Второй шанс: Форкс

      Небольшая забегаловка на обочине дороги. В таких обычно останавливались дальнобойщики, сейчас практически пустовала, что не было странным в такой час. Нам это было на руку, создавало некую иллюзию уединения для серьезного разговора, который так сложно было начать.        Дженнифер сидела за столом, помешивая трубочкой молочный коктейль.       — Если ты это выпьешь, тебя может вырвать, — предупредил я.       — Не в первый раз, — выдохнула она, но стакан от себя отодвинула.       — Как давно ты знаешь?       — Около часа, — посмотрела она на часы. — А ты?       — Вчера у меня появились некоторые подозрения на этот счет.       — И ты приехал сюда, чтобы получить подтверждение? — Дженнифер посмотрела на меня выжидающе, настороженно.       Даже то, как она ответила на мой телефонный звонок, говорило о напряжении. Всю дорогу сюда мы молчали. Ее движения, слова, с какой прямой спиной она сидела напротив меня и избегала встречаться глазами, создавала между нами барьер. Хотя, видит Бог, первое и единственное, о чем я мечтал, это ее взгляд, обращенный ко мне.       — Да, — не стал отрицать я.       — И что ты думаешь об этом?       — Это невероятно, — не скрыл я своего удивления, практически, шока, который испытал, еще услышав об этом от Эдварда. — Я думал, такое невозможно, и, честно говоря, даже не могу предположить, чем является плод внутри тебя.       Дженни удивленно подняла брови:       — Это ребенок? Разве нет?       — Тут все несколько сложнее. Нельзя в точности сказать, сколько в нем вампирского, а сколько человеческого, и что в итоге пересилит, — я вдохнул и выдохнул воздух, наполненный различными запахами: ароматами еды и людей, мысленно собираясь с духом, чтобы рассказать страшную "сказку".       — Когда организм человека перерождается, то он словно застывает: практически не стареет и не видоизменяется, потому забеременеть женщине, ставшей вампиром, невозможно, но некоторых это не останавливало от того, чтобы стать матерями.       Я замолчал, мысленно переносясь во времена далекого прошлого, когда практически на моих глазах разворачивалась трагедия, подобная греческим.       — Однажды одна вампирша обратила ребенка лет трех-четырех. Прекрасный, словно ангел, мальчик без способности контролировать силу жажды за несколько дней вырезал целую деревню. Никакие попытки урезонить малыша новой матерью не работали. Голод диктовал ребенку свои правила. Жажда требовала все больше и больше, не зная насыщения. Они переходили от одного селения к другому, оставляя свой кровавый след по всей стране. За этим кровавым следом потянулись огни факелов, гонимых страхом и праведным гневом выживших.       Дженнифер зажала рот ладонью, видимо, представляя себе весь ужас и масштаб кровожадности маленького вампира и последствий его действий.       — И что же случилось дальше?       — Дальше, — я откинулся на спинку сиденья. — Дальше пришли Вольтури и вынесли смертный приговор как ребенку, так и женщине, обратившей его.       Услышав имя правившего клана, Дженни вздрогнула и опустила глаза. Она быстро осознала к чему я веду. Неважно, насколько это существо окажется опасно, суд Вольтури будет опаснее. Я накрыл ее сжимающие салфетку пальцы ладонью, чуть склоняясь.       — Я понимаю, насколько это сложно, неожиданно и страшно, но пока плод не развился слишком сильно, есть возможность…       Дженнифер взглянула на меня, и в ее взгляде блеснула злость, заставившая прерваться на полуслове. Она выдернула свои руки из-под моей ладони и, схватив стакан с уже почти осевшим на дно коктейлем, сделала несколько больших глотков.       — А хочешь узнать, что думаю я? — отодвинула она стакан.       Я кивнул.       — Первое, что я ощутила, увидев на тесте две полоски, была растерянность. Я не знала, что делать. Не могла осознать реальность и понять, но страха не было, — Дженнифер впервые улыбнулась, неуверенно, робко, одними уголками губ: — Мысль о том, что это твой ребенок, наш ребенок. Кольнула меня куда глубже и сильнее неизвестности, — она снова посмотрела на меня: — Зная, какой ты прекрасный отец, я не могу поверить, что сейчас ты испытываешь лишь страх и желание избавиться от плода, — Дженни выплюнула последнее слово как ругательство: — Я не хочу в это верить.       