хочет уверенно ответить, но его голос предательски дрожит и срывается на первой же букве:       — Я… я в порядке.       Он сглатывает, едва заметно сжимая пальцы. Понимает: в этом вопросе скрыт не просто интерес — это забота, уверенность, контроль.       — Только лишь "в порядке"? — Намджун улыбается - легко, понимая. — Так не пойдёт, Чимин. Я сказал, что теперь мы можем поговорить, но это было не предложение. Мы не двинемся дальше, пока я не услышу то, что хочу услышать от тебя. То, что я и так вижу. Поверь, даже если мы знаем друг друга не так много, я прекрасно знаю, когда ты мне врёшь. Не испытывай моё терпение, не заставляй меня вытягивать из тебя признания.       Чимин сжимает пальцы, чувствуя, что его дыхание всё ещё безнадёжно сбито. Он чувствует себя… раскрытым. В прямом и переносном смысле. И от этого некуда деться.       Только дать Намджуну то, что он хочет.       Чимин помнит предупреждение: Намджун не будет повторять дважды. Он говорил, что хорошие сабы учатся на своих ошибках с первого раза.       Их телефонный разговор.       Чимин хочет быть хорошим сабом для своего доминанта.       Он хочет быть самым лучшим из всех, кто был до него у Намджуна.       — Мне… немного стыдно, — признаётся он почти шёпотом, не поднимая глаз.       Намджун кивает, словно ожидая этого ответа. Но саб этого не видит, поэтому он говорит:       — Это естественно. Ты ведь знаешь, что мне нравится, когда ты уязвим передо мной, не так ли?       Чимин сглатывает, а Дом продолжает, не спуская с него внимательного взгляда:       — Как ты себя чувствуешь? — смакует вопросы, не торопясь. — Каково это - быть здесь, привязанным для меня?       Господин даёт ему возможность осознать свои ощущения, выразить их, прежде чем продолжить.       Сабы по-разному реагируют на ограничение подвижности. Некоторые ощущают полное расслабление тела от ощущения неподвижности и непрерывного эротического внимания к себе. Они входят в медитативное состояние внутреннего покоя из-за того, что не могут контролировать даже малейшие движения собственного тела, лишаясь абсолютно всей ответственности и добровольно передавая её другому.       Другие же, благодаря связыванию или ограничению движений, получают возможность выпустить наружу разнообразные эмоции: и хорошие, и плохие. И даже другие, спрятанные внутри, части собственной личности.       Намджуну интересно, как отреагирует Чимин.       Он лениво опирается на собственное колено локтем, его взгляд тяжёлый, пристальный. Он не торопится, не бросается с головой в действие — ему важнее насладиться процессом, растянуть его, ощутить каждую эмоцию, которую он вытягивает из Чимина.       — Давай, птенчик, скажи мне, что ты чувствуешь.       Чимин пытается совладать с дыханием, но невозможность пошевелиться только усиливает эффект. Сердце бьётся быстрее, жар разливается по телу, щёки и шея горят.       — Я… — он запинается, чувствуя, как его голос предательски ломается. — Я чувствую себя… беспомощным.       Намджун усмехается, в его глазах вспыхивает довольство.       — О, малыш, это прекрасно.       Он ещё сильнее наклоняется вперёд, нависая над Чимином, но всё ещё не касаясь. Позволяет ощутить своё дыхание на чувствительной коже. Их лица теперь не на одном уровне — лицо доминанта ниже, хотя его влияние от этого слабее не становится.       — Но разве тебе не нравится? — он почти шепчет, его голос низкий, тягучий.       Чимин сглатывает. Слова Намджуна попадают прямо в цель, заставляя его бёдра дёрнуться в тщетной попытке найти хоть немного контакта, но доминант тут же шире раздвигает свои, не давая им соприкоснуться.       — Я… не знаю. — хныкает Чимин беспомощно, отворачивая лицо.       — Не знаешь? — Намджун передразнивает его, наклоняясь ещё ниже, его губы почти касаются уха сабмиссива.       Это было то, о чём сказал ему сам Чимин.       Он признался ему, что хочет именно этого: чувствовать его контроль, доверие к нему. Просил проконтролировать его оргазм, говоря, что это именно то, что он не мог выбросить из головы после их разговора в комнате шибари.       Он сказал это сам.

Я хочу, чтобы Вы сделали это со мной.

      — Или боишься признаться? — драконий разрез глаз опасно сужается, а ушко обжигает влажным касанием. Язык.       Чимин ахает, не успевая затолкнуть этот позорный звук подальше в себя, задавить в самом зародыше. Господин всегда видит его насквозь. От него не скрыться.       — Я… я боюсь…       — Боишься чего, птенчик? — Намджун смеётся. Действительно, блять, смеётся над ним, будто услышал хорошую шутку.       И Чимин признаётся, лишь бы вернуть себе его уважение.       — Того, что мне понравится больше, чем должно…       Глаза Намджуна вспыхивают чем-то тёмным, довольным. Он наконец тянется руками вперёд, мягко проводя пальцами по линиям Чиминовых рёбер с двух сторон, как пианист — почти невесомо, но достаточно, чтобы тот задрожал.       — О, мой хороший, — мурлычет он, — Ты понятия не имеешь, насколько мне нравится, что ты боишься именно этого.

— Знаешь, с тех пор, как мы встретились,

я не могу отделаться от мысли о тебе.

Каждое воспоминание о нашей встрече наполняет меня огнём,

и я понимаю, что желаю большего.

Желаю тебя.

      — Скажи мне, чего ты хочешь, птенчик. Я приготовил для тебя нечто особенное… — Голос Намджуна низкий, завораживающий, а в его глазах уже читается предвкушение. — И хочу знать, как ты к этому относишься.       Он даёт Чимину возможность осознать свои ощущения, выразить их, прежде чем продолжить.       Чимин намертво прикован к креслу. Ни запястья, ни лодыжки не получилось бы освободить — как ни старайся, он не мог пошевелиться. Спина выгибается в напряжении, а грудь тяжело поднимается и опускается от предвкушения. Намджун возвышается над ним, осматривая его с откровенным наслаждением.

— Ты не можешь перестать думать обо мне, Чимин?

Вибрации от его низкого, властного тона

казались ощутимыми даже через телефон.

Чимин замолчал, его потяжелевшее дыхание

стало отчётливо слышно доноситься через линию.

Это молчание было полным признанием.

