the utmost limit

***

[ — Как вы там сказали?

«Не постеснялся прийти к незнакомому мужчине»?

Я пришёл к тому мужчине, который пообещал мне это.

К мужчине, который не обещал подарить мне целый мир…

Но в отличие от тех, кто обещал… он это сделает. ]

      — Только для Вас, господин… — тихо, почти молитвенно. — Мне так приятно быть для Вас идеальным сабмиссивом.       Намджун знает. Он чувствует, как Чимин растворяется в нём, как доверяет без остатка. Это больше, чем просто удовольствие. Это единение.       Это чистая, безграничная зависимость.       Даже если это звучит, как что-то слишком откровенно неправильное.       — Ты заслужил это, — шепчет мужчина, оставляя лёгкие, словно дуновение ветра, почти невесомые прикосновения кисточки, от которых по коже вслед за ней разбегаются мурашки.       Кисточка опускается ниже, скользит по внутренней стороне бедра, сразу чуть выше, дразня, вызывая новый дрожащий вздох. Чимин выгибается, его тело само тянется за прикосновениями, ловит их, требует, как кислород, как воздух, как жизнь.       Намджун проводит кисточкой по внутренней части бедра, на очередном мазке задевая яички.       — Господин… — Чимин судорожно втягивает воздух, его голос срывается на полушёпот. Белки глаз лихорадочно мерцают под полуопущенными веками. — Больше… Пожалуйста, пожалуйста, не останавливайтесь...       Намджун улыбается, чувствуя, как трепет напряжения между ними только нарастает.       Он видит, как кожа Чимина покрывается крупными мурашками, как его тело реагирует на каждое движение, каждое прикосновение. Доминант ведёт кисточкой выше, по всей длине члена, внимательно отслеживая, в каком месте прикосновение станет для Чимина слишком чувствительным.       И находит его. Но не для того, чтобы на нём остановиться.       — О, господин, — тут же хнычет саб, когда мягкий ворс достигает нижнего края головки. Он ахает, несколько раз ударяясь затылком о кресло, но не травмируясь лишь благодаря мягкому упругому подголовнику, сделанному таким как раз из-за ярких реакций нижних, которые удаётся вытащить на нём доминантам. — Я чувствую себя таким... таким... Под вашим контролем, мой господин.       — Ты всегда под моим контролем, малыш, — Намджун убеждает его с абсолютной уверенностью, не оставляя даже места сомнениям. Хотя его забавляет, как быстро саб начинает путаться в словах и говорить несвязно всякие глупости.       Голос доминанта звучит как приговор, но в нём слышится нежность, которая заставляет сердце Чимина сжиматься.       Он проводит кисточкой близко-близко к паху, по самой чувствительной коже, наблюдая за тем, как Чимин неконтролируемо трясётся. Наслаждается каждым проявлением его зависимости, каждым выдохом, каждым дрожащим «пожалуйста» на губах.       Сколько раз за ночь можно заставить Чимина произнести это слово?       Это очень хочется проверить.       Глава наслаждается каждым сокращением его живота, каждым вздрагиванием члена, когда щетинки снова приближаются слишком близко, в миллиметрах, но так и не касаются.       — Хороший мальчик, — Намджун улыбается, проводя кисточкой ещё ниже. — Ты мой хороший мальчик.       Чимин знает это. Он чувствует это каждой клеточкой. И ничего в мире не делает его счастливее.       — Ты плачешь, крошка? — Намджун умиляется, и для саба его нежные слова звучат почти насмешливо.       Уже плачет.       Как это мило.       — Я... даже не заметил, — едва слышно признаётся Чимин, тихонько всхлипывая, будто пытаясь это скрыть.       Будто думая, что если будет делать это достаточно тихо, мужчина не заметит его слёз. И его за них не осудит.       За что судить?       Он перед ним — как шедевр в картинной галерее коллекционера.       Слишком прекрасный, чтобы делиться им с другими. Слишком его, чтобы позволить кому-то увидеть.       Даже мельком. Даже случайно. Даже на долю секунды.       Губы приоткрыты от удовольствия, глаза затуманены слезами, дыхание безнадёжно сбито. Чимин плачет. Тихо, беззвучно, но слёзы текут непрерывно, оставляя влажные дорожки на скулах. Он сам не замечает, когда начинает дрожать, когда чувства догоняют его, когда что-то внутри него ломается, уступая тяжести эмоций.       Он не должен так чувствовать.       Но он знает, что Намджун его не осудит. Иначе не смотрел бы на него так.       Он даже не может сам стереть влагу со своего лица, не может её скрыть. Его тело дрожит под прикосновением кисточки, эта едва ощутимая ласка, слишком сладкая в первые минуты, теперь, превращаясь в пытку, разливается по коже пылающим стыдливым жаром.       — Ну же, крошка, — шепчет Намджун ему на ушко, сжимая кисточку в кулаке, давая небольшую передышку в награду за старания.       До тех пор, пока Чимин с ним говорит.       — Просто... от ваших прикосновений, господин... от вашего внимания ко мне... — голос Чимина срывается на слабый всхлип. Такой сладкий, что Намджун хочет его забрать. Впитать кожей. Почувствовать чем-то большим, чем просто органами чувств. Ведь их для этого не хватает. — Я чувствую такой восторг, что не могу сдержаться. Это такой кайф, что я не могу не плакать...       Намджун горячо, удовлетворённо выдыхает прямо в его ухо, из-за чего Чимин превращается в одну большую мурашку.       Он отодвигается, вальяжно укладывая руку на спинку кресла и нависая, чтобы смотреть сабу прямо в глаза, когда начинает говорить.       — Никогда не стесняйся плакать передо мной, слышишь? — Чимину приходится робко кивнуть, когда доминант тормозит, очевидно, ожидая от него ответа.       Чимин не может обещать. Даже сам не знает, не может обещать не стесняться... или того, что будет плакать.       Значит ли это, что он будет плакать сегодня ещё?       — Будет лучше, если ты поплачешь здесь, со мной, чем не выдержишь и сорвёшься где-то там, где меня не будет, чтобы тебя вернуть. Лучше ты выпустишь эмоции здесь, пока мы вместе, чем будешь сдерживаться где-то там, в обычной жизни, пока это всё не догонит тебя, ломая и взрываясь. Поэтому...       Намджун останавливается, поглаживая волосы сабмиссива, пока тот не понимает, что глаза ему открыть придётся, хочет он того или нет. Даже если из-за этого с ресниц срывается сразу несколько новых капель, стекая по щекам на шею.       Особенно из-за этого.       Чимин знает, что из-за этого. Видит по его взгляду.       — Плачь для меня, Чимин. Потому что это именно то, чего я хочу.       Ведь он пожирает.       Вторая рука мужчины ложится на влажную шею сабмиссива, большим пальцем приподнимая подбородок. Ведь так влага на щеках красивее блестит на свету.       Ведь так её можно собрать с кожи губами.       Поглощая выдохи. Перекрывая вдохи. Целуя так, что саб больше не понимает, в какую секунду на своих губах почувствует мягкие губы, а когда — острые, беспощадные зубы.       Чимин не должен позволять себе тонуть в этом тепле, в этой заботе, в этом внимании, которое Намджун даёт ему. Потому что, если он позволит себе поверить в это, если примет это как истину, то уже не сможет жить без этого.       Без него.       Но ведь он уже не может, правда?       Эта мысль пронзает его, и Чимин всхлипывает, зажмуриваясь, словно пытаясь удержать себя, не дать слезам выйти наружу. Бесполезно. Ему так хорошо рядом с ним, так невыносимо хорошо, что это становится мучением. Намджун — его покой и его буря, его свобода и его плен. Он даёт ему всё, а вместе с этим лишает возможности существовать без него.       И Чимин ненавидит это.       И Чимин обожает это.       Намджун улыбается, словно зачарованный этим зрелищем. Он упивается им, наслаждается каждой дрожью, каждым вздохом, каждой слезой, что скатывается по разгорячённой коже.       — Плачь, малыш, — голос Намджуна глубокий, властный, но в нём слышится нежность, почти благоговение. — Выпусти это. Ты можешь быть громким сейчас. Хочу слышать, как тебе хорошо.       Чимин слабо всхлипывает. Будто бы этот приказ открывает в нём плотину, ту, которой не знал, что она в нём есть, даже не подозревал. А она, оказывается, его тяготила. И теперь её нет.       Теперь слёзы льются свободно, и вместе с ними приходит освобождение.       Его тело напряжено, но не от страха — от сладкого подчинения, от осознания, что каждое его движение контролируется. Он чувствует, как эмоции выходят наружу, ему так хорошо... и он не хочет стесняться их.       Он плачет, потому что не может выбрать.       Потому что его сердце уже выбрало, но разум ещё сопротивляется. Потому что это счастье — слишком великое, слишком болезненное, оно сжимает его изнутри, рвёт на части, превращает в нечто хрупкое, беззащитное, полностью подвластное этому человеку.       "Как так вышло?" — думает он, натягивая крепления руками, не в силах даже уцепиться за что-то — за что угодно, что могло бы вернуть ему равновесие.       Но равновесие давно потеряно.       — Чего ещё ты хочешь? — низкий, почти ленивый голос Намджуна скользит по его коже, обволакивая, точь-в-точь как та кисточка, с тем же самым эффектом. Неизбежно пробуждая в теле дрожь. Каждый чёртов раз.       Почему это так прекрасно и так страшно одновременно?       Чимин чувствует, как его тело становится всё более податливым, как разум растворяется в этом сладком дурмане. Он хочет, чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы эти прикосновения, этот голос, этот человек — оставались с ним всегда.       Но он знает, что это невозможно.       И от этого ему становится ещё больнее.       — Чтобы... не останавливались... — Чимин едва слышно в этом признаётся, голос дрожит, грудь вздымается в нетерпении. — Ч-что ещё я могу почувствовать?       "Никогда" остаётся несказанным.       Слёзы не останавливаются, и он знает, что Намджун видит их. Чувствует, как тёплая ладонь касается его лица, стирая влагу с кожи, но это ничего не меняет. Он плачет не потому что ему плохо. Он плачет потому что ему слишком хорошо.       Потому что это чувство — больше, чем он сам. Потому что в этот момент он понимает: пути назад нет.       — Всё, что я пожелаю, — с усмешкой отвечает доминант и, не дожидаясь, медленно проводит кисточкой по головке его всё ещё болезненно стоящего члена.       Намджун приберёг это неспроста.       Чимин взвизгивает, когда дразнящая ласка становится слишком чувствительной.       Он вскрикивает, его бёдра невольно подаются вперёд, но он не может двигаться — связан крепкими путами Намджуновой власти. Он так чувствителен, так открыт перед ним.       И, дёргаясь, пытаясь увести бёдра от слишком интенсивной ласки, Чимин ещё какое-то время непроизвольно сопротивляется этому, не в силах совладать со своим телом и с ним же договориться, делая этим только хуже.       До тех пор, пока не понимает, что кисточка будет неизбежно следовать за головкой до тех пор, пока доминант не наиграется. Пока он не получит то, что хочет.       Только тогда Чимин останавливает эти бесполезные дёрганья и замирает всем телом. И вместо этого...       Он начинает рыдать.       Навзрыд, громко, опустив голову так, что подбородком касается груди. Невидящим взглядом смотря на пульсирующую дырочку на вершинке, по которой несколько раз в разные стороны проводят щетинки, раздражая слишком нежное местечко. Так, что Намджуну приходится присесть перед ним на корточки, чтобы хотя бы видеть, как крупные капли орошают собой пол, падая аккурат между его широко разведённых бёдер.       И глава улыбается, видя, как Чимин полностью отдаётся ему. Он знает, что этот момент — их обоих. И он наслаждается им, как самым дорогим сокровищем.       — Хороший мальчик, — он повторяет это снова, словно закрепляя своё право на него. Его руки нежно скользят по бёдрам сабмиссива вверх, на пути вниз царапая кожу ногтями. — Ты мой.       И Чимин знает, что это правда.       Он всегда был его.       И всегда будет.       — Господин... — хнычет он.       И тут же слышит в ответ насмешливое:       — Что такое, крошка?       И Чимин вздыхает, понимая, что сказать придётся. И если он хочет получить то, о чём просит, смотреть в глаза тоже придётся.       — Т-там так чувствительно... — Его губы дрожат, дыхание сбивается, грудь тяжело вздымается. — Пожалуйста, ещё раз...       Намджун замирает, наблюдая за ним.       Его взгляд — холодный, аналитический. Он знает, что Чимин сейчас на грани, что каждое прикосновение кисточки — это не просто физическое ощущение, а целая буря эмоций, смесь удовольствия и подчинения. Это то, что делает их динамику такой мощной: не просто контроль, а глубокое понимание того, как психика сабмиссива реагирует на каждое действие.       И огромное желание играть с этим знанием так, чтобы получить необходимый эффект.       Тогда доминант снова подхватывает в руку девайс, хмыкая, когда видит написанную на лице саба слишком яркую реакцию на него.       — Ты уверен, что выдержишь это? — Намджун ведёт кисточкой теперь медленнее, прямо поверх, а затем сразу вокруг, чередуя кончик с плоскостью кисти, наблюдая, как Чимин буквально тает от прикосновения.       Уже не убегает от него, а сам ищет. Сам подставляется, почти не глядя, почти инстинктивно.       Так красиво.       Переломный момент прошёл.       Прошло смущение. Внутренний барьер разбит вдребезги. Дальше только принимать. Дальше только желать большего.       Он знает, что мальчик сейчас находится в состоянии, когда его разум отключается, оставляя только инстинкты и потребность в одобрении.       Он смотрит на своего сабмиссива, и в уголках его губ играет едва заметная, почти насмешливая ухмылка. Начинается его любимая часть.       Это как кино. Как музыка. Как управление автомобилем на большой скорости — знаешь, что опасно, но тормозить уже не хочешь. В голове только один вопрос: впишешься в следующий поворот или нет.       И даже зная исход — от этого пьянящего чувства уже не откажешься. Ведь знание освобождает.       И только побуждает к действию.       Чимину лучше не знать, что он за человек.       Он настоящий адреналиновый наркоман. Только выбирает он не дозу, не опасный спорт, и даже не самоповреждение. Зачем, когда можно ломать других? И наслаждаться, глядя на то, как они ломаются.       Как ломаются каждый раз, но всё равно приходят обратно.       Потому что они тоже зависимы.       И Чимин таким станет. Это лишь вопрос времени.       Он проводит мягкой кисточкой по чувствительной коже — легко, почти невесомо, наблюдая, как тот вздрагивает, как затаивает дыхание, как по его телу пробегает дрожь. Это завораживает.       Каждый раз завораживает.       И с каждым разом становится мало. Нужно больше.       Выжимать. Выжимать всё до последнего. До тех пор, пока ничего не останется.       Страсть всегда про жадность. А Намджун знает о страсти всё. Всё то, чего не знает Чимин. Оттого лишь интереснее ему это показать. Не рассказать, не объяснить, не привести яркий наглядный пример.       Нет, — заставить почувствовать. На себе.       Дать ему возможность узнать самому, что бывает не только нежно, стыдно, больно или скучно. Что удовольствие имеет множество граней. И каждую можно попробовать, чтобы найти то, на что душа сильнее всего откликается.       Главное — искать вместе с ним.       Намджун жаден. Ведь в нём слишком много страсти. Он полыхает. Настолько сильно, что Чимин может разглядеть огонь в его глазах, просто посмотрев в них чуть дольше секунды.       И он видит.       Жаль, что Чимина это не пугает.       Ведь он уже не сможет остановиться, когда станет слишком поздно. Когда станет слишком.       И каждое его слово это подтверждает.       — Я постараюсь выдержать для Вас, господин, — шепчет Чимин, его голос - смесь жалкой мольбы и собачьей преданности. — П-пожалуйста...       Намджун склоняет голову, изучая его, как произведение искусства, созданное только для него. Он мог бы остановиться, но не хочет.       Не тогда, когда Чимин так прекрасен в своей покорности.       И так очевиден в своей жажде.       — Мне кажется, или ты пытаешься заставить себя кончить? — вопрос звучит почти лениво, но в нём - стальная строгость.       Чимин всхлипывает. Его губы дрожат, он хочет солгать, сказать то, что, как ему кажется, господин хочет услышать. Но он не может.       — Я просто... Я пытаюсь быть идеальным для Вас, господин, — шепчет он, голос ломается на последних словах. — Я делаю то, что, как я надеюсь, Вам понравится...       — Нет, Чимини, — голос Намджуна становится ниже, твёрже. Именно этого он и боялся. Так не должно быть. Они не должны были стать такими. — Сегодня тебя контролирую я. Ты должен просто чувствовать. Не думать о том, чего хочу я. Только о том, чего хочешь ты.       Но они такими стали и едва ли в Намджуне есть силы это исправить. Не тогда, когда в нём слишком много эгоизма. Не тогда, когда он Чимина хочет присвоить себе. Не как человека. Как вещь.       Но не сегодня. Сегодня он лишь проведёт Чимина по самому краю. Он должен действовать постепенно. Он должен...       — Я говорил, что сегодня тебя контролирую я, а ты должен просто расслабиться и реагировать именно так, как хочешь того ты, а не я.       Что он должен? Кому?       Пауза.       Намджун ловит затуманенный взгляд саба, в котором смешаны покорность и отчаянная потребность.       Больше ничего не имеет значения. Кроме этого.       — Скажи мне правду. Ты хочешь кончить, Чимини?       — Да, господин, — Чимин не выдерживает, голос его полон напряжения, но он так доверительно признаётся ему, хлопая мокрыми ресничками в сторону своего доминанта, что очень трудно держаться и не дать ему то, чего он хочет, когда неискушённый саб так сладко просит. — Я очень хочу... Мне трудно сдерживаться...       Дом наслаждается этим моментом.       Наслаждается тем, как Чимин реагирует. Как собственное тело предаёт его, даже когда он хочет сопротивляться. Как теперь его предает уже даже его собственный разум, лишая фильтра между мыслями и словами, вылетающими из его рта.       Это не просто игра — это власть. Непринуждённая, мягкая, завуалированная в дразнящих движениях кисточки, но абсолютная.       Ему нравится испытывать Чимина, смотреть, сколько он выдержит, до какой грани можно довести его прежде, чем он сломается, прежде чем взмолится, прежде чем забудет обо всём, кроме Намджуна.       — Прошу, прошу, — добавляет он, его голос становится более жадным. — Разрешите мне... я хочу показать Вам, как сильно этого хочу.       Намджун улыбается. Он восхищается этой зависимостью, этим доверием, этим голодом.       — Ты обязательно кончишь... — обещает он, откладывая кисточку на столик, и смеётся, когда видит искреннюю радость и облегчение на лице своего глупенького саба. Тот даже поначалу тоже улыбается ему в ответ, думая, что доминант великодушно решил над ним сжалиться.       Может, он и прав. Ему стоило бы поступить именно так.       Если сломать свою игрушку, у тебя больше никогда не будет возможности поиграть с ней снова.       Жаль, что Намджун слишком любит играть. И не всегда знает, когда стоит остановиться.       — ...Но не сейчас. — припечатывает он, заканчивая фразу, и смеётся ещё громче, с удовольствием наблюдая за тем, как лицо саба поникает, губы вытягиваются в настоящей непритворной обиде, а щёки надуваются.       Всегда так сладко наблюдать, как у сабов один единственный маленький оргазм вызывает целую бурю эмоций. Всего несколько секунд удовольствия. Пару жалких струек спермы.       А они готовы плакать, обижаться и выпрашивать, лишь бы получить эти несколько секунд. Любой ценой. Готовы подставить любую часть тела под удар, любую дырку под пользование, только бы получить то, чего добровольно лишили себя сами, передав всю власть над собой в руки доминанта.       Как это жалко смотрится со стороны. И как же сильно это заводит.       — Хорошо, хорошо, я постараюсь... — голос Чимина едва слышен, почти теряется в тишине. Его глаза слегка прикрыты, ресницы дрожат от чувствительности. До этого каждое прикосновение кисточки ощущалось как электрический разряд по телу, как поток чистого наслаждения, которое невозможно ни спрятать, ни подавить. Как же будет ощущаться всё остальное? Сможет ли он это выдержать? — Тогда... Могу я попросить кое-что другое взамен?       Намджун ухмыляется, чуть склоняя голову набок, изучая его взглядом.       — Что, мой птенчик?       — Можно ли мне... быть ближе к Вам? — Чимин вздыхает, его голос тихий, но исполненный такой отчаянной искренности, что Намджун замирает на мгновение. — Если... Когда?.. Вы позволите мне кончить... я хочу, чтобы Вы были совсем рядом.       Что это будет: неопределённое, послушное "если" или всё же требовательное, выстраданное "когда"?       — Я недостаточно близко сейчас? — в голосе Намджуна ленивый, опасный оттенок, но его глаза не дают Чимину обмануться. Они никогда Чимина не обманывают.       В его глазах — живое удовольствие от происходящего.       И тогда сабмиссив наконец понимает — он хочет, чтобы Чимин просил.       И ему ничего не остаётся, кроме как озвучить свои желания. Пусть они и кажутся даже ему самому глупыми.       — Нет, Вы и так очень близко, — саб тяжело сглатывает, его взгляд всё ещё затуманен желанием. — Но я хочу быть ближе. Если мне будет позволено.       Всё это время, что они болтают, Намджун тратит на то, чтобы осмотреть член сабмиссива и убедиться, что ворс кисти не оставил никаких повреждений на нежной плоти. Даже через небольшую потёртость внутрь может проникнуть зараза. А им такого не надо.       Затем он проверяет руки Чимина, чуть массируя маленькие пальчики, чтобы восстановить кровоток и вернуть чувствительность. Даёт сабу выпить несколько крупных глоточков воды, но не слишком много, чтобы не перегрузить и без того стрессующий организм и, в тоже время, не допустить обезвоживания.       И только потом внимательно смотрит на вернувшего себе душевное равновесие саба, чтобы спросить:       — Чего ты хочешь?       И получить действительно неожиданный ответ.       — Мне бы хотелось обнять Вас, — он произносит это так, будто признаётся в чём-то запретном, постыдном. Дом не удерживает себя от умилённого смешка. — Я чувствую себя более комфортно и защищённо в Ваших тёплых объятиях.       Намджун на мгновение прикрывает глаза, пропитываясь этими словами, этой зависимостью, этим сладким подчинением.       — Ты хочешь, чтобы я снял рубашку?              Он буквально мог просить о чём угодно. Но выбрал просить о чём-то настолько простом, так откровенно нуждаясь в нём.       Ну и как ему такому отказать?       — Да. — Чимин не колеблется. Его дыхание становится прерывистым. — Я хочу видеть Ваше тело. Ощущать Вашу кожу. Это сделает меня счастливее.       Намджун ухмыляется, проводя пальцами по верхней пуговице своей рубашки. Ему нужно держать лицо. Даже когда хочется с доверившимся ему сабмиссивом сделать столько откровенно грязных вещей.       — Только рубашку, зайка. Для остального пока рано.       Чимин послушно кивает, его губы приоткрыты, дыхание горячее, обжигает даже собственные щёки на выдохе. Будто бы воздух вокруг, вне их пузыря, остыл, ещё больше контрастируя с тем, как сильно раскалилось тело Чимина.       — Хорошо... но, пожалуйста, снимите уже её.       Намджун усмехается.       Ему так сильно нравится Чимин.       Нравится его упрямство, его покорность, его удивительная способность смотреть на него так, будто он единственный человек в этом мире. Будто никто другой не имеет значения.       — Такой требовательный, малыш.       — Простите, если я слишком настойчив... — Чимин прикусывает губу, едва сдерживаясь. — Я просто очень хочу этого. Хочу почувствовать тепло Вашего тела... и... я надеюсь на разрешение получить близость с Вашей рукой... Когда Вы решите, что я заслужил это.       Намджун чувствует, как это разжигает в нём что-то глубокое, почти первобытное. Желание обладать, держать, контролировать. Желание делать Чимина своим снова и снова, напоминать ему, кому он принадлежит.       — Конечно, я потрогаю тебя, крошка, — голос Намджуна становится мягче, но в нём всё так же звучит властность. Снисходительность. — Кисточка уже так сильно раздразнила тебя там, внизу, да?       — О да... — Чимин судорожно вздыхает, его голос дрожит от смеси восхищения и желания. — Я... я уже так близок... Я надеюсь, что вы скоро позволите мне... — его голос становится низким, умоляющим, жадным. — Господин, пожалуйста...       Намджун ухмыляется, наклоняется ближе, позволяя Чимину почувствовать его дыхание на коже.       — Пока рано, солнышко, — его голос плавный, глубокий, пропитанный удовольствием. — Я хочу насладиться тобой сполна. Хочу слышать твои стоны.       Чимин слабо всхлипывает, прикрывает глаза, губы его дрожат.       Как долго ему придётся терпеть?       — Хорошо... как скажете... — он сдаётся, растворяется в его власти.       И тогда Намджун расстёгивает все пуговицы на рубашке. Одна за одной, не делая ненужных пауз.       Тихое шуршание побуждает сабмиссива любопытно приоткрыть ресницы, тут же широко распахивая глаза.       Намджун раздевается. Для него.       Ткань медленно соскальзывает с плеч, обнажая кожу, которая кажется почти сияющей в полумраке комнаты.       Намджун так сильно хотел его, так сильно сдерживался, что ни голос, ни действия не выдавали в нём этого напряжения. Только тонкая плёнка пота на гладкой коже.       Чимин замирает.       Его взгляд прикован к обнажённой груди Намджуна, к рельефу мышц, которые он раньше мог только угадывать сквозь ткань. Он чувствовал раньше их лишь мельком, чувствовал их тепло, когда Намджун прижимался к его спине в комнате шибари, но сейчас… сейчас это совсем другое. Это реальность, которая превосходит все его фантазии.       Но есть то, что сразу привлекает его внимание. Кожа Намджуна не чистая и ровная, как следовало бы ожидать. На его коже что-то, очень сильно напоминающее следы от...       — Не смей спрашивать. — сразу обрывает его мысли Дом раздражённо, прекрасно зная, на что смотрит его саб и что сейчас волнует его больше всего, увидев, как тот уже раскрывает в любопытстве свой рот. — Задашь вопрос и я остановлю сессию.       Рот Чимина впервые захлопывается именно в страхе. Кто сделал это с ним?       Намджун никогда раньше не был так груб. Никогда раньше не говорил с ним так...       Неужели Чимину не следовало его об этом просить?       Но он ведь не знал.       Он не мог знать, что Намджун никогда не раздевается перед сабами. Никогда, если сабы могут его видеть. В комнате шибари у Чимина были завязаны глаза. И пусть теперь Намджун сделал это, показал ему то, что никому раньше не позволял увидеть, он сделал это лишь потому, что ни в чём не может Чимину отказать, когда он искренне просит.       Проще сделать, чем объяснять причины почему не. Но и обсуждать это Намджун не намерен. Не готов.       Всё ещё стыдно. Всё ещё болит.       Намджун изучает его тяжёлым взглядом, медленно проводя пальцами по своему обнажённому торсу. Его пальцы намеренно скользят по следам, надавливая, слишком хорошо зная, где находится каждый, будто бросая сабмиссиву немой вызов.       Чимин не отводит свой взгляд, но понимает, чего от него хотят и без слов — смотрит только выше груди, на шею и лицо, и старается не опускаться взглядом на широкую грудь, хотя очень хочется.       — Чего ты хочешь? — голос звучит как обжигающий шёпот, полный скрытой угрозы.       Чимин вздрагивает, но не отводит глаз с чужих расширенных зрачков. Они оба сейчас как два наркомана.       Выбирает безопасный вариант. Всё ещё позволено просить? Или это ловушка?       Он больше не может разгадать Намджуна. Не может предугадать его дальнейших действий, и это его чертовски пугает.       Ему хочется обратно мягкого, нежного мужчину, который всегда спрашивал, готов ли Чимин двигаться дальше, не слишком ли это для него и заботился только о его благополучии.       — Мне бы хотелось... обнять Вас.       Голос дрожит, но не от страха — от невозможности сдержать желание. Скрыть разъедающий уголки губ едкий страх.       Но Чимин не может быть эгоистом.       Не может позволить этому глупому иррациональному страху не дать ему узнать настоящего Ким Намджуна. Таким, каким на самом деле является глава второго открытого в городе БДСМ-клуба и первого по величине.       Ведь этот Намджун ему тоже нравится. Даже когда он вызывает в нём столько самых разных опасений.       Намджун внезапно хватает его за подбородок, заставляя встретиться взглядом.       Сабмиссив пугается и трепещет, когда его лицо задирают вверх до болезненного натяжения в мышцах шеи.       — Ты действительно думаешь, что заслужил это? — его пальцы сжимают лицо до ноющей боли и впиваются в челюсть Чимина, оставляя красные отметины.       — Н-нет... но... Нет? — саб слишком сбит с толку, чтобы ответить что-то связное.       Ведь это тот самый момент, когда из взгляда, слов и прикосновений Намджуна уходит вся нежность.       И Чимин не уверен, что готов с ней распрощаться. Но и сделать с этим ничего не может.       — Молчи.       Молчи? Но почему...       Разве Чимин был для него слишком плохим сабмиссивом?       Намджун берёт со столика лубрикант.       Движения резкие, слишком поспешные. Ломают его образ терпеливого и великодушного Доминанта, оставляя от него лишь хрупкий рассыпающийся фасад. Капли прозрачной жидкости стекают по его пальцам, когда он слишком сильно сжимает в ладони бутыль.       Чимин замирает, его дыхание рвётся наружу, но он старается его задержать, чтобы не вывести мужчину из себя ещё сильнее. Ведь это уже не "его мужчина", как он слишком уж быстро привык называть его в своих мыслях. Этого мужчину перед собой Чимин совсем не знает.       Его взгляд отчаянно прикован к руке Намджуна, которая выливает лубрикант на и так истекающий естественной смазкой член просто чтобы полюбоваться тем, как Чимин шипит и извивается, не в силах отодвинуться от холодной жидкости.       — О, господин... — пронзительно выдыхает он, едва сдерживая новую волну эмоций, когда холод смазки остужает горячую кожу, но не приносит облегчения. — Наконец-то...       Намджун улыбается, благоговейно наблюдая за ним.       — Ты так долго этого ждал, да?       Чимин только кивает, не в силах даже говорить.