Я закрыл глаза на миг. Нет, конечно, нет. Если во мне и жил страх, то только за нее, за ее жизнь.       — Если бы я не был тем, кто я есть, — выдохнул я.       — Мы бы с тобой не встретились, — фыркнула Дженнифер. — Что, если ты не прав и в ребенке будет больше от человека, чем от вампира. Ведь он должен расти, развиваться, должен быть жизнеспособным.       — До определенного момента, да, но потом…       — Ты хочешь сказать, что младенец ростом едва ли превышающий двадцать дюймов, с неразвитой мышечной структурой и рефлексами пойдет кусать людей? Звучит как чистилище Данте.       Я не мог отрицать невероятности того, что едва появившись на свет гибрид будет способен охотиться. Хотя, если его рефлексы будут ближе к вампирским, то и такую возможность отметать на все сто процентов было глупо.       — Хорошо, допустим, но остается вопрос с твоей жизнью, твоим здоровьем. Даже обычная беременность, даже у здоровых женщин с собственным сердцем — большой риск. В твоем же случае есть шанс просто не выносить положенный срок, — мой тон был чуть напористей, чем нужно.       Я почувствовал, как пульс Дженнифер подскочил вверх. Зрачки расширились, и она нервно сглотнула, прежде чем попытаться восстановить спокойствие глубоким вдохом. Я практически пожалел о своей резкости, снова поймал ее ладонь, которая теперь казалась чуть теплей моей.       — Это не значит, что я не могу попытаться? — шепотом спросила она.       Я замолчал, не зная, чем еще переубедить упрямую девчонку, что так отчаянно вцепилась в эту опасную возможность стать матерью.       — Если для тебя это шанс остаться со мной, то я готов увести тебя и так, — привел я, пожалуй, самый действенный повод и свою полную капитуляцию.       Она посмотрела на меня не верящим взглядом, в котором вспыхнули огоньки радости и тут же погасли, словно отблески фейерверка на ночном небе.       Дженнифер покрутила в руках практически пустой стакан и тихо сказала:       — Я была нелюбимым ребенком, возможно, даже нежеланным, или разочаровала родителей уже позже, — пожала она плечами. — Не знаю, я никогда не спрашивала. И как бы я на них ни злилась, как бы ни отвергала их мировоззрение, за одно я буду им благодарна: они дали мне жизнь.       Дженнифер пристально посмотрела мне в глаза, и от этого серьезного, взрослого взгляда у меня невольно пошли мурашки по спине:       — Неужели я хуже них? Что не дам шанс своему ребенку даже на это?       — Дело совсем не в этом, Дженнифер, — чуть не застонал я в голос. — Речь идет о твоей жизни.       — О двух, — упрямо поправила она меня. — Ты рассказывал, что вампиры застывают не только физически, но и психологически. Что те поступки и тот выбор, что они сделали при жизни, откладывается в них.       Я кивнул, подтверждая ее слова.       — Я не уверена, что хочу вечность груза вины. Смогу ли? Лучше я умру, зная, что сделала всё, что смогла, чем буду жить вечно, понимая, что предала своего ребенка. Поверь, это больно, когда тебя предают те, кто должен был любить.       Я нахмурился, понимая, что в ней говорят юношеский максимализм и одинокий маленький ребенок, но при этом не мог не принять зерно истины. Чувствовал, что с каждым сказанным словом она все больше отгораживается, словно возводя между нами стену. Сейчас всё было не так однозначно и просто, как в ситуации с сердцем.       — Хорошо, у нас есть время еще обдумать ситуацию, — согласился я. — Но боюсь, что если ты действительно решила сохранить беременность и уехать со мной, то это будет навсегда.

***

      — Навсегда, — как эхо повторила я за Карлайлом.       Он кивнул:       — Дженнифер Эсми Робертс должна будет не просто исчезнуть, уехать, а умереть.       Я нервно сглотнула и почувствовала, что мурашки пробежали по спине и от самих слов, и от того, каким хладнокровным, обыденным тоном они были сказаны.       Весь этот разговор Карлайл вел профессиональным, врачебным тоном, лишь пару раз в его жестах и взгляде мелькали огоньки той теплоты, к которой я так привыкла и по которой так тосковала.       