      Наклонившись к нему всем корпусом, Намджун провёл ладонями по плечам, вниз, к запястьям Чимина, затем обхватил его ладони, ощутимо сжимая, таким образом давая ему почувствовать своеобразное объятие. На самом деле, проверяя, как тело сабмиссива реагирует на фиксацию. Пальцы тёплые. Значит, Чимин может выдержать нахождение в таком положении ещё достаточно долго.       Их лица находились в жалких сантиметрах друг от друга, из-за чего горячее дыхание доминанта, оседающее на губах заставляло саба трепетать.       — Ты доверяешь мне, малыш? — спросил он, зная, какой получит ответ, но всё равно спрашивая, потому что обязан убедиться, что Чимин действительно готов продолжить игру.       — Да, господин, — ответ прозвучал без колебаний.       Всё ещё хочет этого, а не притворяется, чтобы подстроиться под него. Чтобы не расстроить своего доминанта.       — Ты знаешь, что можешь остановить это в любой момент, верно? — И доминант в ответ склоняется ближе, позволяя сабу почувствовать его дыхание на своих губах.       Намджун больше всего боится навредить Чимину, не заметив, что он уже не наслаждается игрой, а лишь показывает ему то, что он хочет получить.       — Знаю, — Чимин слегка улыбнулся, из-за чего его губы едва не коснулись чужих губ. — Я хочу этого.       — Хороший мальчик, — одобрительно прошептал Намджун, на этот раз всё-таки награждая его быстрым чмоком в губы. — Эта фиксация не для того, чтобы лишить тебя свободы. А для того, чтобы помочь тебе полностью отдаться своим ощущениям, без необходимости контролировать себя. Позволь мне вести тебя, птенчик.       Чимин сидит перед ним, полностью обнажённый, его кожа чувствует прохладную грубость кресла, нагревающуюся от его тела, но это лишь подчёркивает контраст с жаром, разливающимся внизу живота. Затекающие от нахождения в одном положении запястья вынуждают его держать спину прямо и поднимать грудь, едва ли не подставляя её под взгляд Намджуна.       Бёдра даже не могут полностью сжаться, оставляя его открытым, уязвимым. Член ещё не стоит, но уязвимо лежит на складочке паха, голубоватая венка на нём уже чуть набухла, вырисовываясь под тонкой кожей. Он дрожит, едва заметно дёргается в путах, не в силах привыкнуть к этому сладкому томительному ощущению полной зависимости.       Чимин дёргает конечностями, не в силах привыкнуть к опьяняющему ощущению нахождения в чужом полном распоряжении.       Намджун проводит кончиками пальцев по его тазовым косточкам, заставляя его ощутить себя ещё более подвластным.       — Я не хочу, чтобы ты просто слушался моих команд, — голос Намджуна мягкий, но в нём есть неоспоримый оттенок власти. Он говорит спокойно, но каждая его фраза - это не просьба, а указание, установленное как непреложная истина. — Я хочу, чтобы ты сосредоточился на своих ощущениях. Полностью.       Чимин судорожно втягивает воздух, его грудь слегка поднимается, а пальцы дрожат, когда он сжимает их в кулаки. Он слышит не только слова Намджуна, но и скрытое в них обещание — глубокое, проникающее прямо в сознание. Это не просто приказ. Это приглашение почувствовать всё до последней капли.       — Хорошо, Господин, — отвечает он, его голос слегка хрипит. Ему трудно говорить, во рту будто пересохло, и он машинально облизывает губы, но даже это кажется ему слишком откровенным в момент, когда Намджун наблюдает за ним так внимательно.       Он прикусывает губу, пытаясь расслабиться, когда ощущает, как плотно ремни прижимаются к запястьям, натирая их. Даже это сейчас приносит ему удовольствие.       Намджун видит это, наблюдает за ним, изучает.       — А твой оргазм проконтролирую я сам, — добавляет он с лёгкой улыбкой, но в его глазах нет и намёка на шутку.       Чимин судорожно сглатывает и кивает в ответ.       У него нет сомнений в том, что Намджун говорит это серьёзно. Влажность в его глазах выдаёт его, и он быстро опускает веки, будто боится, что если посмотрит слишком долго, то просто сгорит в этом взгляде.       — Помнишь наш разговор по телефону, Чимини? — голос Намджуна звучит лениво, почти насмешливо, но за этим скрывается глубокая заинтересованность. Он играет с воспоминаниями саба, нарочно растягивая паузу.       Чимин чувствует, как его кожа покрывается мурашками. Он распахивает глаза, затаив дыхание.       Конечно, он помнит.       Он вспоминает каждое слово, сказанное тогда, каждую дрожащую мольбу, каждый стон.       Намджун запомнил. Намджун всё это воплотил до мельчайшей детали.       Его тело горит, смущение охватывает его с новой силой, но где-то в этом пламени тихо тлеет трепетное предвкушение. Он полностью во власти Господина.       Он почти незаметно дёргается, чувствуя, как кожа натягивается под давлением. Его дыхание заходится, но не от страха, а от осознания. Намджун видит это. Он изучает его взглядом, прослеживает каждую мелкую реакцию, каждую мышечную судорогу, отмечает, где Чимин напрягается, а где расслабляется.       — Ты просил меня именно об этом, — продолжает Намджун, будто пробует его на прочность. — Был таким отчаянным, таким смущённым.       Чимин напрягается, его кожа от скул до самой груди мгновенно заливается краской.       — Помнишь, что тогда я сказал тебе?       Он не отвечает сразу. Ему кажется, что он не сможет произнести это вслух, но молчать тоже невозможно. Он глубоко вдыхает, словно пытаясь собраться, но голос всё равно выходит приглушённым.       — Вы… вы сказали… что я принадлежу Вам…       Намджун довольно кивает, но не даёт ему расслабиться.       — Ты принадлежишь мне, — безапелляционно заявляет он. — И именно я решаю, когда ты получишь то, чего так сильно хочешь.       Каждое слово падает тяжело, оставляя след в сознании. Эти слова не просто возбуждают его — они стирают грань между реальностью и его фантазиями.       — Ничего не изменилось. Кроме того, что теперь ты официально мой саб.       Чимин закрывает глаза, его грудь поднимается в глубоком вздохе. Эти слова… они звучат почти как благословение.       — А значит, я могу делать с тобой всё, что сам захочу.       От этих слов внутри Чимина что-то плавится, разваливается. Осознание накрывает его, погружая в то, что он так долго искал.       — Проверим, будет ли это ощущаться так, как ты представлял себе тогда?       Намджун наклоняется ближе, его голос становится ниже, интимнее, словно обещание, предназначенное только для них двоих.       — Я покажу тебе то, что ты хотел испытать настолько сильно, что вернулся ко мне, незнакомому мужчине, сознательно приняв решение доверять мне настолько, чтобы позволить видеть тебя уязвимым…       Чимин не двигается, но внутри него всё дрожит.       — …чтобы держать в своих руках твою душу.       Он смотрит на Дома снизу вверх, его глаза влажные и блестящие от эмоций. Тяжело сглатывает, а тело инстинктивно подаётся вперёд. Он чувствует, как его грудь наполняется чем-то тёплым, распирающим.       Мужчина смотрит на него с лёгкой усмешкой, а затем протягивает руку и проводит пальцами по его щеке.       — Я запомнил каждое слово, Чимини, — голос Намджуна проникает глубоко под кожу, он плавный, авторитарный, подавляющий. — Каждый дрожащий вздох, каждое признание, которое ты пытался скрыть даже от себя. И теперь, когда ты здесь, передо мной, полностью мой, я собираюсь воплотить всё, о чём ты тогда говорил. До мельчайшей детали.       Сильные мужские руки лениво скользят по коже Чимина — по ключицам, по груди, задерживаясь ровно настолько, чтобы вызвать новый прилив жара. Он не торопится, изучает, наслаждается каждым мгновением, каждым напряжённым вдохом саба. Затем, не отрывая взгляда от его глаз, Намджун медленно наклоняется, обводя кончиком языка сосок и дуя на него, с удовольствием наблюдая за тем, как он сжимается в плотную маленькую горошинку.       — Ты хотел, чтобы я тебя контролировал, чтобы решал за тебя. Чтобы я знал тебя лучше, чем ты сам себя знаешь. — Его голос ласкает слух, обещает и дразнит одновременно. — Так вот, мой хороший, я уже знаю. Я знаю, что тебе нужно. И я тебе это дам, но только тогда, когда сам захочу.       Дом поднимается едва ощутимыми поцелуями вверх, наслаждаясь тем, как сабмиссив пытается — и не может — подставиться под поцелуи ближе. Проводит языком по краю уха, затем чуть прикусывает мочку, заставляя зажмуриться и всхлипнуть.       Тело под ним конвульсивно вздрагивает, напряжённое, как натянутая струна. Жар захлёстывает его с головой. Дыхание сбивается, сердце колотится, а внутри сабмиссива, бесспорно, разрастается невыносимая смесь стыда, страха и томительного предвкушения.       Всё это слишком — слишком чувственно, слишком интенсивно.       Намджун запомнил всё. Даже то, что Чимин надеялся оставить в темноте своего полубессознательного состояния. Каждое слово, каждую деталь. И теперь он не просто вспоминает их, он воплощает их в реальность, шаг за шагом, не оставляя Чимину ни единого шанса спрятаться.       — Господин... — его голос дрожит, он чувствует, как вспыхивает жаром от осознания того, что Намджун сделал это для него. — Вы правда... запомнили всё, что я Вам тогда сказал? Я говорил это под влиянием момента, не думал, что вы и правда решите это повторить.       Намджун отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза, его пухлые губы тронуты лёгкой, но самодовольной улыбкой.       — Разумеется, — его голос становится мягче, но в нём всё так же звучит неоспоримая власть. — Я не забываю того, что действительно важно. А ты, малыш, важнее, чем ты себе представляешь.       Чимин судорожно сглатывает. Ему страшно, ему стыдно, но в то же время он чувствует, как внутри распускается что-то тёплое, что-то, что греет его изнутри.       Намджун видит его.       Намджун слышит его.       Намджун делает это для него.       — Тогда... — его голос почти срывается на шёпот, но он собирается с духом. — Прошу Вас, Господин. Покажите мне.       Намджун улыбается шире, его тёмные глаза вспыхивают довольством.       — С радостью, малыш. Просто расслабься и доверься мне. Как ты уже сделал, придя сюда.       — Я понял, Господин, — он знает, что от него ждут большего, чем словесное согласие, и его дыхание становится глубже, медленнее, подчиняясь не просто приказу, а самой сути момента. Он полностью отдаётся в его руки.       Намджун медленно отодвигает стул, вставая между его разведённых фиксаторами в стороны коленок, чтобы наклониться над ним, пока не оказывается так близко, что Чимин ощущает жар его тела, даже несмотря на разделяющее их пространство. Его пальцы медленно скользят по коже Чимина — по бёдрам, по внутренней стороне, по тонкой линии между кубиками судорожно сжимающегося пресса, ведущей наверх.       Не касаясь самого главного, но давая понять, что может сделать это в любой момент.       Саб не может шевельнуться, не может дотянуться до Намджуна, но его тело тянется к нему, даже если сам он не осознаёт этого.       Чимин медленно открывает глаза и его зрачки расширяются, едва сфокусировавшись на Намджуне. Он неосознанно раздвигает ноги, словно приглашая, его тело подчиняется инстинктам быстрее, чем разум успевает что-то осознать. Его руки всё ещё связаны, и это только подчёркивает его уязвимость. Он не может прикоснуться к мужчине, но всем своим существом тянется к нему. Наконец, он понимает: он не сможет ничего сделать сам, чтобы почувствовать Намджуна.       Теперь ему нужно об этом просить.       Вот, что доминант всё это время пытался ему показать.       В самом начале Намджун молча держал дистанцию, намеренно снижая количество тактильного контакта до минимума.       После он и вовсе запретил Чимину его касаться без разрешения.       И теперь, когда саб окончательно оголодал без его прикосновений, Намджун лишил его даже самой возможности ослушаться.       И поэтому у Чимина остается лишь один выход из этого затруднительного положения:       Говорить. Просить. Умолять.       