Член Чимина правда ведь не был крошечным.

Он был вполне пропорционален телу Чимина.

Но всё же, коснись его Господин своей рукой,

в ней он, наверное, скрылся бы полностью.

      И именно это он и делает — размеренно, осторожно трогает его плоть, которая едва выглядывает головкой из широкой ладони.       Этот вид разливает ебаную лаву по венам вниз, к центру его собственного возбуждения.       Вид маленького, нежного члена в его широкой грубой ладони. Заставляет его хотеть сделать с ним плохие вещи, болезненные вещи.       — Тогда наслаждайся, малыш. У нас ещё много времени.       Намджун издевательски нежно касается пальцами чувствительной кожи, едва ощутимо, почти дразняще.       Чимин судорожно втягивает воздух, его спина выгибается в ответ на прикосновение, губы дрожат от безмолвного стона.              — О, господин… — Чимин едва слышно всхлипывает, его веки подрагивают, ресницы вздрагивают от напряжения. — Наконец-то… ваши пальцы…       Тогда доминант дует на головку и одновременно защипывает меж пальцев кожу на выступающем набухшем ребре члена, упиваясь тем, как саб давится визгом даже от такого короткого щипка.       Если бы мог, Намджун использовал бы на нём прищепки. Но тогда Чимин точно отключится.       А этого им сейчас не нужно.       Его ладонь начинает методичные движения, слишком жёсткие, почти болезненные. Чимин стонет, выгибаясь, запрокидывая голову, но Намджун тут же останавливается, сжимая головку до побеления костяшек.       — Смотри на меня.       Чимин захлёбывается воздухом, его зрачки расширены от взрывной смеси боли и возбуждения. Он видит, как грудь Намджуна поднимается в такт его, такому же как у саба, тяжёлому дыханию, как неровные бугры напрягаются на мускулах, когда он двигается.       — Вам... Вам больно? — вырывается у него против воли.       Намджун замирает. Его вымазанные в смазке пальцы впиваются в кожу на бедре Чимина, оставляя синяки.       — Я предупреждал.       Чимин пугается.       Хочет отшатнуться, но он не может. Может только закрывать глаза, будто не видя того, что пугает... Того, кто пугает, сердце перестанет так сильно стучать о рёбра. Ему всё равно придётся открыть глаза по приказу. А потом он всё равно ослушается и их закроет.       Потому что выдержать такое невозможно.       — Ты получишь прикосновения. Но только те, которые я посчитаю нужными для тебя.       Намджун резко возвращает стул к креслу, одной рукой находя уже не приносящие сабмиссиву никакой боли зажимы на сосках, другой — грубо обхватывает его член.       Он уже давно заметил, что Чимин перестал их чувствовать. А значит, смысла держать их на нём больше нет. Опыт подсказывает, что неискушённым сабам не следует оставлять прищепки дольше десяти минут. Более длительные периоды сдавливания могут вызвать повреждение нервов.       Удивительно, что он всё ещё может помнить хотя бы об этом.       Не навредить, когда слишком сильно хочется сделать другому человеку больно, действительно сложно.       Намджун медленно проводит пальцами по металлическим зажимам, заставляя Чимина затаить дыхание. Кожа под ними бледная, почти белая от недостатка кровообращения, с яркими красными полосами по краям.       — Ты даже не чувствуешь их сейчас, да? — Намджун щёлкает по одному из зажимов, наблюдая, как Чимин лишь слабо вздрагивает, реагируя больше от страха, что это причинит ему боль, чем от самой боли, и удивляется, когда её не следует.       — Н-нет, Господин... — голос саба хриплый, прерывистый.       Прищепки также отключают реакции нервных рецепторов кожи, поэтому через несколько минут возникает онемение, и ощущение боли снижается и становится терпимым. А как только ощущение боли спадает, оставлять зажимы дальше не имеет смысла — эффект от них будет достаточно слабым.       — Жалко. — Намджун прикусывает губу, его пальцы обхватывают первый зажим, чуть оттягивая, будто Дом слишком задумался над тем, как задать сабу вопрос, точно зная, что не получит на него ответ. — Но знаешь, что самое интересное?       Он быстрым и точным движением открывает прищепку, снимая её и отбрасывая на столик для инструментов.       — А-АХ!       Громкий лязг заглушается удивлённым и болезненным криком саба.       Чимин выгибается дугой, как от удара током, его тело напрягается до дрожи. Кровь мгновенно приливает к зажатым тканям, и боль — острая, жгучая, почти невыносимая, разрывающая — пронзает его насквозь и растекается волнами от этого места по всему телу. Его сосок мгновенно набухает, наливается ярко-красным, становится пульсирующе-чувствительным, будто обожжённый.       — О-о-о, б-бля... ёб твою... — его голос срывается на визг, слёзы брызгают из глаз, смешиваясь со слюной на подрагивающем подбородке. Он судорожно хватает воздух, захлебывается, пальцы конвульсивно сжимаются, стирая запястья в фиксирующих манжетах в кровь.       Он спрашивал себя, будет ли он сегодня плакать ещё.       Кажется, это был глупый вопрос.       Намджун ухмыляется, намеренно медленно проводя пальцем по второму зажиму, наслаждаясь тем, как саб закатывает глаза и судорожно сглатывает в предвкушении боли.       — Н-нет... нет, п-пожалуйста... — Чимин лепечет, голос дрожит, как у испуганного ребёнка, но его жалкий член предательски пульсирует, наливаясь ещё сильнее после первого импульса боли, заставившего возбуждение схлынуть на несколько секунд, размягчая плоть, делая её ещё более крошечной, ещё более беззащитной.       Блять, этот саб действительно напрашивается на грубость.       Кто Намджуна сейчас осудит?       — Но мне всё равно придётся это снять, — мужчина нарочито удручённо вздыхает, притворяясь сожалеющим, хотя его пальцы не знают пощады, уже сжимая металл. — Ты ведь понимаешь, да? Больно будет в любом случае.       — Л-ладно... только д-дайте... с-секунду отдышаться... — Чимин задыхается, его живот судорожно подрагивает, а яйца плотно подтягиваются к телу, будто пытаясь защититься.       Такое соблазнительное зрелище. Власть над гениталиями пусть и сильно младшего, но всё равно — молодого мужчины, пробуждает в нём настоящую похоть. Особенно, не понаслышке зная, как много всего лица мужского пола связывают со своим естеством, его размером, формой, значением в жизни.       — Вот это уже лучше. — Вопреки своим мягким, поддерживающим словам, Намджун не ждёт.       И срывает его.       Щелчок. Резкий рывок.       На доли секунды все мышцы саба каменеют, пресс рефлекторно втягивается, а пальцы на ногах сводит судорогой.       А затем пульсация захватывает всё тело, ослепляя.       — А-А-А-АХ, БЛЯЯЯТЬ!       Чимин начинает биться в истерике, его тело дёргает в сильных скручивающих конвульсиях, как наэлектризованное. Живот спазмирует, а спина отрывается от кресла, но Намджун тут же грубо прижимает его ладонью к спинке, не давая пошевелиться, прижимая практически всем своим весом.        То, что начинается с дикого напряжения...       Потом превращается в предательское расслабление: боль переходит в жгучую волну, заставляя тело обмякнуть, но член на второй раз так и остаётся твёрдым, будто высеченным из камня, пульсируя от притока крови.       Слёзы текут ручьями, но бёдра подрагивают, толкаясь навстречу этой боли так же, как привыкли толкаться навстречу к удовольствию. Соски горят, раздражённые, воспалённые, но саб непроизвольно выгибает грудь вперед колесом, будто ища новых прикосновений.       Может, просто хочет, чтобы доминант его пожалел.       И Намджун не отказывает ему в этом.       В своей манере.       — Тише, солнышко, — он дышит ему в ухо, одновременно начиная медленно дрочить его измученный член, обводя большим пальцем багровую головку, и нажимая на дырочку уретры. — Ты же хотел моих прикосновений?       Чимин не может ответить.       Его дыхание сбито, грудь пылает, а член, несмотря на боль, такой твёрдый и горячий в руке Намджуна, что мужчина ничего не может поделать с желанием подразнить и унизить его ещё сильнее, акцентируя на этом внимание.       — Смотри, какой ты жадный мальчик, — Намджун насмехается, ускоряя движения. — Даже когда тебе больно, твоё тело всё равно хочет меня.       Его пальцы скользят по перевозбужденной головке, намеренно каждый раз задевая чувствительную уздечку. Чимин стонет, его бёдра непроизвольно толкаются навстречу. И доминанта это уже начинает раздражать, заставляя жалеть о том, что не добавил ему ещё и ремень поперёк живота, чтобы лишить его даже этой крохотной возможности изъявить свою волю.       Ведь он должен только принимать.       — Нет-нет, — Намджун тут же останавливается, сжимая основание члена. — Ты кончишь только тогда, когда я решу.       Намджун смеётся, проводя ногтем по воспалённому соску, заставляя саба взвыть и тут же закусить губу, чтобы не просить ещё, умоляя и унижая этим собственное достоинство, коего и так осталось критически мало.       Чимин хрипит, но его глаза блестят лихорадочным блеском, а губы растягиваются в безумной ухмылке между рыданиями.       Если Намджун надавит ещё совсем чуть-чуть, саб сломается и начнёт по-дурному смеяться, что с ним не делай.       Дом одновременно хочет и не хочет этого. Стоит ли ему ещё немного с ним поиграться? Просто чтобы узнать, насколько Чимина хватит.       Пока он держится на удивление долго для неопытного. Баловался с оттяжкой раньше? Или помогло удержание на грани во время их знаменательного телефонного разговора?       — П-пожалуйста...       — "Пожалуйста", что? — мужчина наклоняется, его губы почти касаются соска Чимина, не переставая наблюдать за его лицом.       Голос саба хрипит, будто уже не подчиняется сознанию. Будто в этом хрупком теле осталась только потребность чувствовать, только инстинкт — тянуться к Намджуну.       — Пожалуйста… не останавливайтесь… не останавливайтесь…       Так отчаянно…       Намджун чувствует, как от этих слов внутри него разливается тепло, как низ живота сжимается от алчного удовлетворения. Он добился именно этого — абсолютной зависимости. Чимин не просто хочет его прикосновений — он жаждет их, взывает к ним, теряя голову.       Он усмехается и, наконец, возобновляет движения — жёсткие, безжалостные, именно такие, какие сводят маленького Чимина в его руках с ума.       Именно такие, которые снова заставляют его болтать, желая этим привлечь внимание доминанта, будто он и так даёт ему недостаточно, надеясь таким образом что... Его разжалобить?       Намджун знает это.       Но, конечно, он на это ведётся. Не может не.       — Я так мечтал об этом моменте…       Мужчина замирает, ловя каждую интонацию, смакуя отчаянность, с которой Чимин произносит эти слова.       Саб тяжело сглатывает, грудь его вздымается быстро — он не в силах скрыть ни своих эмоций, ни слов, что так легко срываются с его губ. Глаза Чимина прикрыты, ресницы едва дрожат, дыхание сбивается, становится неравномерным, словно он пытается взять под контроль эмоции, но не может.       Может только судорожно пытаться собрать разбегающиеся мысли в кучу и из них собрать ещё хоть пару слов, которые на этот раз обеспечат ему то, что он хочет.       — Мечтал? — Намджун склоняет голову, скользя взглядом по приоткрытым губам, по чуть подрагивающей жилке на шее, по напряжённому изгибу узкой мальчишеской талии. В этом взгляде чётко читается удовлетворённое превосходство. Он уже знает ответ, но хочет услышать его. — Что ещё ты представлял, Чимини?       О нет, боже...       Только не это.       Саб тяжело сглатывает, его грудь вздымается быстро, слишком быстро, как будто его только что раскрыли, без предупреждения сорвав с него покровы защиты. В этот раз Намджун не давит на него, не вынуждает к ответу, но Чимин понимает, что промолчать не сможет.       — Я… — Он запинается, его лицо вспыхивает, но уже слишком поздно, чтобы что-то скрывать. Мысли просто выливаются наружу — без фильтра, без осознания того, что он вообще говорит. — Я мечтал о Вас, Господин… — Он выдыхает, его голос дрожит, выдавая глубину этих фантазий, их сокровенность.       Голос его теперь звучит приглушённо, почти срывается на выдохе. Он не боится признаться в этом, но в его тоне есть что-то болезненно-нежное, что-то такое, что не даёт Намджуну просто пропустить эти слова мимо ушей.       Намджун замирает.       Он ловит каждую интонацию, смакуя отчаянность, с которой Чимин произносит это признание. Оно звучит почти исповедально, почти священно, и он не спешит его перебивать, давая тому возможность выговориться.       Чимин на мгновение крепче зажмуривает глаза, словно пытается найти в себе смелость продолжить. Намджун ждёт. Он знает, что Чимин раскроется полностью, стоит лишь дать ему пространство и немного времени.       — О том, как Вы нежно касаетесь меня, ласкаете… — саб чувствует, как его тело предательски откликается на эти слова, как по коже пробегает едва заметная дрожь. Он не пытается её скрыть, потому что знает: от Намджуна ничего не утаить. — Как я лежу перед Вами… связанный, открытый, беззащитный…       Он запинается, переводя дыхание.       Слова, которые прежде существовали только в его мыслях, теперь впервые звучат вслух — и от этого становится ещё сложнее.       — Как вы позволяете мне почувствовать Ваши прикосновения, Ваше тепло…       Чимин с трудом дышит, ногти впиваются в сжатые в кулаки ладони, оставляя следы, будто это единственное, что держит его в реальности. Намджун знает, что это не так. Чимин держится за него.       Намджун тихо выдыхает, переводя сбитое дыхание. Пытаясь взять эмоции под контроль. Но отпустив дикого зверя с поводка лишь раз — обратно ты его уже не загонишь. Он ощущает, как что-то в нём переключается, как это признание проникает в самую глубину его сознания, опьяняет его, наполняет чем-то сладким и первобытным.       — Ты так сильно этого хотел, — его голос звучит почти гипнотическим шёпотом, но в нём слышится что-то большее, чем просто удовлетворение от их взаимодействия. — Ты так сильно хотел меня.       Чимин не отвечает. Он не может. Его тело дрожит, его разум уже не принадлежит ему. Он чувствует, как Намджун приближается, как его дыхание становится ближе, как его пальцы снова касаются его кожи.       — Ты мой, — Намджун произносит это с такой уверенностью, что Чимин не может ему не поверить. — Ты всегда был моим.       Чимин не спорит. Он просто чувствует, как его тело откликается на каждое прикосновение, как его разум растворяется в этом моменте.       — Пожалуйста… — его голос звучит как мольба, как последняя надежда. — Не останавливайтесь… Почему Вы остановились?       Намджун улыбается. Он знает, что это только начало. В его глазах читается удовлетворение — не просто от признания, но от того, что Чимин сам осознаёт, чего хочет.       От того, что он уже не может этого отрицать.       И это его первая ошибка.       Саб натужно сглатывает, а мужчина не отводит от двигающегося у него под кожей кадыка взгляда. Хочется укусить.       Намджуну хочется пустить кровь.       — Продолжай, прелесть. — побуждает он, хищно облизываясь.       — Как… после долгого ожидания… — голос саба становится ещё тише, слова растягиваются, будто он сам смакует их смысл. — Вы разрешаете мне… испытать оргазм с Вами…       Он закрывает глаза, когда воспоминания против воли накатывают на него.       — В комнате шибари Вы не дали мне этого, — Чимин говорит это почти виновато, будто Намджун запретил ему сомневаться в своих решениях, но в его тоне нет ни тени упрёка. — И я понимаю почему и согласен…       Он открывает глаза и смотрит на Намджуна.       — Потом мы говорили по телефону, и я кончил от вашего голоса.       Намджун усмехается, едва заметно, чтобы не сбить с мысли, но не комментирует. Чимин не даёт ему возможности вставить хоть слово, он словно захлёбывается своими мыслями, не в силах остановиться.       — Это было очень приятно… Но я не мог перестать думать о том, как сильно мне не хватало Вас рядом…       Саб чувствует, как грудь сдавливает от этих признаний. Они настолько честные, что ему почти стыдно. Но он не может остановиться.       — Как сильно я хотел почувствовать Вас…       Намджун пристально наблюдает за ним. Каждое слово, каждая эмоция в этом голосе — это его сладостный триумф. Это его победа.       — Как сильно я хотел того, чтобы это была Ваша рука на моём члене.       