Возможно, он сам не осознавал этого. Возможно, делал это специально, в попытках меня вразумить. Головой я понимала всю правильность его доводов, но от одной мысли об аборте меня сотрясало такой волной ужаса, словно меня саму хотят четвертовать. При этом мои собственные доводы были ничуть не хуже. Ни он, ни я не знали, кем или чем будет этот ребенок. А уже осудили его на смерть. Где же тут справедливость? Милосердие? Я кожей почувствовала, как Карлайл, нет, не сдался, но отступил в этом вопросе, переключившись на другую тему. Его слова об инсценировке моей смерти, хоть и прозвучали серьезно, воспринимались чем-то нереальным, сюжетным поворотом фильма.       — Хорошо, — согласно кивнула я.       Карлайл чуть поморщился, словно ожидал от меня иного ответа, но потом глубоко вдохнул и продолжил:       — Чтобы все устроить, мне понадобиться два дня, когда все будет готово, я позвоню.       — Хорошо, — снова ответила я, просто не зная, что еще сказать.       Вдруг накатила усталость вместе с сонливостью, стрелки часов показывали предрассветные четыре утра. Я и не думала, что мы уже так долго разговариваем.       — Поехали. Я отвезу тебя обратно, — Карлайл положил на стол деньги, даже не прося счет, и встал, подавая мне руку. Он, конечно, за секунду считал мое состояние и тут же решил, что разговоров на сегодня хватит.       Я схватилась за нее, боясь, что действительно не устою на ногах. Думаю, он бы без лишних разговоров взял меня на руки, если бы это не привлекло слишком много внимания к нам в этой полупустой забегаловке. Благо до машины, стоящей на парковке, было идти не так уж далеко.       Посадив меня, Карлайл склонился, чтобы пристегнуть ремень безопасности. Это, пожалуй, был самый близкий наш контакт за все эти часы. Мое тело, все мое существо мгновенно отреагировало на эту близость горячей волной, желанием прикоснуться, поцеловать. Я схватила ладонью его руку, что поправляла ремень. Гладкость и прохлада обожгли пальцы:       — Подремай, тебе нужно отдохнуть, ночь выдалась долгая.       — Надеюсь, ты не решил воспользоваться ситуацией и, пока я сплю, отвести меня, чтобы…       — Чтобы что? — Карлайл чуть склонил голову, прищурившись. — Сделать тебе насильственный аборт?! За кого ты меня принимаешь?       — За того, кто ставит мою жизнь выше любой другой, — упрямо посмотрела я на мужчину.       — Вот именно, — Карлайл отстранился, закрывая дверцу.       Обойдя машину, он сел за руль и завел автомобиль. Всю дорогу мы снова молчали, только теперь по его инициативе. Последним предположением я действительно сильно его задела и теперь ощущала, как вина начинала точить меня изнутри. Действительно глупо и странно было подумать, что Карлайл сможет сделать что-то подобное. Слишком добрый и честный.       «Дура», — мысленно ругала я себя, сжимая кулаки и стараясь дышать как можно глубже и размеренней. Не в состоянии подобрать слов и хоть как-то объяснить, да просто извиниться. Боясь лишь промямлить что-то бессвязное и разрыдаться. И когда все же я набралась смелости и сил, то машина плавно сбавила ход и затормозила:       — Приехали. Ты дойдешь сама?       — Да, — кивнула я.       Карлайл припарковался так, что до двери оставалось пройти не больше нескольких шагов.       — Хорошо, я позвоню, когда все будет готово и ты должна будешь уехать из студенческого городка. Я кивнула. Снова почувствовав, что меня затрясло, и вдруг ощутила руки на своих плечах:       — Все будет хорошо, — тихий шепот и поцелуй в затылок заставили выдохнуть и невольно расслабиться. Закрыв глаза, наслаждаться этими крупицами заботы и нежности в море непонимания и растерянности.       Я толкнула дверцу и вышла из машины, не прощаясь. Карлайл, видимо, и не ждал моего «пока», так как автомобиль практически сразу сорвался с места и унесся в ночную тьму.       Я вошла в кампус. Коридоры пустые и освещенные тусклым энергосберегающим светом создавали гулкое эхо от моих шагов, что, казалось, сливалось с биением пульса в ушах. Открыв дверь в комнату, постаралась не шуметь и чуть не упала от испуга, услышав вопрос:       — Ну как папаша воспринял новость?       Бекка сидела на постели. По ее растрепанному виду было понятно, что она недавно проснулась.       — Напугала, — облегченно выдохнула я, подходя к своей постели.       — Ну так что? — заметив, что я проигнорировала ее вопрос, не отступилась она.       