Открыто заявлять о своих желаниях в надежде, что доминант послушает его и даст ему это.       Намджун наблюдает за этим моментом, ни на секунду не теряя контроля. Он видит, как Чимин сжимает пальцы, как в ожидании слегка приоткрывает губы, и этого более чем достаточно, чтобы понять, насколько он жаждет продолжения.       — Чего ты хочешь сейчас, детка? Попроси, — напоминая ему тот же вопрос, который уже звучал между ними в других обстоятельствах, тогда лишь только гипотетически.       Этот вопрос Чимин уже слышал раньше. В кабинете Намджуна. Тогда он замешкался, не зная, как сформулировать свои желания. Зная, что просто не сможет просить о чём-то другого человека. Делать то, к чему он не привык. Но теперь барьер между мыслями и речью стёрся.       Именно этого и добивался Намджун.       — Господин, пожалуйста… прикасайтесь ко мне. Пожалуйста, дайте мне чувствовать ваши прикосновения, — его голос дрожит, но в нём нет ни тени неуверенности.       Намджун довольно улыбается, проводя взглядом по открытому, раскрасневшемуся лицу Чимина. Он ждал этого признания, знал, что оно прозвучит. Ему нравится этот момент — когда желание становится сильнее стыда, когда потребность оказывается важнее сомнений.       — Такой жаждущий… — он тихо выдыхает, почти с восхищением. Намджун наблюдает за ним, наслаждается этим видом.       Чимин слабо кивает, его губы дрожат, но он не отводит взгляда.       — Да, Господин. Я хочу ваших прикосновений. Я нуждаюсь в них, — он чуть прикусывает губу, но уже даже не пытается скрыть дрожь, пробегающую по его телу.       В награду доминант спускается ниже, позволяя кончикам пальцев почти невесомо скользнуть по бедру Чимина. Он чувствует, как тот напрягается, как его дыхание замирает, а потом вырывается в тихом, едва слышном выдохе. Ему нравится эта реакция. Это именно то, чего он добивался.       И затем он делает то, чего Чимин не ожидал, — он наклоняется и ловит его губы в глубоком, доминирующем поцелуе.       Ему не нужны слова, он просто берёт то, что принадлежит ему, проникая языком внутрь, завладевая каждым миллиметром, пока Чимин не начинает отвечать с той же страстью.       — Мнгх… — Чимин стонет в поцелуй, его бёдра приподнимаются, тело подаётся вперёд, насколько позволяют ремни. Даже если от этого больно выгибаются руки, выворачивая плечевой сустав до боли.       Он хочет большего, хочет, чтобы Намджун продолжил. Язык Дома требует, исследует, властно играется с его собственным, пока тот полностью не сдаётся.       Чимин дышит тяжело, надсадно, его грудь неравномерно приподнимается от волнения, от предвкушения. Намджун смотрит на своего сабмиссива, не скрывая удовольствия. Он наслаждается видом его напряжённого тела, каждым дрожащим вдохом, каждым тщетным движением в оковах.       — Где мне тебя коснуться, мой птенчик? — его голос был низким, бархатным, наполненным ленивой игривостью.       Спина Чимина выгибалась в напряжении, грудь вздымалась тяжёлыми, прерывистыми вдохами. Намджун стоял над ним, осматривая жертву своего желания с жадным довольством. Он знал, что делает с ним, знал, что с каждой минутой Чимин будет всё сильнее извиваться от одного только ожидания.       Он точно знал, что делает.       Как и то, что если продолжит в том же духе, он Чимина изведёт.       — Пожалуйста, не заставляйте меня произносить это вслух... — тихонько жалобно хныкнул саб, тело его дрожало в нетерпении прикосновений, от подавленного желания.       Намджун усмехнулся, отшагнув от него назад, ровно настолько, чтобы ещё больше оттянуть момент, чтобы Чимин ощутил ещё большую нехватку. Он наблюдал, как тот извивается в кресле, беспомощный и открытый.       Он медленно, почти лениво провёл пальцами по ключицам, зная, что этого будет недостаточно, зная, что Чимину нужно больше.       — Господин, — голос Чимина стал чуть громче, в нём слышалась искренняя мольба, — Я нуждаюсь в прикосновениях... везде.       Намджун провёл пальцами по линии, разделяющей его грудные мышцы на две половины, но не дальше, зная, что каждое промедление будет лишь сильнее разжигать жар в теле его мальчика.       — Почему, малыш? Ты стесняешься своего Господина? — обманчиво мягко поинтересовался он, приподняв бровь, наслаждаясь каждой секундой этого момента.       — Нет, я не стесняюсь... — Чимин слабо покачал головой. Он жалобно хныкнул, сжимая пальцы в кулачки, глаза его были прикрыты, но веки дрожали, выдавая напряжение. — Просто это слишком стыдно произнести вслух…       Намджун протянул руку и взял его за подбородок, вынуждая сабмиссива поднять на него взгляд.       — А если я прикажу тебе это сделать? — в голосе зазвучала сталь. — Прикажу тебе честно говорить о своих желаниях?       Чимин всхлипнул, зажмурившись, безуспешно пытаясь свести бёдра вместе, стараясь хоть как-то утолить разгорающееся в теле желание. Он знал, что у него нет выбора. Намджун не позволит ему скрыться, не позволит спрятать свою нужду. Господин всегда добивался своего.       Намджун не спешил удовлетворить его просьбу. То, что он спрашивал об этом, совсем не значило, что он задаёт вопрос для того, чтобы сразу дать сабмиссиву то, что тот озвучит. Он видел, как Чимин дрожит, как пальцы на его ногах судорожно поджимаются, как рваное дыхание вырывается сквозь приоткрытые губы.       В этом был свой особый кайф – тянуть момент, видеть, как желание разъедает человека изнутри, превращая в дрожащий, не соображающий комок потребности.       — Слишком стыдно, да? — Намджун с нажимом провёл большим пальцем по нижней губе Чимина, легко надавливая, заставляя того разомкнуть губы шире. — А мне кажется, тебе нравится это чувство.       Чимин застонал, вываливая навстречу пальцу язык. Будто это уже превращается у него в безусловный рефлекс. Мокрый палец ложится на скулу, и саб тянется к хозяйской руке, прижимаясь щекой к его ладони, едва удерживаясь от того, чтобы не развернуться и не прижаться снова к ней губами в благоговейном жесте.       