Чимин замирает, переводя дыхание, будто сам поражается собственной смелости. Он знает, что Намджун не осудит его. Он сам создал в нём эту жадность.       И вместе с этой мыслью к сабу наконец приходит осознание. Вот почему он продолжает:       — Поэтому не удивляйтесь тому, что я такой жадный…       Намджун цепко скользит взглядом по его телу, отмечая, как напряглись его мышцы, как дыхание стало ещё тяжелее, прерывистей.       Как же красив он в своём желании.       Был ли в этом мире где-то ещё один такой Пак Чимин, столь же упоительный и щедрый в своей покорности сабмиссив?       — Вы сами сделали меня таким.       Он смотрит на Намджуна, не отводя взгляда. В нём нет укоризны, только признательность и… жажда.       — И вы знаете это… Потому что сделали это намеренно.       Намджун медленно выдыхает, едва заметная улыбка трогает его губы.       Догадался.       — Ты прав, — его голос звучит тихо, но с такой уверенностью, что Чимин чувствует, как его тело невольно реагирует на каждое слово, будто ими к нему прикасаются. Так бережно. — Я сделал тебя таким.       Он наклоняется ближе, его дыхание горячее, почти обжигающее.       — И ты знаешь, что я не остановлюсь.       Сабмиссив закрывает глаза, позволяя этим словам осесть в его душе, наполняя её новым смыслом. Его тело дрожит от предвкушения.       Опять тот самый фриссон.       Он знает, что это неизбежно. Что они оба уже давно шли к этому моменту, даже если не осознавали этого.       — Как Вы там сказали? — Чимин прикусил губу, но всё же произнёс, будто выдыхая: — «Не постеснялся прийти к незнакомому мужчине»?       Намджун кивнул. Он всего лишь хотел подразнить. Не ожидал, что Чимин примет это так близко к сердцу.       Просчитался.       Ведь Чимин тоже запоминает всё, связанное с ним, до мелочей.       Он не просто запоминал каждое слово, связанное с Намджуном, он впитывал их, как губка, и теперь они жили в нём, пульсировали под кожей, заставляя его сердце биться чаще.       Намджун просчитался. Или, может, не просчитался, а просто не ожидал, что Чимин будет так… искренен.       Дразнить и выманивать признания проще, чем получать их отданными добровольно.       — Я пришёл к тому мужчине, который пообещал мне это. — Чимин задышал глубже, будто слова заставляли его задыхаться, тонуть.       И единственным его спасением было произнести их. Дать им свободу.       Дать её себе.       Намджун молчал, наблюдая, как его грудь поднимается и опускается, как напряжение в его теле становится почти осязаемым, как будто что-то в нём вот-вот взорвётся. И Намджун знал — он сам был причиной этого взрыва.       Это вызов. Прямой вызов доказать своему сабмиссиву то, что все слова, сказанные им ранее, не были пустыми обещаниями.       Доказать, что слово Доминанта нерушимо. Это — то, что делает его лидером, человеком, способным не только поставить другого человека на колени, но и забраться в его душу, перекроив там всё под себя.       — К мужчине, который не обещал подарить мне целый мир… — Чимин сделал паузу, его голос стал ещё тише, но от этого только увереннее, глубже, будто каждое слово было вырезано на самой нежной изнанке его души. — Но, в отличие от тех, кто обещал… он это сделает.       Чимин давит на него. На эго доминанта. Потому что он знает — Намджун никогда не говорит того, что не имеет в виду.       Он закрыл глаза на мгновение, будто внутренне проживая это осознание, а потом снова посмотрел на Намджуна. Его взгляд был таким прямым, таким открытым, что Намджун почувствовал, как что-то внутри него сжимается, будто предупреждая: это уже не игра. Это что-то большее.       Не только Намджун умел ставить Чимина в тупик.       Чимин умел это тоже.       В игру всегда играют двое.       — Он подарит мне новый мир… — саб продолжил, и его голос опустился на этот раз настолько, что сорвался на шёпот, вынуждая доминанта приблизиться против собственной воли ещё ближе, чтобы всё услышать.       Наверное, не только поэтому, ведь Намджун и без того отчётливо слышал каждое слово, каждую букву, каждый тихий судорожный вздох.       — Мир, где только он знает, кто я… Мир, где я могу быть любым… — Он сглотнул, едва не задыхаясь от собственной откровенности. — И мир, где я могу быть любим Вами…       Эти слова повисли в воздухе, как последний аккорд перед грозой, наполняя комнату почти электрическим напряжением. Намджун не сразу ответил. Он смотрел на Чимина долгим, оценивающим взглядом, изучая его, запоминая этот момент.       Чимин не отводил глаз, хотя ему больше всего на свете сейчас хотелось закрыться, спрятаться. Но он знал — Намджун не позволит. Потому что именно этого он и добивался.       И Чимин сам этого хотел.       Он замолчал — больше ему нечего было сказать, не в чем признаться, чтобы ещё больше обнажить свою душу, и без того распахнутую и вывернутую наизнанку. В его взгляде была безоговорочная смиренная покорность, губы влажные от частых движений языка по ним, раскрытые в немой мольбе.       Намджун медленно провёл кончиком пальца по ним, изучая это состояние — чистое, необузданное желание, этот оголённый нерв, протянутый между ними. Сдерживаясь, чтобы не погрузить меж ними свои пальцы, преодолевая невольное сопротивление. Убирая руку, потому что эти бесстыжие губы пытались сделать тоже самое, заманивая внутрь, пытаясь словить мягкими подушечками липкие от смазки пальцы, нисколько не брезгуя.       Он не отвечал сразу. Просто смотрел, изучал, давал Чимину прочувствовать тишину, наполненную смыслом. Позволял осознать всё, что он только что сказал.       Взять свои неосторожные слова назад.       Спасти себя от этого дикого зверя. Спасти себя от Ким Намджуна.       Но Чимин не понимал его намёков, не желал забирать слова назад, не желал спасения.       Чимин едва дышал. В этом взгляде он тонул, но не пытался выплыть. Напротив, жаждал утонуть глубже.       Намджун медленно опустил руку ниже, окольцовывая шею — не спеша, так, чтобы Чимин мог прочувствовать каждую секунду ожидания, каждый миллиметр приближающегося прикосновения. Когда его пальцы, наконец, коснулись кожи — прохладные, твёрдые, уверенные — Чимин вздрогнул, но не отстранился.       — Повтори.       Чимин моргнул, сбитый с толку.       — Что?       — Последние слова. Повтори их для меня.       Намджун не убрал руку, но и не двигался дальше. Он просто ждал.       Его рука на хрупкой шее будто выжигала на коже клеймо.       Чимин сглотнул. В его взгляде вспыхнуло понимание. Это испытание. Намджун хотел, чтобы он повторил это осознанно, не в потоке эмоций, а чётко, ясно, принимая свои слова.       Он закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами.       — Мир, где я могу быть любим Вами… — его голос дрожал, но это не была неуверенность. Это было слишком сильное чувство, почти болезненное.       Такое поспешное и такое правильное одновременно.       Тишина затянулась, и вдруг, Намджун засмеялся. Низко, глухо, с неподдельным удовлетворением. Его пальцы сжали подбородок Чимина, заставляя его открыть глаза и встретиться с ним взглядом.       — Ты ведь даже не осознаёшь, насколько сильно ты уже мой, правда? — его голос был мягким, но в нём звучала абсолютная власть.       Чимин дёрнулся, его губы приоткрылись, но он не знал, что ответить.       — Ты думаешь, что пришёл ко мне по своей воле, Чимини, — продолжил Намджун, наклоняясь ближе, так, что его дыхание касалось распахнутых губ сабмиссива, но не давало прикоснуться. — Но правда в том, что ты принадлежал мне ещё до того, как осознал это.       Чимин вздрогнул. Эти слова обожгли его, запали прямо в сердце, пульсировали где-то глубоко внутри.       Имел ли он ввиду, что с самого начала всё между ними должно было закончиться именно так?       Всё это изначально и ощущалось ими обоими так.       С лёгким налётом неизбежности взаимного притяжения. Будто всё между ними уже было предопределено.       Как звёздам, выходящим на орбиты друг друга, неизбежно предначертано столкнуться. И, столкнувшись, — взорваться, разрушив этим друг друга.       И разрушение это будет длиться тысячелетия.       Чтобы через миллиарды и миллиарды лет сформировать вместе нечто новое.       Или же, они могут слиться в один объект большего размера. И бесконечно вращаться друг вокруг друга, образуя свою личную двойную звёздную систему.        В идеале.       Жаль, что мы живём в неидеальном мире.       Где никто и никогда не может с точностью предсказать наперёд результат.       — И я рад, что ты наконец это понял, — голос Намджуна стал мягче, но в нём всё ещё звучала абсолютная власть. Его пальцы медленно скользнули по шее Чимина, оставляя за собой мурашки, теперь уже подчиняюще, собственнически сжимая, перекрывая дыхание. — Потому что теперь ты мой. Полностью. Без остатка. И я никогда тебя от себя не отпущу.       Чимин закрыл глаза ощущая, как сладко начинают гореть и сжиматься лёгкие, чувствуя, как его тело дрожит. Он не мог сопротивляться. Не хотел. Потому что это было правдой.       Их правдой.       — И больше не буду переспрашивать дважды. Ты должен принимать мои слова на веру, как закон. И если ты этого не сделаешь — я тебя заставлю.        Он принадлежал Намджуну. И это было страшно. Но ещё страшнее было то, как сильно он этого хотел.       И как сильно боялся однажды этого лишиться.       — Господин… — даже бессильный шёпот сабмиссива — и тот дрожит, как тонкая нить, натянутая до предела. Его колени подкашиваются, даже если он не стоит. От этих слов его тело будто отделяется от разума, голова тяжёлая, мысли путаются, сбиваются в клубок, где остаётся только одно:       — Нам...джун?       На последнем оставшемся в лёгких клочке кислорода. Хрипя и закатывая ничего не видящие перед собой глаза.       Только он.       Ведь глаза Намджуна слишком чёрные, чтобы в них можно было хоть что-то разглядеть. И зрение сабмиссива поглощает эта чернота, высасывая из самой души свет.       — Тише, — Намджун касается его щеки, большим пальцем мягко проводя по коже, оставляя за собой мурашки. Отпуская шею постепенно, плавно, позволяя сделать медленный вдох и не закашляться. Вернуться в реальность. Вернуться к нему. — Тише, птенчик. Я здесь. И теперь ты получишь всё, что тебе нужно.       Чимин прикрывает глаза, позволяя этим словам полностью захватить его. Потому что он знает — Намджун никогда не говорит того, что не имеет в виду.       И в этот момент он понимает, что действительно принадлежит ему.       Полностью. Без остатка.       Его тело дрожит, каждая клетка будто кричит от желания, от предвкушения. Он чувствует, как его кожа горит под прикосновениями Намджуна, как его сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно в каждом уголке комнаты.       И более того — его слышно Намджуну.       И поэтому Чимин не может ему соврать.       — Где ещё ты хочешь почувствовать мои руки? — Намджун произносит это тихо, почти шёпотом, но каждое слово звучит так чётко, что Чимин вздрагивает. Вопрос сбивает его с толку, заставляет сердце пропустить удар, а и без того обрывистые мысли сойти с курса, сосредотачиваясь на одном.       Он едва может связно думать, но губы уже сами шепчут ответ:       — На моих бёдрах… на пояснице… на… — он делает глубокий вдох, пытаясь найти в себе смелость произнести это вслух, — На ягодицах… везде, где только Вам будет угодно, Господин…       Сабмиссив стыдливо стонет, запрокидывает голову назад, плотно сжимает веки. Мысли путаются, но слова сами находят дорогу наружу.       — Я хочу, чтобы Вы коснулись меня везде. — его голос сладкий, ломкий, как будто он уже на грани.       Он едва слышно добавляет:       — Пожалуйста…       — Везде? — Намджун ухмыляется, выжидая. Он знает, насколько далеко Чимин готов зайти, но хочет услышать это из его уст. — Тогда я могу прикоснуться и к твоей дырочке тоже?       Его пальцы медленно скользят по коже на груди Чимина, периодически сжимают сильно, оставляя за собой следы.       Ему нравится, как легко Чимин сдаётся. Как его дыхание сбивается только от ожидания ответа.       Он буквально может уговорить сейчас Чимина на всё. Даже нарушить все его табу. И Чимин ему это позволит.       Потому что сам предложит ему это.       Чимин вздрагивает. Щёки вспыхивают румянцем, но он даже не думает отрицать. Веки тяжелеют, дыхание срывается, но страха в нём нет. Только осознание, что он действительно хочет этого. Его тело уже готово, уже жаждет, уже требует.       Он даже не думает о том, чтобы отступить.       — Да… Пожалуйста, да… — его голос почти теряется в прерывистом дыхании, но Намджун слышит каждую ноту, каждую дрожащую эмоцию в этих словах. — Господин, я бы очень хотел почувствовать ваши прикосновения… там.       Дом медлит, неосознанно тянет момент, но не из страха.       Чимин знает, что Намджун любит смотреть, как его желание разгорается, как оно полностью подчиняет его. И именно это — быть увиденным и понятым — заставляет Чимина чувствовать себя ещё более связанным с ним.       А Намджун наблюдает за тем, как Чимин извивается в нетерпении, как его тело сжимается от безысходности, как желание размывает границы между реальностью и тем, что он когда-то считал невозможным.       — Ты когда-нибудь ласкал себя там? — мужчина пристально смотрит на него, наблюдая, как эмоции сменяют друг друга в его глазах. Его голос звучит как соблазн, тает на кончике языка вязким липким сиропом. — Кто-нибудь другой трогал тебя?       Чимин смущённо кусает губу, его веки прикрыты, но он не может скрыть того, что Намджун уже и так знает.       Намджун знает.       Но зачем-то всё равно спрашивает.       — Да… но... Давно, — голос дрожит, рвётся наружу с прерывистым выдохом. Чимин не может скрыть румянец, не может соврать. — Уже почти год никто, кроме меня… Только я сам… но я мечтал, что когда-нибудь это будете Вы.       — Ты мечтал об этом? — Намджун медленно наклоняется ближе, смакуя каждое слово. Каждое признание.       Его дыхание касается кожи Чимина, и тот тихонько хнычет, чувствуя, как его тело реагирует даже на эту жалкую близость.       Он знает ответ. Он знал его с самого начала. Но ему нужно услышать это снова.       Ему хочется услышать это ещё раз, заставить Чимина сказать это вслух, вновь прочувствовать вкус этих слов.       Услышать, как Чимин признаётся в том, что когда-то казалось немыслимым. Как сдаётся ему, позволяя видеть себя без единой маски.       — Да… — Чимин сжимает пальцы на ногах, его тело трепещет в ожидании, извиваясь, как натянутая струна.       Вот-вот лопнет. Дело нескольких коротких секунд.       Намджун обходит распростёртого на кресле Чимина, его шаги медленные, намеренно тягучие, словно он наслаждается каждым мгновением. Он снова проверяет его руки, убеждаясь, что кровь в них ещё циркулирует, а затем наклоняется над ним со спины. Его дыхание обжигает ухо Чимина, горячее и влажное, заставляя его вздрогнуть.       Только сейчас, когда Намджун отошёл из поля его зрения, глаза Чимина фокусируются на чём-то кроме него. Он замечает, что за спиной Намджуна всё это время было зеркало. То самое, в которое Чимин смотрелся, когда первым пришёл в комнату главы клуба. То самое, глядя в которое он представлял, что сделают с ним сегодня в этой комнате.       И ни в чём не оказался прав. Только в том, что будет хорошо.       И ему хорошо.       Даже если это "хорошо" ему уж слишком тяжело достаётся.       И через это зеркало Намджун наблюдает за его реакцией.       Чимин чувствует, как его щёки пылают от стыда, но в то же время его тело реагирует на это наблюдение, на эту игру. Он видит себя в зеркале — растянутого, покорного, полностью открытого. И он видит Намджуна — властного, контролирующего, доминирующего.       Их отражение кажется ему одновременно пугающим и возбуждающим. Нравится ли ему то, как они выглядят вместе? Чимин не может ответить на этот вопрос.       Но он знает, что не может отвести от него взгляд.       — Ты мечтал о том, как я буду касаться тебя, как буду владеть тобой? — Намджун шепчет ему в ухо, его голос звучит как соблазн, как обещание. — Ты мечтал о том, как я буду трахать тебя, Чимини?       Саб не может отвести глаз от зеркала. Может только пялиться бездумно, будто примагниченный. Ведь взгляд, которым смотрит на него мужчина говорит громче любых слов.       Чимин думал об этом трижды.       Впервые на балконе в общем зале:

Чимин внимательно рассматривает то,

как Мастер опускает плетение ниже,

протягивая концы жгута между ног нижнего

и делая петли вокруг обоих бёдер и талии.

Это отчего-то напоминает Чимину портупею,

и он некстати думает о том, как удобно,

наверное, было бы держаться за них доминанту,

вбиваясь в саба на полной скорости.

А затем представляет на его месте себя.

И осознав это, сжимает бёдра сильнее,

чувствуя как возбуждение становится слишком заметным.

Ведь это значит... Значит, что...

Что за его спиной стоит Ким Намджун,

используя хитрое переплетение петель на нём как поводья.

      Затем, невольно, в комнате шибари:

Кровать стоит практически в самом центре комнаты,

не примыкая к стенам.

Намджун останавливается у неё, присаживаясь на край.

Чимин тормозит перед ним и старается не пялиться

на соблазнительно натянувшуюся

на чужих бёдрах ткань тёмных брюк.

Он скашивает глаза на изголовье кровати

и его зрачки расширяются,

когда он замечает в ней отверстия для рук и головы.

Грёбаные колодки.

Его дыхание тяжелеет от одной мысли об этом,

и Намджун замечает это,

начиная наматывать концы верёвки на руку.

Натяжение пут заставляет Чимина сделать сначала один,

а затем и второй шаг,

оказываясь прямо между широко раздвинутых ног мужчины.

Смотреть на него так кажется чем-то неправильным.