Я не могла назвать Бекку своей подругой лишь хорошей знакомой. Доверять ей свои секреты было глупо, но и желание озвучить произошедшее, словно убедиться в том, что приезд Карлайла не был моей фантазией, оказалось сильнее.       — Не особо, — поджала я губы.       — Хм… А на вид взрослый, красивый и, судя по машине, богатый. Обычно таких сложнее напугать внезапной беременностью. Хотя, ты, не переживай. Если что, мое предложение насчет гинеколога еще в силе.       Я еле сдержала нервную дрожь и остановила себя от грубости:       — Разберусь, — схватив пижаму, направилась в ванную.       «И почему все вокруг решили, что я не хочу этого ребенка? Что он мне не нужен?».       Все свое раздражение я на тюбике с зубной пастой.       «Возможно, потому что тебе всего восемнадцать? Ты только закончила школу и перенесла операцию?» — ответила я сама же себе и чуть не застонала в голос.       От всех этих противоречивых мыслей начинала болеть голова. Я сполоснула щетку, прополоскала рот от остатков пасты и посмотрела на свое отражение. В одном Карлайл был прав наверняка: мне нужно было отдохнуть.       «Ну что ж, я подумаю об этом завтра, или, точнее, утром», — замотала головой, цитата из знаменитого фильма казалась неполной и корявой.       Показав отражению язык, развернулась к выходу.       По тишине в комнате понадеялась на то, что Бекка снова уснула, пока я возилась в ванной, но стоило мне улечься и закрыть глаза, как очередной вопрос из темноты заставил подпрыгнуть:       — И где ты такого откопала, Робертс? Прости меня, конечно, но ты на фотомодель не тянешь. Одеваешься скромно и в толпе явно не самая яркая личность.       Я хмыкнула. Она что, серьезно ждала ответа после таких комплиментов? Я размышляла, что можно рассказать Бекки?       — Он был врачом в больнице, где я лечилась, — отделалась простыми фактами.       — Ух! Дашь адрес этой больницы? Может, себе такого же найду.       Не дождавшись ответа, позвала меня:       — Эй?!       — Спокойной ночи, — пробубнила я, накрываясь с головой одеялом и проваливаясь в сон. — Таких, как он, там больше нет.       Утром проспала две первые лекции, просто не в силах открыть глаза даже от будильника. Так что сейчас нехотя собиралась на ту лекцию, на которую еще успевала. После произошедшего ночью вся моя учеба казалась мне еще более бессмысленной, но я понимала, что должна вести себя как обычно.       Закинув в рюкзак тетрадки с конспектами, вышла из комнаты, закрывая дверь на ключ. Мне повезло, что Бекки уже не было, так что очередных вопросов про Карлайла удалось избежать. Мысли и так крутились вокруг нашего разговора в кафе, настолько, что я не сразу услышала, что меня окликнули, и лишь когда зовущий оказался на расстоянии в нескольких шагах.       — Мисс Робертс, вы решили игнорировать мои занятия?       — Мистер Джером, — откашлялась я, отступая на несколько шагов назад. — Мне сегодня нездоровится. Простите.       — Надеюсь, ничего серьезного? — мужчина попытался поймать мой взгляд.       — Нет, мне уже лучше. Я опаздываю на лекцию, — я отступила на несколько шагов в сторону, в надежде обойти преподавателя, но он предупредил мой маневр:       — Давайте я провожу вас, чтобы вы добрались до аудитории, — мистер Джером подхватил меня под руку.        Я инстинктивно отстранилась, но руку освободить мне не удалось. Хотела я или нет, нужно было идти. Мистер Джером подстроился под мой шаг.       — Знаете, мисс Робертс, вам это, должно быть, часто говорили, что вы виртуозная виолончелистка?       — Я люблю этот инструмент, как и музыку в общем, но совершенно не люблю, когда на меня давят.       — Боже мой, мисс Робертс, вы меня неверно поняли. Я никаким образом не хотел оставить у вас такое впечатление. Просто по колледжу пошли неприятные слухи.       «Значит, Сисси уже успела нажаловаться своему любовнику?» — я даже сбилась с шага и не удержалась от нервного смешка.       — Какие такие слухи, мистер Джером? — сыграла я в дурочку: — Что вы бегаете за студентками? Как, к примеру, за мной сейчас.       Мужчина напрягся и наконец выпустил мою руку из своей хватки, давая мне отступить от него на несколько шагов вперед.       — У меня нет привычки разносить слухи. Это прекрасно делали и до меня, и без меня. Но если ваша милая подружка не успокоится, то я подумаю о том, чтобы действительно обо всем увиденном рассказать и совсем не компании пьяных студентов.       