Намджун прекрасно видел, как он трётся кожей о его пальцы, как сам тянется к прикосновениям, но не решается просить о большем.       — Господин… — голос Чимина дрогнул, словно он боролся с самим собой.       — Что, малыш? — Намджун наклонился ближе, проведя носом вдоль его шеи, вдыхая жаркий, сбивчивый запах желания. Приказывая. — Говори.       Чимин задрожал. Бёдра его сжались крепче, но Намджун знал, что это не поможет.       — Я… — он сглотнул, закрывая глаза. — Я хочу… хочу Ваши руки…       Намджун усмехнулся, понукая его продолжать говорить.       — Где именно?       Чимин зажмурился, кусая губу, но Намджун не собирался позволять ему спрятаться. Его пальцы скользнули вниз, медленно, лениво, проведя по его груди, едва коснувшись напряжённого живота, унизительно хлопнув по нему и насладившись видом дёрнувшегося от этого маленького члена, после чего тут же остановились.       — Говори, малыш. Или я просто оставлю тебя вот так.       Чимин застонал, дёрнувшись в оковах. Он был на грани. Тело горело, но ещё сильнее жгло желание Намджуна – его голос, его уверенность, его власть.       — Хорошо, я попытаюсь быть честным, Господин… — наконец выдохнул он, ломаясь под взглядом своего хозяина. — Пожалуйста… Пожалуйста, прикоснитесь к моему члену и низу живота. Я нуждаюсь в ваших прикосновениях в этих местах...       Уголки губ Намджуна дёрнулись вверх.       — Какой послушный мальчик, такой хороший. Но нет, милый, не сейчас.       И его руки, наконец, начали двигаться.       Намджун начинает сверху вниз, поглаживая своего неискушенного сабмиссива.       Господин нежно обводит грудь Чимина, его руки скользят по коже лёгкими давящими прикосновениями, от которых саб вздрагивает, а по его телу пробегают мурашки. Он прикрывает глаза, наслаждаясь наконец более полными ощущениями, его грудь поднимается в ожидании, а бёдра едва заметно дёргаются в лёгком нетерпении.       — Спасибо, господин, — Чимин эйфорично улыбается после похвалы.       — Ох, птенчик, твои соски такие чувствительные… Посмотри, как они встают, такие покрасневшие, они готовы испытать сегодня новые ощущения? Не стану скрывать, меня заводит их измученный вид.       — Да, господин… — хнычет Чимин, выгибая спину, пока его соски напрягаются, ещё сильнее твердея под пальцами. — Пожалуйста, прикасайтесь…       Намджун ухмыляется, убирая руки.       — О, зайка, теперь их касаться буду не я. Мои руки займутся кое-чем поважнее.       Чимин тут же заинтересованно открывает глаза, не помня даже, когда их закрыл, чтобы более полно прочувствовать скупые касания доминанта, но взгляд его затуманен.       — О-о, господин… — он ёрзает, не в силах усидеть на месте, из-за того, что его тело жаждет новых ощущений. — Каким делом?..       Намджун медленно поднимает со столика рядом, с разложенными на нём девайсами для сегодняшней игры, зажимы для сосков за соединяющую их цепочку и демонстративно покачивает ими перед лицом Чимина.       — Ты знаешь, что это?       Глаза сабмиссива расширяются от удивления, дыхание сбивается.       — Д-да, знаю, господин…       — Ты хочешь, чтобы я использовал это на тебе? — его голос мягок, но в нём слышится скрытая улыбка, за которой чувствуется контроль и уверенность.       — Вы будете использовать это?.. — голос Чимина дрожит, и он слегка кусает губу.       — Только если это не окажется для тебя слишком, — спокойно отвечает Намджун, скользя ногтями по его бокам. — Я выставлю минимальное давление, пока ты не привыкнешь.       — Нет, нет… — Чимин неожиданно отвечает твёрже, чем ожидал сам от себя, и глубже вжимается в кресло, словно проверяя свои ощущения, полностью игнорируя появляющиеся жгучие красные полосы на своей коже. — Я готов. Я хочу чувствовать боль.       Намджун одобрительно хмыкает.       — Начнём со слабого, а там посмотрим, детка. Ты всегда такой требовательный.       — Хор-р-рошо… — Чимин закрывает глаза, предвкушение смешивается с лёгким страхом, заставляя его едва заметно дрожать.       Всё время, находясь под своим доминантом, непроизвольно дрожать.       Намджун осторожно закрепляет зажимы, проверяя давление, прежде чем ослабить их настолько, чтобы Чимин чувствовал только лёгкое, но стабильное сжатие.       — О-охх… — Чимин вскрикивает, когда первый зажим занимает своё законное место.       Это не так, как он себе представлял.       В фильмах люди воспринимают это как лёгкое приятное дополнение к сексу. Развлечение.       Но это оказывается совсем не оно.       Будто нерв протыкают насквозь, и ты чувствуешь, как он медленно пульсирует, сводя тебя с ума своим монотонным ритмом. На глаза набегают слёзы, которые он смаргивает, даже не замечая, когда на своём месте оказывается второй зажим. Зато замечает Намджун, когда горячие капли падают вниз: одна на грудь саба, а вторая прямо на его палец.       Чимин запрокидывает голову и бьётся затылком о кресло, хотя это и не приносит ему никакого облегчения. Намджуну кажется, что этому мальчику просто нравится разводить драму на пустом месте. Чимин ругается сквозь зубы, почему-то думая, что доминант его не поймёт, и сжимает пальцы в кулаки, из-за чего по его предплечьям проходит судорога.       Намджун в отместку щёлкает по одному из сосков пальцем, только усиливая его мучения, и удовлетворённо наблюдает за ответной реакцией. Резкая боль помогает Чимину перетерпеть и привыкнуть к постоянной, ноющей, ведь когда острая боль проходит — пульсирующая уже кажется привычной.       — Ощущения сильные… Даже при таком низком давлении, господин… — наконец, у саба получается найти своим ощущениям приемлемую форму в словах.       — Это хорошо, — отвечает Намджун, увлечённо скользя то кончиками пальцев, то ногтями по его рёбрам, проверяя чувствительность. — Они не должны отвлекать тебя от того, что будет происходить внизу.       