      А после в тишине собственной комнаты, ночью, когда безликие тёмные тени притупляют всякий стыд.       Стоит ли говорить, каким грязным он себя чувствовал в ту ночь? Какими мокрыми были под ним простыни? Сколько раз он кончил, потираясь натёртой измученной головкой о постель под собой?       Или Намджун сам догадается?       Доминант не отказывает себе в удовольствии вальяжно вернуться на своё прежнее место меж его ног, нависнуть над Чимином, и прочитать все ответы по его глазам.       Чимин не отводит взгляд.       Когда невозможно что-либо скрыть, ему нечего стыдиться.       — Да… — наконец находит в себе силы подтвердить саб. Он снова невольно срывается на шёпот, но не может остановиться. — Я мечтал… я мечтал о том, как Вы будете касаться меня… как будете владеть мной… как я буду полностью принадлежать Вам… Не только на словах.       Его слова звучат как признание, как молитва. Он чувствует, как его тело горит от стыда, буквально сгорает, но в то же время тлеет от желания.       Он знает, что для него обычного — это настоящее унижение, пытка, но для Чимина-саба — это не ошибка.       Он знает, что добровольно раскрывает себя полностью, и его это чертовски пугает, но он не может остановиться.       Он хочет этого. Он хочет, чтобы Намджун видел его таким — беззащитным, покорным, готовым на всё.       — Ты представлял, как я буду заставлять тебя кричать подо мной? — Намджун продолжает, его голос звучит как соблазн, как обещание. — Как ты будешь умолять меня остановиться, но в то же время просить большего? Как я не остановлюсь, несмотря на то, что ты в итоге выберешь?       Чимин закрывает глаза, чувствуя, как его тело неконтролируемо дрожит и трепещет под ним. В голове всплывают образы, которые он так долго скрывал даже от себя.       Он видит себя на коленях, умоляющего, дрожащего, полностью подчинённого.       Он видит, как Намджун смотрит на него с удовлетворением, как его пальцы касаются его кожи, как его голос звучит как приказ, которого он не может ослушаться.       Почти как сейчас. Так же мучительно сладко. И так же невыносимо стыдно.       — Да… — Чимин сжимает пальцы на ногах, его тело трепещет в ожидании, извиваясь. — Пожалуйста… я не знаю, смогу ли я… но я так хочу этого… Господин.       Намджун усмехается, сжимая его бок чуть сильнее, удерживая его в напряжённом ожидании. Его пальцы медленно движутся вниз, к тому месту, где его маленький саб так хочет его прикосновений.       Чимин вскрикивает.       — Ты хочешь почувствовать мои пальцы там? — Намджун тоже шепчет, его голос звучит как обещание, как угроза, как что-то, что заставляет сабмиссива дрожать ещё сильнее.       — Да... прикоснитесь ко мне там сейчас, прошу... — Он уже не стесняется. Он не может стесняться, не сейчас. Его тело извивается, его бёдра дрожат, он готов на всё, лишь бы Намджун на этот раз не остановился.       — Так легко поддаёшься, — сдержанно хвалит Намджун, позволяя своим пальцам исследовать его кожу. Чимин вскрикивает, его бёдра дрожат, всё тело напряжено до предела. — Так сладко хнычешь.       Рывком Намджун притягивает его бёдра ближе, заставляя вскрикнуть от неожиданности, но этот звук быстро превращается в стон.       Его пальцы скользят ниже, к тому месту, где Чимин так хочет его прикосновений. Сабмиссив задыхается, его тело извивается, он чувствует, как волна удовольствия накрывает его, но Намджун сдерживает её, не давая дойти до конца.       — О, да… Нет, нет, ещё, ну-у... — Чимин теряет контроль над своим голосом, над своим телом. Он чувствует, как его разум растворяется, как он тонет в этом ощущении, в этом желании, в этом подчинении.       Намджун сжимает его член, сдерживая подкатывающую волну оргазма. Чимин задыхается, его тело трепещет, изогнувшись в нетерпении. Взгляд расплывается. Он в подвешенном состоянии — где-то между реальностью и полной капитуляцией. Ему страшно, но он доверяет. Он чувствует себя на краю чего-то большего, чем просто физическое освобождение.       — Ты мой, — шепчет Намджун, и эти слова звучат как приговор, как обещание, как что-то, что Чимин уже не сможет изменить. — Полностью мой.       — О, Господи… — его голос срывается, прячется в прерывистом дыхании. Он вскидывает бёдра, умоляя без слов. — Пожалуйста… прошу…       Но Намджун лишь медленно качает головой. Усмехается, сжимая его член чуть сильнее, продолжая сдерживать приближающийся оргазм.       — Ещё не время, зайка.       Его голос мягкий, но в нём звучит непреклонность. Это не наказание — это обещание. Чимин знает: Намджун не откажет ему.       Просто только он решает, когда.       И это знание заставляет сердце Чимина биться ещё сильнее.       Он не сможет это предугадать.       Чимин всхлипывает, его грудь резко вздымается, но он даже не думает сопротивляться. Он с трудом сглатывает пересохшим ртом, его мышцы судорожно напрягаются, но он кивает, принимая этот приговор.       Что ему ещё остаётся делать?       Намджун усмехается и, наконец, возобновляет движения — надеясь на самом деле свести Чимина с ума.                    Саба почти сразу снова скручивает, дёргая из стороны в сторону.       — Блять, ох, блять...       — Умничка. — незаслуженно хвалит доминант, впрочем, сразу же срывая руку с его члена. — Но если не будешь следить за своим языком, я тебя накажу.       Чимин сладко хихикает на это, уже слегка уходя в эйфорию. Будто не веря, что этот мужчина хоть когда-то сможет действительно сделать ему больно.       И Намджун не даёт ему спуску, напоминая, что сейчас перед ним не очередной любовник, который сжалится, услышав первый хнык. Доминанты, на самом деле, любят, когда под ними плачут.       Намджун любит, когда под ним плачут.       Он обхватывает поджатую мошонку, сжимая её в кольцо между большим и указательным пальцем и оттягивая настолько, чтобы сморщенная кожа натянулась, а саб жалобно взвизгнул, не привыкший к такому обращению с интимными частями своего тела.       — Я не твой очередной мальчик, который будет спускать тебе всё только за красивые глазки. Если мне нужно будет, я заставлю тебя рыдать и просить прощения за своё плохое поведение, Чимин. — Намджун не отпускает его яйца, сжимая сильнее, предупреждая. — Ты понял меня?       Чимин прерывисто и шумно дышит сквозь зубы, сжимая их, только для того, чтобы сквозь них не вырвалось ещё более грубое ругательство. Он никогда не был тем, кто умеет держать язык за зубами.       Даже тогда, когда стоило бы.       Намджун, тем временем, не собирается сделать положение саба хоть сколько-нибудь легче для него, пока не услышит удовлетворяющий его ответ.       — Или эта глупенькая головка может думать только своим крошечным членом? Может, мне стоит через него вбить тебе в голову послушание? Может, только так до тебя дойдёт, что мы с тобой не на праздной прогулке, и слова своего доминанта нужно слушать?       Его собственное дыхание становится глубже, грудная клетка расширяется и медленно сжимается, выпуская из себя весь воздух. Он упивается этим моментом, пьёт его, как самое сладкое вино.       — Хорошо, как скажете, господин… я должен быть терпеливым… до тех пор, пока Вы не решите, что я заслужил кончить…       Он тяжело сглатывает, его глаза стеклянные, затуманенные от желания, но он знает — он не в праве требовать.       Но ему ведь так хочется.       Намджун качает головой, его голос становится ниже, мягче, но в нём всё та же абсолютная власть.       — Ты всё ещё можешь связно говорить? — его губы растягиваются в ленивой улыбке. Той самой, которая никогда не предвещает ничего хорошего. — Значит, я ласкаю тебя недостаточно сильно.       Он чуть наклоняет голову вбок, наблюдая за реакцией. Чимин всё ещё способен отвечать, всё ещё способен держаться.       Значит, Намджун слишком жалеет его.       — Ох… — всхлипывает жалобно саб.       Намджун облизывает губы, в его движениях появляется что-то ленивое, но в голосе всё также звучит чистое удовольствие.       — Ах, сладкий, ты такой… — Намджун наклоняется ближе, касаясь губами его подбородка, наслаждаясь этой беспомощностью, этим состоянием полной покорности.       Он выливает прозрачную жидкость на пальцы другой руки — медленно, намеренно, растягивая момент. Растирает между ладонями, разогревая её движением, и вязкий звук слипающихся пальцев заставляет Чимина сглотнуть.       — Расслабься, малыш. — Намджун ухмыляется, и в этой ухмылке что-то слишком острое, слишком голодное. Намджун ухмыляется, заводя руку между распахнутых для него бёдер. Его рука скользит ниже, обжигающе неторопливо. — Сейчас я буду ласкать тебя там... так, как ты мечтал.       Но боялся признать даже себе, что этого так сильно желаешь.       Чимин застывает — будто пытаясь удержать последние остатки контроля.       Намджун касается беззащитного местечка — мягко, лишь кончиками пальцев, давая лишь намёк на прикосновение. И наблюдает. Наблюдает, как саб судорожно вдыхает, как едва заметная дрожь пробегает по его телу, как его бёдра рефлекторно дёргаются ближе — инстинктивно, вопреки стыду.       Это то, что сводит Намджуна с ума. То, что доминанту внутри нравится больше всего: эта безоговорочная реакция. Этот оголённый нерв. Этот ступор, в котором Чимин замирает, больше не способный ни на что, кроме как тонуть в собственном желании, не в силах делать ничего, кроме как подчиниться.       — О... Боже... — голос Чимина срывается, звуча слишком громко в тишине комнаты.       Глаза слезятся, ресницы дрожат, дыхание рвётся на неровные, жадные вдохи. Он напряжён, но не смеет пошевелиться — ждёт, словно пёс на привязи, полностью отдав контроль.       Намджун смотрит на него, и что-то в нём смещается, как будто невидимый переключатель щёлкает в глубине его сознания.       Намджун смотрит на него — и что-то оглушительно щёлкает.       Где-то глубоко.       Где-то опасно.       Его разум проясняется до остро заточенного лезвия, сосредоточенность становится абсолютной.       Всё лишнее исчезает. Остаётся только Чимин. Его тело. Его голос. Его мольбы.       И домспейс — тот самый, тёмный, обволакивающий, — поднимается изнутри, заполняя каждую клетку.       Контроль.       Власть.       Голод.       Намджун даже не замечает того, как восприятие его меняется, не замечает, как в нём медленно, но неумолимо поднимается этот всепоглощающий поток, в котором смешивается контроль и удовлетворение, власть и забота.       Он дышит ровно, глубоко, медленно, и сам не осознаёт, как его взгляд становится тяжелее, движения — размереннее, прикосновения — более осознанными.       Он дышит спокойно, медитативно, но пальцы его сжимаются чуть сильнее, чем нужно.       — П-пожалуйста... — Чимин задыхается, его живот подрагивает. — Сделайте это... я так долго мечтал... но только...       Голос ломается, и Намджун чувствует это — как тот тонет. Как сдаётся.       — Только не грубо... я... я слишком чувствительный...       Намджун не отвечает. Он уже не слышит.       Он чувствует.       Его пальцы скользят вниз, находят то самое место — и вжимаются.       Чимин вздрагивает, выгибаясь, словно его ударило током.       — О, господин... — стон рвётся из его горла, слишком громкий, слишком постыдный. — Это... это...       Но Намджун уже не слушает.       Голос Чимина дрожит, он почти захлёбывается собственным предвкушением, и эта зависимость, эта готовность подчиняться, просачивается в Намджуна, затягивая его глубже. Ему приходилось входить в домспейс раньше, лишь однажды.       И это не закончилось ничем хорошим.       Сейчас же он чувствует, как это состояние поглощает его, лишает обычной рефлексии, смещает его восприятие. Он не анализирует — он просто делает. Он просто есть.       Он — сила, что держит Чимина, что направляет его, что решает за него.       — Я не буду входить сегодня, зайка, только снаружи.       Он ведь не настолько аморален.       Он хуже.       Гораздо, гораздо хуже.       Чимин судорожно вдыхает, его пальцы сжимаются, будто пытаясь ухватиться за реальность. Его кожа горячая, мокрая от пота, сердце бешено колотится, и всё его естество говорит Намджуну, что он уже теряется в их динамике.       Это тот самый момент, когда он теряет обычную рациональность. Это накрывает его, словно пелена, уводя в состояние абсолютного контроля. В этот момент весь его мир сужается до одного человека, до одного тела, до одного голоса, что умоляет его, что открывается перед ним без страха.       Он не может остановиться. Не хочет.       Намджун медленно ведёт пальцы чуть выше — его движения намеренно неторопливы, словно он картографирует каждый сантиметр кожи, каждый нерв, каждый секретный отклик, который Чимин даже не подозревал в себе.       И находит.       То самое чувствительное место за яичками — скрытое, уязвимое, связанное с простатой. Он прижимает подушечку пальца — сначала легко, почти невесомо. Подготавливая, покрывая смазкой.       Чимин замирает.       Его тело напрягается в один момент, спина выгибается до хруста, а низ живота сводит до онемения.       — А-ах… — вырывается короткий, прерывистый звук, больше похожий на испуг, чем на стон.       Намджун чувствует, как под его прикосновением мышцы сабмиссива судорожно подрагивают, как яички рефлекторно поджимаются, а член дёргается, выпуская мутную каплю на живот.       — О… господин… — голос Чимина дрожит, в нём слишком много — ошеломление, стыд, непонимание.       Потому что он никогда этого не чувствовал.       Потому что Намджун знает его тело лучше, чем он сам.       И это пугает.       Но не останавливает. Никого из них.       Намджун начинает разминать это место — медленно, методично, пробуждая простату и усиливая давление с каждым движением.       — Н-нет… Нет! Это… — Чимин запинается, его дыхание сбивается, живот судорожно втягивается, из-за чего влажная головка проезжается по прессу, привлекая жадный взгляд Дома.       Он не готов.       Но тело уже реагирует — простата пробуждается, волны незнакомого, слишком интенсивного удовольствия расползаются по низу живота, заставляя мошонку тяжелеть.       — П-пожалуйста… — он скулит, голос высокий, тонкий, почти детский от перегруза. — Это… ч-чувствительно… я…       Но Намджун не слушает.       Он чувствует, как внутри Чимина всё сжимается, как его бёдра дёргаются, беспомощно пытаясь закрыться. Как его дырка под пальцами испуганно сокращается.       — Ты же хотел, — его голос низкий, твёрдый, но в нём что-то… слишком… ненасытное. — Так прими это.       И усиливает нажим.       Чимин взвизгивает — резко, неожиданно, его тело вскидывается, глаза широко распахиваются, полные испуга и непонимания.       — Я… я не… — он захлёбывается, пальцы судорожно цепляются за манжеты, не чтобы вырваться, а потому что больше некуда деться.       А Намджун…       Намджун наблюдает.       Как слёзы скатываются по щекам Чимина.       Как его губы дрожат.       Как его член пульсирует, совершенно бесконтрольно, выдавая каждую волну перегруза.       И он знает — Чимин никогда не испытывал ничего подобного.       И пусть Намджун не будет у него первым — ему есть, чем ещё Чимина удивить. Есть, чем ещё привязать его к себе.       Намджун смотрит на него и понимает — он хочет ещё. И не только Чимин. Внутри доминанта разгорается жадность, желание ощущать его реакции, довести его до предела и удержать там. Он перестаёт поглаживать у дырки, вместо этого переключаясь на яйца.       Взвешивает их в ладони, перекатывает.       Не удержавшись, наклоняется, чтобы их лизнуть.       Затем выпрямляется, кладя левую руку на пресс саба, привыкая к ощущению его дыхания, считывая ритм, чтобы после получилось под него подстроиться.       Ведь в этом весь секрет.       Он шлёпает — легко, почти небрежно. Внимательно следя за тем, как подрагивают мышцы.       Мышцы Чимина дёргаются под его ладонью, и это ощущается так сладко.       — Да... — он прикусывает губу, но стон всё равно прорывается. — Больно... но... хорошо... Это больно, но приятно болит, — признаёт Чимин, его губы дрожат от переживаемых ощущений, пока сердце сжимается в страхе за самую уязвимую часть тела.       Под веками как будто полыхает красным, а в ушах оглушительно громко воет сирена.       Он не понимает, что стонет и сам же этим себя оглушает.       Намджун чувствует, как собственное дыхание становится глубже, а мысли — острее. Он полностью сосредоточен на своём подопечном: на том, как он реагирует, как его тело подрагивает, как дрожит голос, ломаясь от предвкушения.       Он ощущает, как его сердце бьётся размеренно, без спешки, в идеальном контрасте с тем, насколько истерично трепещет Чимин под его руками.       Намджун шлёпает сильнее.       И сжимает головку — резко, без предупреждения.       — А-а-ах! — саб вскидывается, его глаза закатываются, и слёзы градом катятся по щекам и губам.       Но Намджун не останавливается.       Он не может.       Домспейс съел его целиком.       Он дрочит — жёстко, методично, выжимая каждый стон, каждый вздох, каждый предательский толчок бёдер.       И Чимин вскрикивает, его голос срывается, глаза распахиваются, наполненные слезами выстраданного наслаждения.       — О... Боже, — едва слышно выстанывает саб, его тело дёргается от двойной стимуляции. — Пожалуйста, давайте ненадолго остановимся, я могу кончить, ах... Я кончу! Господин...       Намджун не думает. Он действует.       Он изучает Чимина, пробует, находит ритм. В этом состоянии он не знает сомнений.       Его рука двигается с непреклонной уверенностью. Он видит, как Чимин извивается, как его мышцы напрягаются, как губы приоткрываются в тихих жалких мольбах, но теперь Намджуну мало этого.       — П-пожалуйста... я не выдержу... — Чимин хрипит, его тело бьётся в конвульсиях, живот дёргается в такт, обтягивая кожей мышцы, ярче прорисовывая кубики пресса. Ему нужно совсем немного, чтобы наконец излиться. Но он не может сделать этого сам. Ему нужно, что именно доминант его отпустил. Позволил ему.       Но Намджун не отпускает.       Он ведёт его к краю — и удерживает.       — Ты кончишь, — его голос низкий, чужой, — Когда я решу.       Дом резко убирает руку, наблюдая, как живот Чимина подёргивается в беспомощных, истеричных конвульсиях.       Чимин замирает.       Его глаза широкие, мокрые, безумные. В них нет укора — только смятение и всё возрастающая зависимость.       Он потерян.       И Намджун... Намджун тоже.       — Я не выдержу... Пожалуйста, разрешите мне кончить... Вы слишком беспощадны... — его голос срывается на хриплый шёпот, губы сжимаются в бессильной гримасе. Он прикусывает кожу до крови — и даже не замечает этого, слишком потерянный в волнах накатывающего перегруза.       Намджун не отвечает. Он не слышит.       Он чувствует.       Ему не нужно слушать то, что вырывается у саба изо рта. Ведь важно только то, о чём поёт его тело.       Домспейс охватывает его полностью. Он уже не человек, не Намджун. Он — его воля.       Он его Господин. Он ведёт его к краю и удерживает, наслаждаясь, как Чимин растворяется в нём. И в этом растворяется он сам.       Домспейс поглотил его целиком, стёр границы, растворил всё, что было Намджуном, оставив только волю, только власть, только этот момент, где он — не человек, а сила, держащая Чимина на самой грани.       Он снова касается его — одну руку просовывает между мокрой поясницей саба и креслом, становясь чуть сбоку. Так правая рука получает лучший угол замаха.       И шлёпает.       По головке.       Звонко. Точно.       Заставляя беззащитного саба под собой шипеть и выгибаться. Он не останавливается, снова и снова доводя его до этой грани. В этом состоянии он не знает жалости. Он видит перед собой лишь преданный ему кусочек вселенной, который доверил ему всё — своё тело, разум, желания.       Как жаль. Ведь они больше не имеют для него значения.       Он шлёпает его снова, сильнее. Ладонь звонко ударяет по чувствительной коже, оставляя лёгкое покраснение. Чимин всхлипывает, но это не протест. Это то, что он ждал. То, чего он жаждал.       И Намджун знает это.       Он видит всё. Чувствует каждое движение. Каждую эмоцию. И именно в этом его власть, его сила — в том, чтобы дарить, чтобы забирать, чтобы доводить до грани и удерживать там, не давая сорваться, пока он сам этого не решит.       Доминант шлёпает его снова и снова, не щадя.       Чимин взвизгивает, тело выгибается дугой, но Намджун не останавливается. Он шлёпает снова, и снова, и ещё, пока кожа не начинает гореть, а дыхание сабмиссива не превращается в прерывистые всхлипы.       В этом состоянии нет жалости.       Нет сомнений.       Есть только Чимин — преданный, дрожащий, отданный ему целиком, и Намджун, который решает, когда, как и сколько.       — Господи... — Чимин хрипит, голос сорванный, тело беспомощно дёргается под его ладонью, от долгого обездвиживания потеряв контроль над онемевшими конечностями.       Намджун будто не слышит. Или не хочет слышать. Его мышцы напряжены, его тело действует на чистом инстинкте, пьяное от власти, от контроля, от этой дикой, животной связи между ними. Он знает, что Чимин сейчас принадлежит ему. Что тот утонул в этом состоянии так же глубоко, как и он сам.       Его рука сжимает член, двигаясь жёстко, без колебаний, непреклонно. Он будто выжимает из него всё — стоны, покорность, желание. Длинными, выжимающими фрикциями, будто хочет извлечь из него душу. Он не знает, сколько времени проходит, он не следит за ритмом, потому что его ритм — это дыхание Чимина, его стоны, его мольбы.       Весь мир сузился до этого.       До одного момента. До одного тела под его руками. До одного голоса, ломающегося от его прикосновений.       До одного жалкого, беспомощного существа, которое он пленил, загнав в клетку, неспособного даже сопротивляться.       Намджун никогда не чувствовал этого так остро.       Никогда не падал так глубоко. Никогда настолько сильно не уходил в экшен.       И он не знает, кто здесь ведёт — он или Чимин. Потому что сейчас они растворены друг в друге. Потому что сейчас они — одно. Потому что в этом домспейсе нет Хозяина и нет раба. В нём личности стираются, оставляя только животные стороны. Не оставляя сомнений. Сжигая страхи. Разбивая на звенья цепи самоконтроля, что держали их раньше.       Есть только двое.       И падение.       Бездонное.       Бесконечное.       Опасное.       Это самое настоящее чистилище. А они оба — самые отъявленные грешники.       И они молятся этому безликому Богу, замаливая свои грехи. И он говорит им, что если они хотят по-настоящему очиститься, им нужно сначала разрушить друг друга до конца.       Это — их откровение.       И в нём, увы — нет абсолютно ничего божественного. Только чёрная, всепоглощающая, разрушающая жажда.       Намджун знает, что он — единственный, кто может довести его до такого состояния.       Единственный, кто может направлять, контролировать, удерживать.       Он усмехается, но в этом нет жестокости. Это чистое наслаждение.       — Ты ведь знаешь, Чимини, — его голос мягкий, но непреклонный. — Ты знаешь, что я не отпущу тебя, пока сам не решу, что ты готов.       Чимин резко, беспорядочно всхлипывает, из носа течёт, его пальцы сжимаются в пустоте, он выгибается, пытаясь найти опору, но её нет — есть только Намджун, только его прикосновения, только его воля.       — Пожалуйста, умоляю! — едва слышно выдыхает он, и Намджун чувствует, как внутри него вспыхивает удовлетворение.       Он добился этого. Он довёл его до этой точки.       И теперь Чимин полностью в его власти.       Чимин чувствует, как дрожь проходит по всему телу, его руки и пальцы на ногах сжаты. Его дыхание сбито, он не может контролировать себя, каждое движение Намджуна заставляет тело реагировать ещё острее.       Намджун даёт ему восстановить дыхание. И саб пользуется этим, чтобы вернуть себе возможность говорить.       — Я чувствую себя на грани, — признаёт он, дрожа от ожидания его сильных, длинных движений на своей измученной пульсирующей плоти. Хоть чего-нибудь. Уже, в сущности, не важно, будет ли приятно или больно, хорошо или плохо. Его органы чувств перестали разграничивать — Намджун стёр из него это. Выбил вместе со шлепками.       — Вы заставляете меня чувствовать себя так, как будто я на самом деле принадлежу Вам, господин...       Намджун не сразу отвечает.       Что-то в этих словах откликается в нём, запускает механизм, о существовании которого он сам не подозревал. Его грудь сотрясает тяжёлый выдох, словно воздух в комнате вдруг становится ещё гуще, тягучее, едва проходя через нос в лёгкие. Пальцы впиваются в кожу Чимина, оставляя жгучие следы.       Его тело будто само принимает решение — не сознание, нет, а что-то глубже, первобытнее, древнее.       Именно в этот момент он замечает текущую по губе и подбородку саба кровь. Её много — губа прокушена глубоко, а слёзы ещё больше разъедают рану, разжижая кровь, из-за чего розовые струйки стекают на шею.       И это ломает его окончательно.       Воспоминание, как вспышка, откидывает его назад, на годы.       Всего на секунду.       И тут же возвращает назад.       — Ты принадлежишь мне! — его голос не человеческий, а звериный, хриплый от ярости и желания.       Он убирает руку с члена — но даже без касания, только от этих слов, тело Чимина вздрагивает, и он взрывается. Тугая струя спермы вырывается из него конвульсивно, бесконтрольно, будто выбитая силой одного лишь приказа.       Чимин содрогается, стонет, голоса почти нет, будто связки разорваны, мысли рассыпаны, но глубже, где-то под слоем шока, пульсирует осознание — это то, чего он хотел. То, чего боялся. То, без чего уже не сможет.       А Намджун...       Намджун меняется.       Его разум не может обработать всё происходящее сразу, но он ощущает, как Намджун становится другим. Как та граница, что разделяла его привычную нежность и что-то более жестокое, более требовательное, рушится.       Тонкая грань между нежностью и одержимостью стирается.       И его привычный мир тоже рушится, заменяясь этим — огнём, болью, абсолютной принадлежностью.       Доминант наклоняется, его пальцы впиваются в подбородок Чимина, задирая его лицо выше.       — Мой, — шипит он — и впивается губами в рану. Он наклоняется, вцепляется в окровавленные губы, кусает, давит там, где больше всего болит, заставляя Чимина взвыть — но не отпускает.       Целует.       Жадно. Грубо. Голодно.       Жестоко. Без предупреждения.       Чимин вскрикивает, тело дёргается, но Намджун не отпускает — он кусает ещё сильнее, слизывает кровь, заставляет боль смешаться с наслаждением, пока тот не начинает беспомощно трястись под ним.       — А-ах... — голос Чимина раздавлен, слова распадаются на хрипы, на слюнявые всхлипы, на бессвязное мычание.       Он не может говорить — только открывать рот, из которого капает слюна, только слепо тянуться к Намджуну, как будто даже боль теперь — часть их ритуала, часть его подчинения.       А Намджун смотрит на это — и чувствует, как внутри него разливается жар, тяжёлый, подавляющий, абсолютный.       Обладание.       Вот что это.       Не просто секс. Не просто доминирование. А поглощение.       И когда он отрывается от окровавленных губ Чимина, его дыхание прерывисто, а в глазах — тот самый блеск, который бывает только у хищника, наконец загнавшего свою добычу.       И Чимин...       Чимин верит.       Потому что боль, слёзы, эта кровь на губах — всё это теперь часть его.       Как и Намджун.       Отныне и навсегда.       «Я принадлежу вам целиком: сердцем, телом, душой», — хотел бы сказать Чимин, но слова застревают в горле, распадаются на хриплые влажные всхлипы, превращаясь в бессвязное мычание.       Он не может говорить.       Не может думать.       Намджун смотрит на это и ощущает внутри себя нарастающий жар, подавляющее чувство обладания.       Полного. Безграничного. Безумного.       И он знает — обратного пути нет.       Он не думает. Просто действует. Рука снова оказывается на члене Чимина, сжимает его, обхватывая грубо, без прелюдий, без жалости.       Чимин чувствует себя опустошённым — тело всё ещё дрожит от остаточных волн разрушенного оргазма, мышцы ноют, кожа горит, но Намджун словно не замечает этого. Он знает, как довести его до края — и удерживать там, снова и снова, пока сознание не превратится в белый шум, пока не останется ничего, кроме этого — боли, сверхстимуляции, абсолютной принадлежности.       Он чувствует себя полностью отданным своему доминанту.       Против собственной воли Чимин снова начинает дрожать и напрягаться, судорожно глотает воздух, мышцы его живота вздрагивают.       Намджун наблюдает за ним и не понимает, как оказался здесь. Он всегда контролировал себя, всегда осознавал, что делает, но сейчас… сейчас он не анализирует. Он просто берёт.       В его голове шумит, гудит, что-то с грохотом бьётся вдребезги, тело налито жаром, ладони сильнее сжимают саба, его движения более резкие, настойчивые. Он не думает, нужно ли это Чимину, не спрашивает.       Он лучше знает сам. И это знание делает его ещё жёстче.       — Мхн… госп… больн… больно…       Голос Чимина — сорванный, хриплый, разбитый.       Но Намджун не останавливается.       Он никогда не останавливается.       — Больно? — его тон тёмный, густой, как смола. Он даже не пытается замедлиться. — Но я хочу, чтобы ты кончил ещё раз.       Он не замедляется. Не смягчает хватку. Не даёт передышки.       — Ты разочаровал меня.       Ладонь сжимает сильнее, дёргает резче, выжимает из него каждый стон, каждую судорогу.       — Разве я разрешал тебе кончать? М? Ты сам виноват, Чимин. Ты был плохим сабом. И из-за этого тебе придётся кончить для меня снова. И снова. Столько раз, сколько мне будет угодно. Это ясно?       Чимин содрогается, тело ноет, сознание мутнеет — но он не сопротивляется.       Потому что глубже, где-то под слоями боли, есть что-то ещё. Что-то, что заставляет его подчиняться. Что-то, что заставляет его хотеть.       Чимин содрогается под ним, тело ноет от перенасыщения, пресыщения, но он чувствует, как с каждой секундой его сознание растворяется, подчиняется этому темпу, этому контролю, этой власти. Он знает, что если бы не мог выдержать, сказал бы об этом.       Намджун бы остановился. Но он не останавливается. Значит, Чимину это нужно.       Дом резко дёргает его за волосы, заставляя смотреть на себя. Его взгляд тяжёлый, в нём ничего, кроме голода. Голода, который пульсирует в нём, заполняя каждый нерв.       Это приятная боль, и саб чувствует себя, как на вершине неба.       Теперь он чувствует, будто принадлежит полностью, и ему нравится знать, что все его эмоции и реакции находятся во власти другого человека.       Намджун дрочит ему сильно, без перерывов. Член даже не успел опасть, но сразу после оргазма это ощущалось как самая настоящая пытка.       И тогда слова — те самые, грязные, неприличные, которые он никогда бы не сказал — вырываются наружу.       Он чувствует в себе такую сильную всепоглощающую ярость, что едва в ней не тонет.       — Сука, ёбаная, ох блядь... — слюна тонкой нитью стекает по подбородку, из-за чего саб едва не захлёбывается ей, закашливаясь.       Намджун реагирует мгновенно. Его ноздри хищно раздуваются, а глаза стекленеют, наблюдая за ним, не моргая.       Слова действуют на него, как красная тряпка в руках тореодора перед разьярённым быком во время корриды.       Рука впивается в волосы, дёргает, случайно ударяя о подголовник, заставляя запрокинуть голову.       Движения становятся ещё жёстче.       Ещё беспощаднее.       — Я предупреждал тебя следить за своим языком, и теперь я выбью из тебя эти грязные словечки вместе со спермой. — Чимин знает, что должен бояться этого рычащего тона, должен бояться того, что за ним последует.       Но член саба подрагивает, предательски выдавая возбуждение даже от этой угрозы.       Чимин глупый.       И Намджун этим пользуется. Одной рукой он грубо сжимает яйца Чимина, другой — снова шлёпает по пульсирующему члену, наслаждаясь тем, как тело саба дёргается в противоречивых импульсах — отстраниться от боли и податься навстречу удовольствию.       Разные типы стимуляции могут вызывать различные ощущения. Намджун любит работать по нарастающей. Любит контрасты.       Кисточка. Удары. Шлепки.       Почти полное отсутствие прикосновений. Едва ощутимые касания. Щекотка. Удовольствие. Боль.       Стремительно краснеющие щёки от смущения. Стоны удовольствия. Крики от сладкой пытки. Первые слёзы боли.       Хныки от шлепков и зажмуренные глаза от унижения.       И в конце — самые вкусные рыдания отчаяния. Трудно лишь выбрать: от долгого нахождения на грани и невозможности за неё переступить без позволения или от вымученного, выжатого силой оргазма.       Намджун жадный. Он хочет всё.       Чимину придётся это принять.       Хочет он того или нет.       Его больше не интересует чужое позволение и желание. Есть только то, чего хочет он сам.       Намджун любит это. Любит мучать сабов. Редко когда ему выдаётся возможность провести не обучающую сессию, не психологическую с элементами БДСМ, а именно такую, какую хочет он сам. Почти никогда. Давно, очень давно он не получал того, чего на самом деле хочет.       Он даже не помнил и не понимал, насколько сильно нуждался в этом.       Насколько сильно по этому голодал.       Намджун сейчас ничем не отличается от дикого зверя. Того самого зверя, который сначала долго играется с добычей, прежде чем её съесть. Ведь наигравшись с добычей гораздо приятнее её есть. Ведь с привкусом страха и смертельной усталости, вырванного зубами подчинения есть гораздо вкуснее.       Что бы он ни говорил раньше, сколько бы себе не врал, он не моралист.       Никакая страсть не может быть полностью безопасной. Чимину стоило бы это запомнить ещё тогда, когда он ему об этом сказал. Он старался, действительно старался предупредить. Оградить от этого. Чимину стоило догадаться не приходить к нему.       Но Чимин и правда глупый. Или излишне храбрый.       Что, в сущности, одно и тоже.       Такой маленький и глупый котёнок, внушаемый мальчик, отчего-то решивший, что принял такое сложное решение самостоятельно. Что взвесил все риски. Что предельно чётко уяснил для себя последствия.       Намджун прекрасно знал, что он делает и чего хочет добиться. Когда доминант воздействует на участок плоти члена сабмиссива, тело реагирует физически и химически.       Нервные рецепторы кожи реагируют на боль и посылают в мозг сигнал. Мозг реагирует, посылая импульсы, приводящие к выработке адреналина. Это ускоряет сердечный ритм, подготавливая тело саба к возможной опасности, даже если он точно знает, что опасности нет.       Первые шлепки на слишком чувствительном после оргазма члене Чимин принял, вскрикивая и брыкаясь. Спустя время — только дергаясь и хныча. Ещё несколько ударов спустя — тяжело дыша и закатывая глаза, уходя полностью в себя.       Ни звука.       По четыре удара на каждый этап.       Сабмиссив слишком сильно сосредоточился на собственных ощущениях, чтобы реагировать вовремя.       Но, тем не менее, тело его отвечало на удивление чётко — почти как часы.       