Чимин сглатывает, чувствуя, как лёгкая боль превращается в приятное покалывание, пробегающее током вниз по животу, прямо по дорожкам, что расчертил на нём Намджун. Он едва заметно прикусывает губу и шепчет:       — Да, господин…       Чимин пытался привыкнуть к ощущению — к лёгкой, но настойчивой боли, к нарастающему жару внизу живота. К тому, как его тело прошивало волнами дрожи, потом такими же волнами расслабляя и каждый раз даруя микро-оргазм в ответ на прикосновения Господина.       Намджун снова берёт стул и ставит его прямо перед Чимином. Медленно, без лишней спешки, он усаживается, занимая позицию так близко, что Чимин может чувствовать его дыхание на своей коже. Его колени почти касаются бёдер сабмиссива, но он не торопится к нему прикасаться. Ему нравится наблюдать, как напряжение в теле Чимина нарастает.       — Как чувствуешь себя, малыш? — голос Намджуна был мягким, но в нём звучала та неизменная властность, от которой по спине Чимина от самого загривка потекла капля пота, раздражая.       Его кожа уже начинала покрываться тонкой влажной плёнкой, заставляя тело блестеть, привлекая взгляд доминанта красотой этого зрелища. Результатом своих стараний.       — Это… по-другому… — он сглотнул, приоткрывая глаза, в которых металось столько эмоций сразу – желание, податливость, жгучий стыд. — Но приятно.       Потому что нравится.       — Умничка, — Намджун наклонился ближе, обводя языком край его уха, наблюдая, как Чимин невольно выгибается навстречу. — Чувствую, ты готов к большему.       — Да… — голос Чимина дрожал, но уже не от страха, а от предвкушения.       Намджун ухмыльнулся, его ладонь медленно скользнула вниз, оглаживая напряжённые мышцы живота, наслаждаясь тем, как каждый новый сантиметр его прикосновений вызывал едва слышные, рваные всхлипы. Чимин перестал стесняться себя, перестал пытаться сдерживать эти сладкие звуки, что вырывались из его губ.       — Так мне нравится больше, — Намджун довольно цокнул языком, останавливаясь у той части, что жаждала его внимания больше всего. — Ты стал таким честным.       Чимин застонал, чуть приподнимая бёдра в поиске новых ощущений. Он больше не пытался скрыть, как сильно хотел этого, как его тело буквально тянулось к Намджуну.       — Я хочу… — Чимин слегка повернул голову, закрыв глаза. — Я хочу чувствовать всё, Господин… Пожалуйста…       — Хочешь больше боли или больше удовольствия, птенчик? — Намджун провёл ногтем по внутренней стороне его бедра, вызывая очередную волну мурашек на этом участке.       — О-ох… Я… — он замер, глубже вжимаясь в кресло, прежде чем сдавленно прошептать:       — И то, и другое…       Намджун зарычал низко и сдержанно, словно одобрял его выбор.       — Вот теперь ты говоришь правильные вещи.       Его рука двинулась дальше, наслаждаясь идеальным сеттингом, созданным им, чтобы рассказать своему юному неопытному сабмиссиву историю о нём же. Превращая первую сессию в опыт, который он уже не сможет забыть.       Намджун изначально выбрал такое положение для Чимина, чтобы не напугать в первый раз слишком откровенной позой. Чимин сейчас обнажён, да, но он просто сидит, как часто делает и в обычной жизни, кроме того, что он не может двигаться.       Изначально его желанием было избавить Чимина от переживаний повседневной жизни, научить включаться в экшен, отбрасывая внутренний диалог, который неотступно преследует его день за днём.       Но это у Чимина получилось ещё до этого, в той сцене, где он разделся, отключил все свои мысли, опустился на колени и пополз к нему, показывая, что волнуется, но доверяет Намджуну выбирать за него. Доверяет настолько, чтобы не прятать свои самые сокровенные желания, а наоборот исполнять их, делиться ими именно с ним.       Со своим доминантом.       И теперь Намджуну интересно, какую именно реакцию впоследствии вытянет из него ограничение подвижности. Уже явно видно, что не покорность, не расслабление, не то самое медитативное ощущение покоя.       Не имея возможности двигаться, Чимин не затихает, повинуясь его воле, нет — он начинает болтать.       Невозможность пошевелиться развязывает ему язык. И это то, чего Намджун действительно не ожидал. Он ожидал увидеть его покорность, может, сильное смущение, желание закрыться, спрятаться. Думал, что Чимин будет пытаться контролировать себя, бороться с тем, как тело выдаёт его чувства.       Но вместо этого Чимин заполняет пространство словами. И откровенно наслаждается его безраздельным вниманием, прекрасно зная, что теперь, когда Намджун заставил его принять это уязвимое положение, он не уйдёт. Не покинет его, не отлучится даже на минуту.       Из-за этого Намджун чувствует себя так, будто не Чимин в этой комнате тот, кто связан по рукам и ногам. И это… это чертовски интересно.       Намджун пристально наблюдает за ним, не без удовольствия фиксируя в голове каждую деталь этого изысканного шоу для него одного.       Грудь Чимина поднимается в учащённом ритме, вены проступают чуть сильнее, набухая, запястья рефлекторно пробуют натянуть ремни, сам саб неосознанно жмётся ближе к Намджуну, его тело ищет тепла, близости, похвалы и ласки. Но уставая, обмякает на кресле, и будто откровенно провоцирует его.       Подначивает его смотреть.       И не только смотреть. Чимин хочет всё его внимание чувствовать на себе безраздельно. В каждом взгляде, каждом вдохе, каждом слове. Именно поэтому сейчас что бы не захотел спросить Намджун — Чимин ответит, не задумываясь, лишь бы не лишить себя расположения своего господина.       Он не просто ждёт его прикосновений — он жаждет их. Но, не имея физической свободы, он пытается освободиться хотя бы в словах. Намджуну нравится это, нравится эта игра, где Чимин сопротивляется не из страха или стыда, а потому что его действительно возбуждает сам процесс подчинения.       Не только добровольного, но и процесс его демонстрации. Ему действительно нравится, когда Намджун на него давит. Когда решает за него. Когда вытягивает из него самое сокровенное.       Намджун в нём не ошибся. Он увидел это в нём ещё в самую первую их встречу.