Некоторое время он не издавал ни звука, глупо раскрыв рот и пуская из него на свою же грудь слюну. Её за всё это время на нём скопилось уже столько, что кожа блестела и уже не успевала высыхать.       Затем он начал неудержимо смеяться: благодаря сочетанию адреналина и природных опиатов он уже даже не помнил того, с чего всё это началось — он лишь чувствовал, что улетает в небеса.       Намджуну следует напомнить ему об этом.       Вернуть с небес на землю. Вернуть его к себе, только чтобы ещё больше разрушить.       — Ты думаешь, это шутки? — Намджун прижимает ноготь к тонкой кожице мошонки, заставляя Чимина вскрикнуть, фокусируя на нём свои заплывшие слезами глаза. — Твои драгоценные яички такие нежные... Такие уязвимые... — он смакует каждое слово, взвешивая их в руке, сжимая, оттягивая, и наблюдая, как член Чимина пульсирует, несмотря на боль. — И всё равно твой маленький дружок стоит, как будто умоляет, чтобы его ещё сильнее унизили.       Его нижняя губа дрожит от обиды. Такая глупая мордашка.       Сам ведь напросился.       Помимо адреналина, мозг приказывает телу выработать некоторые натуральные опиаты, чтобы уменьшить боль. Обычно для возникновения этой реакции требуется больше времени, чем то, что Намджун уже потратил, шлёпая его. Всего двенадцать шлепков разной силы, ритмичные, по нарастающей.       Так что некоторое время болезненные ощущения сохраняются. И это именно то, что Намджуну нужно.       Слишком мало для саба, умеющего терпеть боль. Но ошеломляюще для невинного, чистого мальчика, который раньше даже трахался едва ли не только в миссионерской позе, и то — снизу.       Но этот невинный мальчик сам его об этом просил. Сам просил испортить его.       И Намджун это сделает. С радостью.       Обстоятельно.       По всем пунктам.       Начиная с самой первой сессии.       Так хорошо давая ему понять, что и дальше легко не будет. Легко не будет никогда.       Было опрометчиво просить о сессии главу клуба. Главой тематического сообщества не становятся люди, любящие ваниль и нежнятину. И хоть иногда Намджун против них ничего не имеет, по настоящему он наслаждается именно этим — долгим и методичным доведением сабмиссивов до предела собственных возможностей.       Чимин снова закусывает губу до крови, проходясь зубами по ране, чтобы себя отвлечь. Его бёдра дёргаются, живот судорожно втягивается, а пальцы сжимаются за спиной в кулаки, не слушаясь с первого раза и отзываясь неприятным онемением. Он чувствует, как предательское возбуждение только нарастает, несмотря на жгучую боль между ног.       От боли и унижения у него даже не опадает. Ни капли.       Наоборот, будто подтверждая реальную выполнимость угрозы, на головке появляются мутные капли, срываясь с неё на пол. Чимин даже не подозревал, что может так много течь.       До знакомства с Намджуном он даже не подозревал, что может кончать не единожды.       Но Намджун знал, что где-то глубоко внутри он очень хороший мальчик. Он знал, что сможет это из него достать.       — П-пожалуйста... — хрипит он, чувствуя, как горячие слёзы снова подступают к глазам.       Доминанта так сильно возбуждает то, насколько дрожит его голос.       Это его лишь больше подстрекает.       — "Пожалуйста" что, Чимин? — Намджун резко дёргает его за яйца, заставляя выгнуться дугой. — Хочешь, чтобы я отпустил твои жалкие шарики? Или, может, хочешь, чтобы я выбил из тебя этот оргазм, как грязь из ковра?       Чимин бессмысленно кивает, его тело покрывается испариной, а член болезненно пульсирует, переполненный невыносимым напряжением. Он ненавидит себя за то, как его заводит эта грубость, как каждое унизительное слово заставляет его член подрагивать.       Намджун видит это. Видит и упивается.       — Смотри-ка, — он с силой проводит ногтем по вене на члене, оставляя красную полосу, — Твоя плоть предаёт тебя, Чимини. Она хочет этого больше, чем твой жалкий разум.       Резким движением он сжимает основание члена, перекрывая кровь, и одновременно шлёпает по яйцам. Чимин взвизгивает, его тело бьётся в конвульсиях, но Намджун не останавливается.       — Кончай, — приказывает он, резко отпуская хватку и с силой ударяя по простате через переднюю стенку двумя плотно сжатыми пальцами. — Кончай, как маленькая покорная шлюшка, которой ты являешься.       Тело Чимина вздрагивает в насильственном оргазме. Сперма бьёт фонтаном, смешиваясь со слезами на его щеках, со слюной на нижней половине лица. Он рыдает, но его бёдра всё ещё непроизвольно толкаются навстречу руке Намджуна, потирающей в кольце из большого пальца и указательного его головку, выжимая последние капли.       — Вот и хорошая девочка, — насмехается Намджун, шлёпая по перевозбуждённому члену, заставляя Чимина кричать от сверхчувствительности. — Теперь ты понял, кто здесь решает, когда и как ты кончаешь?       Чимин может только кивать, его тело дрожит в посторгазменной истерии, но где-то глубоко внутри — в том самом месте, которое он ненавидит признавать — он уже жаждет следующего наказания.       Это слишком много для Чимина после оргазма.       Его нервы всё ещё оголены, перегружены после жестокой стимуляции, но с удивлением он чувствует, как тело снова дрожит, напрягается, отзывается на прикосновения, будто не в силах насытиться.       Намджун шлёпает его яйца — звонко, чётко, — а затем сжимает, оттягивает. В них уже совсем мало спермы после оргазма, но Намджун хочет выжать их сегодня досуха.       — О, господин... пожалуйста... — голос Чимина срывается, смешиваясь с прерывистыми вдохами. — Позвольте моему телу немного расслабиться...       Но Намджун не слушает.       Пусть капризничает. Пусть плачет.       Он чувствует, как тело сабмиссива извивается в его руках — беспомощно, противоречиво, будто не решая: бежать или податься навстречу.       — Я бы хотел немного отдохнуть...       Слово.       Оно не прозвучало.       Ни "красный", ни "жёлтый". Ни даже чёткое "стоп".       Поэтому Намджун не реагирует.       — Нет.       Он знает, что саб сказал бы ему, если что-то было бы не так. Он знает: если бы Чимину действительно было плохо, он сказал бы.       А значит, эта истерика — не больше чем маленькое представление, желание вывести его и заставить действовать с ним жестче, запретить.       — Хорошо, хорошо... — сдаётся Чимин, замирая, но тело его всё ещё дрожит, предательски отзываясь на каждое движение.       — Капризничай и плачь сколько угодно, — голос Намджуна твёрд, без колебаний. — Терпи. Ты можешь кончить ещё раз — и ты сделаешь это для меня. Ты всё равно сделаешь это.       Чимин не уверен, сколько выдержит.       Но он попробует.       Потому что это приказ. Потому что это Намджун.       Потому что где-то в глубине — он хочет этого.       Его тело дрожит в резонансе с каждым словом, горло сжимается от подавленных стонов, лёгкие не могут вдохнуть достаточно воздуха.       А Намджун смотрит на него сверху вниз — глаза тёмные, непроницаемые, но Чимин чувствует, как внутри него что-то пылает.       Будто бы не он один стоит на грани.       Он знает, что теперь он очень близок к новому оргазму после сильных движений на члене. Он может чувствовать, как напряжение снова нарастает в теле, как мышцы бёдер подрагивают, едва ли слушаясь его.       Он чувствует себя эмоционально уязвимым и нуждается в заботе после того, как его насильно довели до предела чувств. Но Намджун говорит совсем другое. Он говорит:       — Я ещё с тобой не закончил.       Чимин задыхается, слова путаются, но он выдыхает:       — Я знаю, господин... я готов продолжать... сколько вы захотите...       И тело его тело поёт ему оду, которую Намджун слышит оглушительно чётко:       Я знаю, что вы не закончили со мной, Господин, и я готов продолжать, насколько долго Вы этого хотите. Теперь я чувствую себя полностью Вашим, и нет больше никаких границ между нами, только Ваше желание и моя покорность. Я откликнусь на каждое Ваше касание и каждое Ваше слово.       Но в то же время он плачет и пытается отодвинуть свои бёдра, закрыться, и теперь Намджун точно уверен, что это то, чего он на самом деле хочет — чтобы его заставили.       Маленькая глупая штучка слишком сильно любит притворятся, что ей такое обращение не по вкусу.       — Нет, не пытайся отодвинуться, — голос Намджуна становится ниже, тише, но в нём нет мягкости. — Я хочу, чтобы ты полностью отдался чувству, которое я тебе даю. Не сопротивляйся своим желаниям и не прячься от своего удовольствия. Просто скажи мне, что тебе нужно, и я дам тебе всё.       И он заставляет его кончить снова. Выжимает из него последние капли, крошечные, едва заметные, после третьего оргазма подряд.       В этот момент Намджун чувствует, как его собственное сознание меняется. Всё в нём становится сосредоточено на одной мысли: довести его до предела, заставить его подчиниться не только телом, но и разумом. В эти мгновения он теряет обычное самосознание, превращается в силу, в инстинкт. И этот инстинкт жаждет большего.       Чимин рыдает, захлёбывается, тело бьётся в конвульсиях, но Намджун не отпускает. Он теряет себя.       Сознание сужается до одной мысли: Довести. Сломать. Подчинить не только тело, но и разум.       Он больше не человек.       Он — инстинкт. Сила. Голод.       Он даже не замечает, как бездумно продолжает водить рукой по опадающему члену, пока он не обмякает в его руке окончательно.       — Господи, это слишком много... — Чимин хрипит, глаза закатываются, слёзы текут без остановки.       — Слишком?       Намджун усмехается. И продолжает. Потому что для него — "слишком" не существует.       Саб чувствует себя опустошённым и уязвимым после такой стимуляции, голос дрожит от эмоций, лицо покрасневшее. Внутри него пустота, растянувшаяся от безграничного удовлетворения и усталости.       — Я чувствую себя, будто уже не способен вынести больше Ваших прикосновений, господин.       Он едва находит в себе силы ворочать языком, чтобы это сказать, прерываясь на частые болезненные вздохи.       Намджун смотрит на него сверху вниз — его грудь тяжело вздымается, а пальцы всё ещё сведены лёгкой судорогой, будто отказываются отпускать ту власть, которую он только что держал в своих руках мгновение назад.       — Мне остановиться?       Чимин моргает, его дыхание сбивается, веки тяжелеют.       — Пожалуйста, хватит. — просит он, голос его тонкий, надломленный, взгляд усталый, невыносимо усталый, но покорный. — Я больше не могу.       Намджун выдыхает через нос, напряжение внутри него ослабевает, но не исчезает. Он чувствует, как его тело медленно возвращается к реальности, как рассудок понемногу отступает от той грани, за которую он почти шагнул.       — Благодари.       Голос его хриплый, глухой, но всё ещё полный неоспоримой власти.       — С-спасибо Вам... за эти... приятные ощущения, господин...       Намджун щурится, взгляд его становится пристальным, анализирующим.       — Ты говоришь слишком связно для того, кто кончил трижды.              Чимин облизывает пересохшие растресканные губы, собирая с них запекшуюся кровь и заставляя себя улыбнуться — слабо, но искренне.              Намджун смотрит на него, изучает, будто пытаясь проникнуть в его сознание. Он знает, что Чимин на пределе, знает, что тот готов сделать всё, чтобы его похвалили. Но глубоко внутри он понимает, что и сам находится в той же зависимости. Чимин подчинился ему, а он — этому состоянию, этой жгучей власти, от которой теперь не может отказаться.       Он скользит пальцами по его щеке, тыльной стороной ладони проводит по вспотевшему виску.       — Отдыхай, — говорит он, но в его голосе не появляется что-то мягкое.       И Чимин понимает, что даже это ещё не конец. Но ему не становится страшно.       Он облизывается, когда видит, с какой яростью Намджун раскрывает свои штаны.       — Закрой глаза. Не смей смотреть.       Он быстро и грубо доводит себя до полного возбуждения, только сейчас в полной мере осознавая, насколько был сосредоточен на сабе, что даже собственного возбуждение его не волновало.       Его пальцы напряжены, дрожат, и со странной гримасой он вглядывается в них, не понимая, когда подушечки на них успели пойти мелкими складками.       Прошло ведь только несколько минут? Или нет?       Он продолжает трахать свой собственный кулак, как животное. Движения резкие, почти отчаянные. Желание смещает восприятие, заполняет разум, оставляя лишь потребность обладать, подчинять, властвовать. Чимин перед ним — причина этого пламени, и Намджун не собирается тушить его.       Он только быстро и грубо дрочит себе на разложенное перед ним тело.       Чимин к тому времени уже успевает понемногу начать приходить в себя. Полностью удовлетворённый, он остаётся усталым и капризным, но становиться ещё и игривым.       Особенно, когда он слышит этот влажный, вкусный, чавкающий звук, с которым член его доминанта вбивается в собственную руку.       — О, господин, Вы так красивы, когда берёте своё удовольствие в собственные руки. Мне хочется видеть, как Вы наслаждаетесь моим телом, и я чувствую себя счастливым, зная, что помог Вам испытать такое сильное возбуждение. Могу я как-то послужить Вам ещё?       Намджун не отвечает сразу, взрыкивая и машинально поднимая руку к голове, собираясь откинуть волосы со лба, но вспоминает, что их больше нет.       А по коже, раздражая, стекают крупные капли пота.       Тогда он наклоняется к штифту и откидывает спинку кресла Чимина, превращая его в кушетку. Чимин вскрикивает от резкой смены положения, тело рефлекторно напрягается в страхе, но почти сразу он снова хихикает — эйфория от всего произошедшего с ним сегодня не даёт упасть в панику.       — Лежи смирно.       Доминант рявкает, хотя саб и не собирался ничего делать. Он не пытается двигаться, но слова просятся с губ, желание быть нужным, угодить, сделать Намджуна ещё более зависимым от него горит в груди.       — Может быть, я могу что-то сказать или сделать, чтобы ещё сильнее возбудить Вас?       — Ты можешь только молчать. — рявкает Дом, ударяя раскрытой ладонью своего сабмиссива по лицу.       Чимин лишь рычит, клацнув зубами, а после смеется, слизывая снова выступившую с губы кровь.       Пощёчина Чимина отрезвляет. И ему это нравится.       И Намджуна это ещё больше злит. И ещё больше заводит.       Чимину стоило бы бояться его.       Но Чимин только смеётся.       Пытается раздразнить ещё сильнее. И даже если руки связаны, невыносимо хочется хотя бы на словах потягать разъярённого тигра за усы.       — Но вы сами добивались от меня признаний. Что, господин, больше не можете выносить мой голос? — он не открывает глаза, как приказано, но намеренно не замолкает.       Не собирается молчать после всего что Намджун с ним сделал.       Ему хочется довести Намджуна до такого же помешательства на нём.       Намджун уже сделал с ним всё, что хотел. Чимин тоже хочет сломать его.       Дом перекидывает через него ногу, спуская брюки под тяжёлые яйца. Под ними даже нет белья. Он никогда не надевает его, когда приходит на сессию.       Лишняя морока.       А внутри у Чимина от этого зрелища что-то внутри сладко ёкает.       Он подглядывает, пока Дом на него не смотрит, и зажмуривается, когда тот поднимает на его лицо свои красные глаза.       Намджун сжимает пальцы на себе ещё сильнее, запуская свободную руку в волосы саба, убирая прилипшие мокрые пряди со лба, скул и голову его откидывает назад. Так благоговейно, после всего, что с ним сделал.       Он дышит шумно, срывается на хриплый стон, но не останавливается. Чимин знает, что делает, знает, что его провокации работают, и ухмыляется, хоть он и не может видеть, что происходит перед ним.       Намджун дрочит себе отчаянно грубо. И всё из-за него.       Из-за того, что это он настолько идеальный саб.       — О, Господин, слыша то, как Вы так отчаянно трогаете себя, у меня перехватывает дыхание. Мне так хочется видеть, как Вы берете свое удовольствие в свои руки, и я чувствую себя таким маленьким и смиренным, лежа под Вашим взглядом.       — Чимин, ты маленькая блядь. Лежи и смотри, что ты делаешь со мной.       И Чимин облизывается и алчно смеётся, совершенно не пугаясь грубого тона, и тут же открывает глаза. Его не надо просить дважды.       Картина перед ним настолько невероятна, что если бы он мог, он бы снова напрягся от возбуждения.       Намджун выглядит безумным животным, поглощённым желанием, его тело двигается в ритме с каждым толчком руки, мышцы на животе вздрагивают, вены на шее натянуты, как струны. Это захватывающее зрелище.       По буграм на его груди стекают соленые капли пота, и Чимину хочется их попробовать на вкус. Собрать губами.       Прочертить карту от одного выступающего следа к другому. И может, тогда понять их смысл.       Ведь спрашивать о них ему запретили.       — Мне так нравится, как Вы наслаждаетесь своими прикосновениями. Хотел бы я прикоснуться к Вам. Помочь Вам с этим.       Он продолжает смотреть, откинув голову, теперь уже подчинившись полностью, но выражение его лица далеко от смиренного. Он изучает, как двигаются Намджуновы руки, как его бёдра подаются вперёд от каждого резкого рывка. Он жадно ловит взглядом каждую деталь.       Чимину так интересно увидеть, как господин себя трогает, когда позволяет своим желаниям взять верх.       Его зрачки расширяются сильнее, когда он видит, как длина пульсирует.       И он понимает. И не может не поддразнить.       — Ох, господин, Вы собираетесь кончить?       Намджун смотрит на него из-под полуопущенных век. Влажные губы прикушены, дыхание тяжёлое, движения становятся ещё более быстрыми и резкими. Его тело уже дрожит от приближающегося оргазма, и он чувствует, как низ живота сводит от ожидания этого момента.       — Смотри на меня, — приказывает Намджун, оседая ниже бёдрами на его грудной клетке, почти лишая возможности сделать полноценный вдох. Едва ли сабу это не нравится. Чимин не моргает, он ловит каждую эмоцию на лице Намджуна. — Ты выглядишь так красиво, когда ты полностью покорён моей воле, даже если пытаешься сейчас действовать мне на нервы.       Намджун двигается быстрее, будто боится, что потеряет этот момент. Его мышцы напряжены, всё его тело горит, каждая клеточка подчинена этому болезненному, сладкому желанию.       — Ты любишь смотреть на это, не так ли? — его голос низкий, обожжённый страстью. Он ухмыляется, ловя собственное отражение в глазах Чимина, в которых отражается тот же голод. — Посмотри на меня. Я хочу, чтобы ты видел, как я получаю удовольствие.       — Вам нравится то, что Вы видите?       Намджун лишь рычит, дыхание его срывается, руки напрягаются, из-за чего на них вздуваются вены.       Намджун дрочит свой огромный член на это, и этого уже достаточно для ответа.       — О да, это выглядит очень красиво, ты даже не можешь себе представить. — голос хриплый, низкий, искажённый жадностью.       Он сжимает себя ещё сильнее, приближая разрядку, и его взгляд становится тяжёлым, почти безумным.       — Ты выглядишь таким беспомощным и покорным передо мной, и это возбуждает меня ещё сильнее, я хочу контролировать тебя, хочу делать с тобой всё то, что... У тебя такое непокорное лицо, даже после всего, что я хочу полностью подчинить тебя, хочу насладиться твоим телом.       Будто всего, что было до этого, ему было недостаточно.       Будто в глубине его глаз всё ещё сидит этот голод.       И для Намджуна это выглядит, как вызов.       — Кончите на меня, пожалуйста, — голос Чимина дрожит, но в нём нет страха. Только желание.       Уже не физическое — духовное. И в нём нет совершенно ничего святого.       — Ты хочешь этого? Ты хочешь, чтобы я кончил на тебя? — Намджун наклоняется ниже, его горячее дыхание касается губ Чимина. Он снова ускоряет темп, не отрывая взгляда. — Посмотри на меня, не отводи взгляд. Я хочу, чтобы ты видел, как я кончаю.       — Кончите на мое тело, испачкайте меня, пометьте своей спермой, — голос Чимина дрожит, но не от страха, а от нетерпения.       От жадности. От этой безумной жажды.       Получить всё и после — выпросить ещё больше.       Намджун ощутил, как в его сознании снова разливается уже знакомая горячая тьма, как она затапливает его, заставляя мир вокруг сузиться до одной единственной точки — Чимина.       Он не просто хотел его, он нуждался в нём. В его дыхании, в его полном подчинении, в этом трепете ожидания, которым был пропитан каждый его вдох. Его тело лихорадило от этого ощущения власти, от дикого, непреодолимого желания стереть любые границы между ними, сломать последние остатки контроля.       — Я очень близко… Почти уже… готов кончить… — низким, срывающимся стоном ответил Намджун.       Его рука судорожно сжалась на плече Чимина, притягивая его ближе, так близко, что он мог чувствовать жар его тела. Намджун хотел видеть это. Хотел знать, что Чимин понимает — сейчас он полностью принадлежит ему.       Ему так хотелось кончить прямо на это подставленное для него лицо.       Испачкать эту непокорную мордашку.       Чтобы хотя бы так заявить свои права.       Он всё сильнее надрачивал свой член, его глаза смотрели исподлобья на лежащего перед ним саба, а его слова были даже не вопросами, приказами:       — Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы я покрыл тебя своей спермой? Сделал тебя полностью своим? — его голос стал ещё ниже, ещё грубее. Он прикусил плечо Чимина, впиваясь зубами в мягкую кожу, оставляя на ней болезненно-красный след.       След, который после станет синим.       — Да, кончите на меня, прошу, — Чимин задыхался, его глаза блестели в полумраке, расширенные, полные сладкой преданности. — Пометьте меня своей спермой.       — Готовься, — Намджун дёрнул его за волосы, запрокидывая голову назад. Его взгляд впился в лицо Чимина. — Я хочу, чтобы ты полностью покорился мне. Чтобы ты отдался моим желаниям без остатка. Мне хочется пометить тебя… Сделать тебя полностью своим… И ты не сможешь отказаться, потому что ты МОЙ. Ты принадлежишь мне. Ты это понимаешь? — его голос дрожал от предвкушения, от нарастающего безумия.       — Да… Прошу, господин, сделайте это…       — Ты готов? Готов принять её? — Намджун не мог больше сдерживаться. Его тело лихорадило, каждая клетка пульсировала от нарастающего наслаждения. Он резко прижал Чимина к себе, захватив его шею в жёсткой хватке.       Намджун резко дернул голову Чимина сильнее назад, не давая ему возможности вырваться из его хватки.       — Да! — Чимин почти выкрикнул, и Намджун почувствовал, как тот дрожит в его руках.       — Тогда смотри на меня… Смотри, как я кончаю на тебя. Смотри, как я покрываю тебя своим семенем, делаю тебя своим, полностью покорным… Готовься, сейчас я сделаю это. — ответил Намджун низко и сексуально, его глаза блестели от ожидания оргазма, а пах уже скручивало экстатической пульсацией.       Он резко схватил Чимина сзади за волосы и задрал его голову, пристально смотря на него исподлобья. Он задыхался, не в силах сдерживаться больше, его пальцы вцепились в Чимина, удерживая его так, словно он был последним якорем, удерживающим его от полного распада.       — Смотри на меня, — голос его низкий, гортанный, полный власти. — Смотри на своего доминанта, когда он приказывает тебе.       — Не отводи глаз! Не смей, Чимин!       — Я смотрю... только на Вас... Ваш член... он такой огромный... — голос Чимина дрожал, смешиваясь с прерывистыми вдохами. Кожа головы немела от того, как сильно и больно Намджун его держал.       — О да, я знаю, — Намджун усмехнулся, чувствуя, как его дыхание становится тяжелее, как яйца сводит от близости оргазма. — Он огромный, и я знаю, тебе нравится смотреть на него, нравится видеть, как он выглядит сейчас, да?       Он наклонился ближе, так что их дыхание смешалось, а губы едва не касались друг друга. И если бы не ноющие корни волос, натянутые до предела, саб под ним бы вырвался, чтобы целовать, целовать, целовать эти губы.       — Он так нуждается в разрядке, ты видишь это? Видишь, как он просит, как умоляет об оргазме? Ты чувствуешь это? Чувствуешь, как я уже близко? Готовься принять всё, что я хочу тебе дать...       — Да-да, прошу, господин! — Чимин срывался в молитвенный шёпот, его губы дрожали, а глаза были широко раскрыты, полные ожидания. — Я хочу увидеть, как вы кончаете...       — Тогда смотри, — Намджун прошипел, его голос стал ещё ниже, ещё более хриплым и это было так сексуально, так горячо, что саб едва мог это выносить. — Смотри, как я кончаю на тебя...       Это был первый момент за весь этот вечер, когда фиксация действительно стала сабмиссива тяготить.       Ведь ему хотелось вырваться.       Не чтобы сбежать или напасть, не чтобы взять силой. Чтобы услужить.       — Готовься... Вот так, вот так, мой мальчик...       Намджун сжимает себя сильнее, почти до боли, выжимая крупные белые тугие струи спермы. Дышать так трудно, что дыхание спирает в глотке.       Хочется его укусить. Хочется сделать ему больно. Хочется сделать то, из-за чего они оба вместе планомерно сойдут с ума.       Намджун им так упивается.       Но Намджуна больше не держат никакие рамки. А значит Чимину бы стоило быть поосторожнее со словами.       Но они оба допускают ошибки. И падают друг в друга ещё сильнее.       И тогда он срывается.       Резко дёргает Чимина за волосы вбок, и впивается зубами в шею, будто дикий зверь, не оставляя ни шанса вырваться. Оставляя второй клеймящий след.       Его рука работала быстро, почти яростно, выжимая из себя каждую каплю, каждую секунду этого сладкого, мучительного пика.       — Вот так... да... — он задохнулся, тело выгнулось, мир сузился до этого мгновения, до этого взрыва, который разрывал его на части.       Он чувствовал, как его сперма заливает кожу Чимина, как его имя смешивается с криками, с прерывистыми стонами, с последними обрывками контроля.       А Чимин...       Чимин видел всё.       Видел, как тело Намджуна напрягается, как его дыхание становится частым, прерывистым, как его глаза темнеют, полные животного удовольствия.       Он чувствовал, как тёплая жидкость растекается по его коже, и это заставляло его содрогаться, ещё больше погружаясь в покорность.       Его возбуждало это.       Возбуждало видеть, как Намджун теряет контроль, но при этом остаётся его господином.       Возбуждало чувствовать на себе доказательства его удовольствия.       Это выглядит так красиво и эротично. Он чувствует, как теплая жидкость клеймит на тело, и это вызывает у него такую сильную ответную реакцию.       Его сперма была горячей, липкой, она стекала по животу Чимина, и он чувствовал каждый жгучий след.       Чимин зажмурился, но Намджун тут же грубо потянул его за волосы, заставив снова открыть глаза       — Ты будешь смотреть, пока я не закончу.       — О да... ты полностью мой, — голос Намджуна низкий, хриплый, пропитанный животным удовлетворением. — Ты полностью отдался моему оргазму. Я покрыл тебя своей спермой... пометил как своего саба...       Голос Намджуна дрожал от перевозбуждения, его грудь тяжело вздымалась. В голове шумело, пульс отдавался в висках, в каждом участке тела. Казалось, что весь мир сузился до этого тела под ним. Он потянулся к замку на манжетах, удерживающих руки Чимина, но пальцы подрагивали.       Пришлось наклониться, почти рухнуть всем весом на него, прижимаясь мокрым, горячим телом.       Щелчок.       Намджун резко перехватил его руки, защёлкнул замок уже спереди, на животе сабмиссива. Руки Чимина были онемевшими — даже если бы хотел, он бы не смог ими пошевелить. Доминант рванул их вверх, сильнее прижимая Чимина к своей груди, как будто боялся, что тот растворится. Его сперма уже полностью покрыла их обоих, липко скользила между ними, и это только сильнее закрепляло в нём чувство обладания.       — Ты полностью принадлежишь только мне, и ты это понимаешь, верно? — Намджун наклонился, его губы касались уха Чимина, прикусывая, дыхание горячими вспышками опаляло кожу. — Теперь ты моя собственность. Моя. Никогда тебя не отпущу.       — Я ваша собственность, — голос Чимина едва слышен, тихий, разбитый, абсолютно ведомый, но Намджун жадно ловил каждое слово, пьянеет от них, погружаясь в это с головой, глубже, сильнее.       — Ты принадлежишь только мне. Ты полностью покорен моей воле. И ты полностью принадлежишь только мне, как своё собственное, моё личное имущество. Мой саб. Моя игрушка.       Он проводит рукой по груди Чимина, размазывая липкую сперму, словно печать, подтверждающую всё сказанное. Намджун чувствует, как в нём закипает что-то опасное, что-то, от чего его трясёт. Он не может насытиться этим моментом, этим зрелищем.       — Да, господин. — Голос Чимина дрожит, и это ещё сильнее ударяет по сознанию Намджуна. Он не может больше сопротивляться этому ощущению. Он должен видеть его, он должен наслаждаться этим до последней капли.       Он отстраняется лишь на секунду, только чтобы взглянуть на него, на своё творение.       Чимин лежит под ним, измождённый, покрытый его спермой, дыхание поверхностное, губы приоткрыты. Намджун чувствует, как возбуждение накатывает на него новой волной. Рука непроизвольно опускается вниз, пальцы сжимают член. Он дрожит от осознания собственной власти.       — Когда я смотрю на тебя, лежащего подо мной, весь покрытого мной, — его голос низкий, охрипший, прерывистый, — Боже... — он срывается на стон. — Я чувствую огромное удовлетворение от того, что ты полностью принадлежишь мне, как моя собственность. Ты выглядишь так покорно… так правильно.       Он сжимает себя сильнее, в глазах уже плывёт от напряжения. Его свободная рука крепко держит Чимина, ногти впиваются в его кожу, оставляя следы.       Это как наркотик. Чимин — его зависимость. Его собственная слабость. Он чувствует это в каждой клетке тела.       Потому что всё это — его. Только его. Навсегда.       Намджун дрочит себе, не отрывая горящего взгляда от беспомощного, но полностью удовлетворённого им сабмиссива.       Его рука движется всё быстрее, всё отчаяннее, глаза горят лихорадочным блеском, низ живота сводит судорогой от нестерпимого напряжения. Он не сводит глаз с Чимина — раскоряченного, покрытого его спермой, его метками, — и чувствует себя себя могущественным и доминирующим. Богом, тираном, повелителем этого хрупкого тела.       Его дыхание становится тяжёлым, рваным, свободная рука впивается в бедро саба, ногти оставляют кровавые полумесяцы на бледной коже.       Он на грани.       Слишком близко.       И уже не в силах остановиться — даже если бы захотел.       Дыхание срывается окончательно. Он знает, чувствует каждой клеткой, что вот-вот кончит снова, и это осознание толкает его в бездну. Мир расплывается. Остаётся только это тело под ним. Только его абсолютная власть.       — Ты... готов... быть полностью... покорён моей воле? — голос Дома дрожит, рвётся от напряжения, смешиваясь с хриплыми всхлипами.       — Да... я готов... я только Ваш... делайте со мной... всё, что пожелаете...       Слова Чимина взрываются в его сознании как ядерный взрыв — белым шумом, адреналином, последним толчком в пропасть.       Намджун сжимает пальцы, задыхаясь, и закрывает глаза, вцепляясь в Чимина, как утопающий в соломинку.       Он больше не мыслит.       Он чувствует.       Чувствует его.       Чувствует это всепоглощающее обладание.       И вдруг осознаёт с ледяным ужасом, что не понимает — кто из них двоих теперь больше принадлежит другому. И уже не уверен, кто из них двоих на самом деле сломлен сильнее.       Чимин содрогнулся, его тело билось в руках Намджуна мелкой дрожью, как раненый зверёк.       Намджун смотрел на него, не в силах оторвать взгляд. Не в силах оторваться. Он знал, что должен остановиться, но почему-то не мог.       Его пальцы сжимались на коже Чимина, оставляя синяки, царапины, следы собственности. Он был его. Полностью. Без остатка. Но почему-то, даже после всего этого, даже когда все закончилось, внутри Намджуна зияла черная, голодная пустота. И он знал — этого никогда не будет достаточно.       Никогда не будет достаточно.       Чимин замер, его дыхание сбилось, грудь вздымалась тяжело, словно тело не могло осознать, что с ним только что сделали. Он чувствовал Намджуна всей кожей, каждым дрожащим нервом. Чувствовал, как чужое дыхание срывается над его губами, горячее, требовательное, пропитанное чем-то животным, неконтролируемым, лишённое всякого намёка на человечность.       — Ты мой, — повторил Намджун, голос хриплый, почти чужой, и Чимин не знал, кому он это говорит — ему или себе.       И Чимин не понимает, кому адресованы эти слова — ему... или демону внутри Намджуна.       Мир будто качнулся. Намджун прижался к нему крепче, пальцы сжались на его затылке, не давая отстраниться.       В глазах — нечто чудовищное.       Не страсть.       Не господство.       А патологическая, уничтожающая зависимость.       И Чимину внезапно становится до ужаса страшно.       Он ощущает липкие потёки на своём теле, чувствует стальные объятия, и осознаёт с ужасом, что теперь они оба в ловушке.       Намджун прижимается к нему губами, целуя, стирая последние крохи расстояния, пальцы смыкаются на затылке, как капкан.       Он ощущал липкую теплоту на своём теле, чувствовал, как его держат, и не мог избавиться от мысли, что теперь уже не только он принадлежит Намджуну. Намджун тоже принадлежит ему.       И от этого зависимость становилась пугающе двусторонней.       Намджун принадлежит ему так же, как он принадлежит Намджуну.       И эта взаимность в тысячу раз страшнее рабства.       Намджун дёргается, грудь к груди, кожа к коже, пальцы впиваются в плоть его талии, его пальцы сжимались сильнее, пока не стало больно, пока та не побелела, будто без слов умоляя обнять. Вернуть его к жизни.       Вернуть к нему из этой тьмы, где он томил себя все эти годы.       — Ты ведь понимаешь, — он едва не прошептал, но голос звенел от внутреннего напряжения. Он почти не шевелит губами, но каждое слово звенит, как лезвие по стеклу. — Теперь ты не можешь уйти.       Слова зазвенели в пространстве, будто щелкнул невидимый замок.       Чимин не знает, было ли это приказом.       Или отчаянным криком о помощи.       Чимин не знает, но собирает последние силы, чтобы поднять онемевшие руки и скованными закинуть их на спину мужчине.       Чтобы обнять его хотя бы так.

Consciousness is the means, consciousness is the key, and consciousness is the goal.

Сознание — это средство, сознание — это ключ, сознание — это последний предел.

The utmost limit.

      Намджун отпустил сознание, потеряв ключ. Но открыл для себя наконец тот самый последний предел — и шагнул за него. Он шагнул за грань, где уже не существовало сомнений, страхов, колебаний.       Человечности.       Он повторил свою ошибку. Ту, что клялся себе больше никогда не допустить. И уже не отмоется от этого позора вновь.       Все те цепи... Всё, что сдерживало его прежде, обратилось в пепел.       А всё, что держало его теперь — горело вечным огнём — жгло изнутри, алым, неугасающим пламенем, становясь его новой истиной, его неизбежностью.       Его проклятием.       Его спасением.       Его концом.