Всё в этом парне кажется по-особенному завлекающим.

Его реакции кажутся мужчине очаровательными.

Некстати всплывают мысли о том, другом.

Как бы он выглядел, глядя снизу вверх?

Глотая стоны удовольствия?

Шипя от сладкой мучительной боли?

      Теперь он знает ответ на все эти вопросы.       Но алчного интереса первооткрывателя от этого в нём меньше не становится.       — Значит, когда твои руки скованы, твой рот становится свободнее, да, детка? — в голосе Намджуна звучит явное развлечение. Он проводит пальцами по линии ключиц сабмиссива, чувствуя, как тот вздрагивает от лёгкого прикосновения. — Ты такой разговорчивый, когда не можешь сопротивляться физически. Мне стоит связывать тебя почаще.       Чимин замирает на мгновение, прежде чем прикусить губу. Его глаза вспыхивают тёплым, чуть смущённым огнём.       — Может быть, господин… — его голос звучит мягко, почти невинно, но Намджун не обманывается, безошибочно вычисляет в нём вызов, декодирует его мгновенно, особенно видя, как эта маленькая игривая штучка показательно прикрывает глаза, шире раздвигая бёдра для него.       Он улыбается, удовлетворённый. О, ему определённо нравится эта игра.       Чимину начинает нравиться тоже. Особенно взгляд Намджуна.       Везде.       И чем больше он получает, тем больше ему хочется, чтобы Намджун смотрел.       — Из-за зажимов твой малыш снова полностью встал. Тебе так сильно нравятся они? — шёпотом спрашивает Намджун, едва касаясь губами его уха.       Малыш.       Ну за что он так с ним, а?       Стыд обжигает. Но, оказывается, Чимина он только сильнее возбуждает.       — Да, господин, — Чимин вздрагивает от звука его голоса, ощущая, как в теле разливается пьянящее тепло, делая его ещё более отчаянным, ещё более требовательным к удовольствию.       Зажимы уже не ощущаются чем-то лишним, чем-то слишком.       Они сильнее стимулируют соски, грудь становится чувствительнее, восприимчивее даже к изменению температуры воздуха, а прикосновения превращаются в пытку сладкого ожидания. Он не может не податься навстречу, но вместо ласки получает лишь новую волну терпкого нетерпения, от чего его член истерично дёргается, шлепая головкой о живот и размазывая по нему капли смазки.       — Пожалуйста… Мне нужно больше ваших прикосновений… — хнычет Чимин, его голос дрожит, бёдра едва заметно подрагивают.       И если бы у него было бы больше места для манёвра, он бы не смог усидеть на месте, постоянного извиваясь. Поэтому скованность движений больше не беспокоит его, вместо этого даруя ему свободу.       Намджун лениво щёлкает пальцами по его груди, наблюдая за каждой малейшей реакцией. Он знает, насколько чувствительным становится тело, когда его дразнят. Он наслаждается этим.       Намджун ещё немного играется с бедными натруженными сосками, щёлкая по зажатым в тисках комочкам пальцами.       Чимин в ответ пытается извернуться, чтобы избежать следующего унизительного щелчка, но не может даже хоть как-то закрыться, веселя этим своего доминанта.       — О, господин… — Чимин сдавленно всхлипывает, громко и чересчур жалобно хлюпая носом. Его глаза прикрыты, а на губах, вопреки его притворным жалобам, застыла блаженная улыбка. — Мне так хорошо... — выдыхает он, чувствуя, как каждое прикосновение заставляет его плавиться.       Тело уже не понимает, как реагировать на боль, когда она перестаёт приносить дискомфорт и вместо этого начинает усиливать возбуждение, открывая новые грани незнакомого ранее удовольствия.       — Да, крошка? Стоит ли мне потискать твой крошечный член или заставить тебя снова кончить только от сосков? — голос доминанта тёплый, бархатный, но в нём звучит нескрываемая насмешка.       Чимин вздрагивает, глухо всхлипывая. Возможности его не прельщают. Он знает, что выбирать всё равно будет не он.       Тем не менее, он не может не просить.       — О, пожалуйста… — уговаривает Чимин, по-детски чуть покачивая бёдрами в ожидании прикосновения к зоне между ними, в его глазах застыла мольба, склеивая некогда пушистые реснички в острые влажные треугольнички. — Мне так трудно вынести… и терпеть… Боже! Мне так трудно вынести давление зажимов и отсутствие прикосновений внизу живота...       Намджун одобрительно улыбается.       — Хорошо, малыш. Ты так хорошо просишь.       Он проводит кончиком указательного пальца по уже полностью вставшему члену, едва касаясь, и хмыкая, когда даже от этого он дёргается, тут же выпуская из себя прозрачную капельку.       Намджун почти невесомо обводит одну лишь головку пальцем. Сабмиссив задыхается, едва ли не стонет от этого почти невесомого движения.       — О… да… пожалуйста, господин… — его голос полон сладкой агонии. — Мне так нужна ваша помощь… Мне так нужно это сейчас…

— Начинай заново, Чимин.

Медленно, не сжимай руку на члене.

Подразни себя. — тихо прошептал Намджун,

его слова стали ласковым приказом,

голос был подобен нежной ловушке,

из которой не вырваться.

      — О, я точно знаю, что с этим делать, крошка.       В руках у Намджуна оказывается мягкая кисточка. Один вид её мягких ворсинок вызывает у саба прилив крови к совершенно определённым местам. Чимин чуть слышно хнычет, его грудь вздымается в ожидании, а взгляд глупо скрещен на кисточке в руках господина.       Он прикусывает губу, подавляя дрожь, разливающуюся по телу ритмичными волнами.       — Ты знаешь, для чего она, прелесть? — голос Намджуна ласковый.       Чимин теперь слишком хорошо знает, что когда голос у Господина ласковый, легко ему не будет. Чимин усвоил этот урок, он ведь способный ученик.       Но это же значит, что и скучно тоже?       — Кисточка для стимуляции, да? — Чимин сглатывает, его голос чуть срывается, когда ворсинки скользят под подбородком, а мурашки почему-то бегут от затылка вниз.       Глаза саба широко открыты — он не может оторваться от кисточки, будто загипнотизированный её движениями.       Эта штучка только кажется безобидной. Она дразнит и дразнит, проходясь по самой кромке чувствительности. И она никогда не дарует ему нужного облегчения, как того и хочет Намджун.       — Боишься? — Доминант медленно вращает кисточку между пальцами, давая Чимину время прочувствовать каждую секунду ожидания.       — Нет, не боюсь, — отвечает Чимин чуть твёрже, но выдает себя лёгкой дрожью ресниц. Глаза его теперь покорно прикрыты, но тело напрягается, предвкушая первое прикосновение к более чувствительным участкам. — Только немного взволнован.       — Как и должен быть, — усмехается Намджун, прежде чем провести кисточкой по его приоткрытым губам.

— Тебе не нужно ничего контролировать.

Делай то, что я тебе говорю, не заставляй меня ждать.

      Мягкие щекочущие движения постоянно вызывают мурашки, Чимин вздрагивает, а потом прерывисто вздыхает, когда кисточка проходит по шее, медленно скользит к груди. Ворсинки едва касаются сосков, но этого хватает, чтобы Чимин выгнулся в ответ, грудь непроизвольно дёрнулась вверх, а губы разомкнулись в бесшумном вздохе.       — О, господин… — голос дрожит, дыхание прерывается. — Это слишком для меня...       И теперь Чимин до конца понимает на самом деле, что именно для него значит невозможность двигаться.       — Мне остановиться, крошка? — Намджун наклоняется ближе, его дыхание касается кожи Чимина, но само по себе не приносит облегчения - лишь усиливает напряжение.       Она не означает ограничение или запрет.       Она даёт ему свободу.       Чимин зажмуривает глаза. Он осознаёт, что ограничение больше и правда не мешает ему.       Оно, наоборот, даёт новую свободу — свободу поддаваться ощущениям, позволить телу реагировать так, как оно хочет, без оглядки на себя. Дрожь пробегает по его позвоночнику, бёдра непроизвольно дёргаются и даже на ногах уже горят следы, где кожа на лодыжках начала стираться от его постоянных ёрзаний.       Не то, чтобы ему не нравилось чувствовать это.       — Нет... я хочу ещё, — дрожа отвечает саб, его голос едва слышен, но в нём звучит настойчивость. Он тает в этих ощущениях, его грудь вновь поднимается, предвкушая новые прикосновения.       Намджун улыбается.       Он уже заранее знает, что в будущем будет безмерно любить этот момент и всегда стараться довести до него Чимина — когда саб срывается, перестаёт сдерживать себя и честно озвучивает желания. Когда он отдаётся процессу полностью.       Ведь Чимин наконец-то принимает дарованную ему Намджуном свободу.       Свободу биться в путах столько, сколько нравится. Возможность выпустить из себя всё, пока сил окончательно не останется.       И поэтому, когда звучит вопрос, Чимин даже не сомневается, каким будет его ответ.       — Твой цвет? — мягко спрашивает доминант, на миг приостанавливая всё движения.       — Зелёный, господин, — выдыхает Чимин.       Его губы влажные, дыхание уже не сбито — постепенно становится ритмичным, по мере того, как саб нащупывает эту точку во взаимодействии, когда любое действие доминанта становится импульсом удовольствия, ударяющим не в пах, а в душу. В его голосе отныне слышится счастливая эйфоричная расслабленность.       — Мне очень хорошо сейчас...       — Умничка, — хвалит, не скупясь, Намджун, скользя кисточкой ниже, очерчивая мягкие линии по животу и бокам.       Движения становятся более игривыми, а кисточка вдруг предательски легко щекочет чувствительную кожу вокруг соблазнительной впадинки пупка.       — Боже… — Чимин вскрикивает, дёргаясь, будто пытаясь спрятаться от ощущений, но руки и оковы на ногах не дают. Он забывается и пробует их сдвинуть, но ремни удерживают, напоминая, кто здесь контролирует ситуацию.       Это ощущается так, будто кто-то гладит живот изнутри.       Намджун усмехается, вспоминая, как в комнате шибари за пару жалких минут подобное чуть не довело Чимина до полного распада.       — Я помню с прошлого раза об этом, — голос Намджуна становится чуть ниже, уходя в вибрирующий рокот, в нём звучит не скрываемое удовольствие. — Тебе понравилась щекотка. Помнишь, как ты возбудился? Ты и сам не ожидал этого от своего тела.       Чимин до боли прикусывает губу, но даже этим наслаждается.       В его глазах вспыхивает стыдливое, тёмное осознание. Он запомнил каждую секунду того, как Намджун едва не довёл его до потери контроля во время афтеркера, пока они нежно ласкались, но едва не соскользнули в похоть, ещё совсем друг друга не зная.       Чимин так старался выкинуть это из головы, разрешая вспоминать себе об этом лишь в минуты самого отчаянного желания.       — Да, господин... — его голос дрожит, полон зависимости и преданности. — Я помню.       Саб всхлипывает, закрывает глаза, но тело выдаёт всё за него — бёдра двигаются вперёд, крупно трясутся, руки напрягаются в путаных попытках найти опору, а пальцы на ногах давно уже сжаты в том положении, которое обычно принимают при оргазме.       Намджун думает о том, стоит ли однажды воспользоваться этим знанием, и связать его маленькие лапки именно в таком положении. И проверить, насколько быстрее он кончит, в сравнении с фиксацией в положении, обратном этому.       — Я обещал тебе, что попробую это снова.       Голос Намджуна — низкий, каким всегда бывает в возбужденном состоянии, уверенный, проникает в самую глубину, не боясь опуститься на самое дно его души, и даже оттуда найти на всё ответ.       Саб ощущает каждое движение кисточки на своей коже, как тонкие щекочущие прикосновения издевательски быстро и мимолётно пробегают по животу, по внутренней стороне бёдер. Из-за этого ему кажется, что каждый нерв на теле обострился до предела.       Намджун продолжает его щекотать, задевая живот, выемку пупка, внутренние стороны разведённых бёдер, смакуя каждую реакцию. Он внимательно наблюдает за Чимином, жадно ловит малейшее вздрагивание, каждый стон, каждый перехваченный между истеричными смешками вздох.       Это не просто игра для него. Это искусство. Это чистая, необузданная красота подчинения, воплощённая в дрожащем, готовом распасться под его руками теле.       — О, господин… — голос Чимина срывается на громкий ломающийся стон. Саб невольно пытается податься навстречу, но всё, что может сделать — лишь выгнуться сильнее, запрокидывая голову и выгибая спину колесом, подчиняясь ощущениям. — Это так нежно, я… я чувствую себя таким…       — Каким, малыш? — Намджун задерживает движение, дразня беспощаднее, заставляя его признаться.       — Таким чувствительным, — выдыхает Чимин, прерывисто из-за звуков, что сами покидают его не закрывающийся рот. — Мне нравится, когда вы так нежно касаетесь меня.       Его тело дрожит не переставая, он полностью открыт перед Намджуном, уязвим и зависим.       Мужчина пьяно улыбается, поглаживая кисточкой изнеженную, покрытую испариной кожу медленно, будто смакуя, как художник, завершающий свой шедевр. В его руках Чимин — воплощение совершенства, завораживающая картина послушания и желания.       — О, малыш, ты такой хороший мальчик… Самый лучший для меня, — в голосе Намджуна звучит искреннее удовольствие. — Так славно говоришь мне о том, что тебе нравится, так сладко просишь.       Его власть над Чимином абсолютна, но он не торопится. Он наслаждается каждым мгновением, каждым подрагиванием бёдер, каждым дрожащим вдохом.       Чимин прикусывает губу, пряча застенчивую улыбку. Он знает, что каждое слово, каждое движение делает его ещё более желанным в глазах Намджуна.

— Скажи мне. Давай, Чимини,

попроси разрешения. — мужчина будто бы наслаждался

каждым мгновением мучений своего саба.

— Ты ведь этого хочешь, не так ли?

Быть моим хорошим мальчиком?

      — Я… я пытаюсь быть хорошим сабмиссивом для вас, господин. — Признание даётся ему легко, естественно, как дыхание. — Мне важно слышать вашу похвалу. Мне… мне нужно это.       — Мой идеальный сабмиссив, самый лучший. — снова шепчет Намджун, не скупясь, с восхищением, с благоговением, как будто Чимин — нечто священное, что принадлежит только ему.       Тепло этих слов окутывает Чимина атомной волной. Не физической — в физическом эквиваленте это был бы оргазм. В настоящем же он внутренний, ментальный, плавящий любые мысли, начинающиеся со слова "Я".       — Только для Вас, господин… — тихо, почти молитвенно. — Мне так приятно быть для Вас идеальным сабмиссивом.       Чимин звучит тихо, но в его голосе столько преданности, что у Намджуна внутри что-то приятно сжимается. Он двигается неторопливо, наслаждаясь тем, как Чимин реагирует, как дрожит под ним, как его тело подчинилось, но всё ещё жаждет большего.       Намджун знает. Он чувствует, как Чимин растворяется в нём, как доверяет без остатка. Это больше, чем просто удовольствие. Это единение.       Это чистая, безграничная зависимость.       Даже если это звучит, как что-то слишком откровенно неправильное.