По-мужски красивое лицо преподавателя помрачнело и стало угрожающим. Он быстро сократил расстояние между нами и зло зашипел:       — Ты мне угрожаешь, девчонка?       Год назад я бы испугалась, возможно, даже вчера испугалась, но сегодня любые угрозы казались детским лепетом. Я подавила желание рассмеяться и лишь фыркнула:       — Угрожать? Нет, конечно. Просто предупреждаю, — пожала я плечами.       — Ты меня? — мистер Джером, казалось, был искренне удивлен. — Я — признанный по всему миру музыкант, композитор, преподаватель, а ты? — его взгляд прошелся по мне сверху вниз. — Вчерашняя школьница, безымянная студентка, имеющая за плечами призы на местные конкурсы, — его голос сочился ядом, от которого меня передернуло.       «А несколько минут назад была выдающейся», — фыркнула, покачав головой.       — Я всё поняла, маэстро Джером, — опуская голову, чтобы скрыть гримасу омерзения, промямлила я.       Если до этого разговора мне хотелось махнуть рукой на всё, что творилось вокруг мистера Джерома и его оркестра, то теперь желание хоть как-то подпортить ему жизнь и самодовольное выражение на лице разгорелось с новой силой.       Он, казалось, удовлетворенный такой моей реакцией, принимая ее за испуг и покорность, дружелюбно похлопал меня по плечу:       — Всё хорошо, Дженнифер. Я понимаю, ты еще молода. Я закрою на это глаза, но за прогул ты должна будешь отрепетировать сонату Шнитке.       Одну из самых сложных для виолончели. Похоже, я его действительно разозлила.       — Хорошо, до свидания, мистер Джером, — растянула я губы в самой милой, но неестественной улыбке.       Видимо, до конца убедившись в своей власти, мистер Джером наконец отступил в сторону.       Ускорив шаг, чтобы как можно скрыться с глаз преподавателя, я обдумывала план возмездия.             — Привет, подруга, как твои дела? — родной голос Матильды в телефонной трубке был успокаивающим бальзамом для моих оголенных нервов.       — Всё хорошо.       — Что-то не слишком в это вериться, — хмыкнула она, как всегда читая меня буквально по голосу.       — Всё действительно хорошо, — я придала голосу еще больше веселости. — И вообще, это я не могла до тебя дозвониться целую неделю. У вас всё хорошо?       — Всё у нас нормально, не пытайся съехать с темы, — и через небольшую паузу сообщила: — Мне звонил Глен.       Я скорчила виноватую моську, словно она могла ее видеть:       — Глен — трепло, — беззлобно фыркнула я.       — Хватит на него ворчать. Рассказывай лучше, что за поклонник Моцарта решил, что может безнаказанно трахать студенток?       — Он еще тот говнюк, — вспоминая сегодняшнее утро и не стесняясь в выражениях, так как Бекки не было рядом. — Но не волнуйся, у меня уже есть план, как его проучить.       — Смотри аккуратно, борец за добро и справедливость, как бы по тебе самой это не ударило.       — Не переживай, со мной всё будет хорошо, что он мне сможет сделать? Выгнать из колледжа? Поеду к вам, — я бесстыдно врала, стараясь звучать убедительно.       — Мы очень будем рады тебя видеть, но всё равно будь осторожна, — в тоне Матильды снова проступали нотки заботы, что обычно прятались за колкостью сарказма.       Я грустно улыбнулась, на глаза навернулись слезы, осознавая, что через пару дней могу никогда больше не услышать ее голос. Не смогу сказать ей о том, что и она, и ребята стали мне настоящей семьей, больше чем настоящая семья. Глубоко вдохнув и выдохнув и изо всех сил постаравшись, чтобы голос звучал более-менее нормально.       — Буду. Обещаю, — коротко и тихо ответила я, на большее моей выдержки не хватило.       — Ладно, ты уже большая девочка, так что верю в твою рассудительность и удачу.       — Спасибо.             Мы замолчали на несколько секунд. Фоном в трубке я слышала шум толпы, приглушенный звук музыки и аплодисменты.       — Тут концерт уже начинает. Так что мне пора.       — Да, конечно, — Матильда уже собиралась положить трубку, как я ее остановила внезапным: — Я люблю тебя. Ты моя семья. Вы все моя семья.       — Я тоже тебя люблю. Мы все тебя любим, «Альбинос», — удивленно ответила Матильда. — И все же с тобой что-то происходит. Когда встретимся, обниму и, пока всё не расскажешь, не отпущу.       — Как скажешь, — я почувствовала, как слезы снова начали наворачиваться на глаза, и еще чуть-чуть, и начну всхлипывать прямо в трубку.       — Пока, — попрощалась я быстро, пока сдерживаемые рыдания не сдавили мой голос окончательно, и положила трубку первая.       Несколько минут я старалась успокоиться. Перестать размазывать по лицу слезы и взять себя в руки. Я не шутила, когда говорила Матильде, что у меня есть план, как проучить мистера Джерома. И сейчас главное было успеть все сделать до того, как Карлайл вернется за мной. А это означало только одно: пора действовать.       Еще несколько раз вдохнув-выдохнув, умывшись холодной водой обрела нужное спокойствие. Принялась искать в своих вещах бумажку с телефоном от той радиоведущей. Поиск затягивался, и я уж подумала, что будет проще сделать: сходить на еще одну вечеринку или просто заявиться на радиостанцию? — когда она все же нашлась.       Несколько минут я просто смотрела на написанные цифры, словно пыталась заучить их наизусть. На самом деле собиралась с духом, чтобы позвонить. Мне и так всегда сложно давались разговоры по телефону, особенно с незнакомыми людьми, а тут был звонок, что в последствии поставит на уши весь колледж, похлеще самой отвязной вечеринки старшекурсников.       А что мне было терять? Даже если ответной реакцией будет повестка в суд и обвинения в клевете, я уже буду «мертва», и это будет еще один повод не «воскресать». Мной овладело уже знакомое чувство азарта и ощущение вседозволенности. Мне нечего было терять, а значит нечего и боятся. Наконец, набрав номер, нажала на «вызов».       На том конце прозвучало сонное: «Алло?».       Я закусила губу. Совершенно забыла про время.       — Эмм… Привет, это Дженнифер Робертс. Помнишь меня?       — А?! Дженнифер? — после короткого шебуршания и покашливания раздалось в трубке. — Да, да, конечно, помню, — голос уже прозвучал бодрее.       — Ты приглашала меня на интервью. Это еще в силе?       — Конечно! Когда тебе удобно? — оживилась Стефани.       — В ближайшее время. Завтра, к примеру.       — Завтра?! Отлично. Как раз вечерний эфир можно посвятить «Утонувшим крокодилам» и вообще твоей любимой музыке. Можешь выслать мне список?       — Без проблем.       — Хорошо, а я вышлю тебе список вопросов, чтобы ты тоже смогла подготовиться.       — Еще один вопрос: а интервью будет в прямом эфире? — От этого много зависело. Ведь запись можно прекратить, отредактировать, да просто уничтожить.       — Обычно да, запись происходит прямо из эфира. А что, это проблема?       — Нет-нет, совсем нет, — уверила я ее, хотя внутренне передернулась.       Тут разговор по телефону с одним человеком тяжело дался, а вещать на весь студенческий городок. Начало казаться, что я себя переоцениваю. Оставалось надеяться, что справлюсь с этим, как с выступлением на сцене: пока стоишь за кулисами, трясет, но на сцене, в процессе, уже не до собственных страхов.       — Тогда до встречи, — попрощалась Стефани.       — Да, пока.       Положив трубку, я выдохнула. Вбила в телефонную книжку новый номер, пролистывая список, остановила взгляд на имени Карлайла. Пальцы дрогнули, хотя я и понимала, что звонить ему сейчас не стоит. Единственное, что я могла рассказать, что ввязалась в очередную авантюру, когда стоило бы сидеть тихо. Нет, такое ему точно знать нельзя. Если, конечно, его дочка-провидица не увидит и не решит… Я зажала рот рукой. Сердце замерло в ожидании, что телефон в любую секунду зазвонит, высвечивая его номер, но проходили минуты, и ничего не происходило. Возможно, она и не следит за мной, а возможно, как и любой другой ребенок, далеко не всё рассказывает родителю. Понимая, что нужно успокоиться и перестать проматывать варианты интервью, реакции на него мистера Джерома и всей администрации, а также собственной «гибели» в голове, иначе просто не смогу ни то что заснуть, а толком дышать.       Я положила руку на грудь в попытке утихомирить быстро стучащее сердце. Рука сама собой перешла на живот. Все еще плоский, он был до странного холодным. Было странно осознавать, что кто-то живет там внутри. Иное существо, еще не отделимое от меня самой, но другое.       — Будущим мамам вредно нервничать, да, малыш? — глубоко вдохнула и выдохнула, убрав руку.       Внезапно стало действительно как-то спокойно, словно подействовало успокоительное. Я вспомнила, что Карлайл рассказывал, что один из его сыновей умеет контролировать состояние окружающих. Вздрогнула, посмотрев на свой живот. Да нет, даже если бы младенец такое умел, то сейчас он скорее набор клеток, зародыш, а не мыслящее существо, чтобы осознанно меня успокаивать. Решив поговорить об этом с Карлайлом при случае, я положила телефон на тумбочку и просто закрыла глаза. Сон тоже важен для беременных.       В этот раз на лекцию мистера Джерома я пришла не просто без опоздания, а одной из первых. Быть тут мне не особо хотелось, но именно сегодня быть идеальной студенткой. Поэтому, когда преподаватель, увидев меня и хитро улыбнувшись, подождал начала занятий, когда все соберутся, и тут же объявил:       — Мисс Робертс обещала сыграть нам сонату Шнитке. Что ж, мы все ждем вашего выступления.       Я ожидала этого и просто прошла к виолончели, уже поставленной в центре площадки, где обычно размещался оркестр.       Сев на стул и взяв инструмент, пальцами ощутила тепло корпуса, проверила натяжение струн и наконец взяла смычок.       Слева от меня стоял пюпитр с нотами, но мне они не особо были нужны. Я выучила сонату еще в школе и даже выступала с ней на каком-то из конкурсов. Так что сейчас воспроизводила мелодию практически по памяти. Не все ноты были такими чистыми, как хотелось бы, учитывая, что времени на репетиции у меня не было, то и сейчас все звучало вполне приемлемо. Когда я закончила, с вызовом посмотрев на мистера Джерома. Он смотрел на меня с прищуром, словно сомневаясь, играю ли я сама или использую какой-нибудь хитрый фокус, но все же решив, что я достойно выступила, расщедрился на аплодисменты. Со студенческих мест тоже послышались одинокие хлопки.       — Спасибо, — улыбнулась я, отставляя виолончель в сторону и вставая с места.       — Ну что ж. Думаю, за сегодняшнюю вашу игру я бы мог поставить вам восемьдесят баллов.       Я сдержала себя, чтобы не пожать плечами. Никогда не думала, что мне так будет настолько плевать на мнение преподавателя, но сейчас его похвала вызвала во мне лишь омерзение, которое я поспешила скрыть за вежливой улыбкой. Села на свое место и просто отсидела время лекции, даже особо ничего не конспектируя. То же происходило и на остальных занятиях. Чем ближе был вечер, тем больше я начинала волноваться.       Стефани, как и обещала, выслала список вопросов, и там, в принципе, не было ничего криминального, самые банальные вопросы: где познакомились? Что играли? Кто писал песни? И т. д. Так что, когда я входила в небольшую студию, уже мысленно ответила на большинство этих вопросов, больше размышляя о том, как повернуть интервью в нужное мне русло.       — Садись, — указала Стефани на кресло напротив. — Надевай наушники. Эфир начнется через пять минут.       Я послушно сделала всё, что она сказала, и теперь немного нервно крутилась на кресле.       — Дженнифер? Я же могу называть тебя просто Дженнифер?       Я кивнула.       — Дженнифер, расслабься, представь, что мы просто как две подружки. Болтаем, слушаем музыку, немного сплетничаем, — успокаивающе улыбнулась она мне.       Я снова кивнула. Тем временем Стефани тоже села на свое место и надела наушники. Она повернулась к большому пульту радиоприемника и, щелкнув несколькими переключателями, начала эфир:       — Приветствую всех, кто сейчас на нашей волне, и объявляю начало нашего вечернего эфира. И проведет его со мной Дженнифер Робертс — студентка первого курса и бывшая участница набирающей популярность группы «Утонувшие крокодилы». Привет, Дженнифер, — она рукой указала на кнопку, которую мне нужно нажать, чтобы микрофон включился.       — Привет всем, — поздоровалась я.       — Надеюсь, ты расскажешь нам сегодня много интересных историй. Давай начнем сначала, как ты познакомилась с «Утонувшими крокодилами»?       — Всё очень просто. С солисткой группы, Матильдой Грей, я училась в одной школе. Она же меня и познакомила с остальными ребятами.       — Значит, это была школьная группа?       — Нет. Ребята выступали в ночном клубе. Сначала ребята пели чужие песни, но потом стали выступать со своими.       — Здорово. Давайте, сейчас послушаем песню из тех, что ребята перепевали на своих первых выступлениях, — Стефани подала знак, чтобы я выключила микрофон, и сама в это время нажала несколько кнопок, включая песни и отключая свой.       — Как ты себя чувствуешь?       — Немного странно.       — Не волнуйся, у тебя отлично получается, а если ты расскажешь еще парочку интересных историй, это будет класс.       — Думаю, парочка у меня найдется, — улыбнулась я.       — Вот и здорово, — песня уже заканчивалась, и Стефани включила микрофон обратно на последних аккордах мелодии Музыка затихла и мы продолжили интервью точно по списку. Несколько моих робких попыток повернуть интервью немного иначе, провалились, но тут сама Стефани дала мне зацепку. — Насколько я знаю, то главные хиты группе написала именно ты?       — Там пишут все ребята, но да. Я написала один из первых хитов группы, и он был связан с весьма непростыми событиями.       — О да! Думаю, многие вспомнят тот же завирусившийся клип и саму песню, которая поднимает очень актуальную тему. Виновника же осудили? — по лицу Стефани я поняла, что ее искренне волновала эта тема, что ж, возможно, в ее лице я получила неожиданную союзницу, поэтому я решила закинуть удочку:       — Да, к счастью, он был наказан, но сколько еще таких же ходят вокруг и иногда оказываются в совершенно неожиданных местах совсем рядом.       — Что ты имеешь в виду?       — Про мистера Джерома. Среди студентов ходят слухи, чтобы у него не просто любимчики, а достаточно откровенные приставания к студенткам. Я сама получала неоднозначные намеки, — все это я говорила достаточно быстро, без пауз, во-первых, боясь, что если замолчу, то просто не продолжу, а во-вторых, ждала, что Стефани в любую секунду выключит мой микрофон и выгонит из студии.       Девушка действительно выглядела растерянной, но никаких попыток остановить меня не делала.       — Ты хочешь сказать, что преподаватель классики мистер Джером приставал к тебе?       — Да, он сказал, что в этом нет ничего такого. Мы взрослые люди, но я приехала сюда учиться, а не получать место в оркестре или хорошие баллы за то, что преподаватель может потрогать меня за зад.       — А… Давайте сейчас послушаем песню, с которой «Утонувшие крокодилы», — щелкнула она переключателем. В наушниках зазвучал голос Матильды и до боли знакомые слова: «Мам, привет, колготки порвались…».       — Черт! Что это за нафиг? — сама отключила она мой микрофон и нависла надо мной.       — Ты же просила интересных историй, — самым невинным видом ответила я. — Скажи, что ты об этом не слышала?       — Слышала, конечно, я же не глухая, — Стефани снова села на свое место и даже откинулась на спинку кресла.        — Знаешь, давным-давно, когда я еще училась на первом курсе, была у нас на курсе девчонка, милая такая, талантливая, но при этом тихая. Ни в какие истории не влипала, по вечеринкам не ходила. Не проучившись и семестра, уехала.       — Это странно.       — Ага, поговаривают, что это случилось из-за мистера Джерома. Даже могло иметь место насилие, — голос Стефани опустился до шепота, словно нас тут мог кто-то подслушать, — но ничего не подтвердилось, так что, — она развела руками.       — Это ужасно, и неужели никто ничего не хочет сделать?       — На моей памяти ты — первая. Многие хотят всё же доучиться. А ты сейчас рискуешь.       — А ты?       — Я на последнем курсе, и мне особо терять нечего.       Песня уже заканчивалась, и Стефани надела наушники, давая и мне знак.       — Вот мы и вернулись в студию. Что ж, тема приставаний очень важна и нужна. Сколько их, например, проходит на вечеринках. Тут недавно ко мне лез целоваться один второкурсник, не особо у него это получилось. Он сразу угодил в бочку со льдом охладиться, только ноги торчали, — интонации голоса Стефани придавали всему этому рассказу комический оттенок. Я поняла, что она специально перевела тему и теперь вряд ли даст мне еще раз вернуться к мистеру Джерому. Да и стоит ли? Я и так сказала, что хотела. Прямым текстом.       — Вечеринки — это не совсем моя тема, но на нескольких я была, — поддержала я тему.       Но не успели мы еще перекинуться парой фраз, как в студии зазвонил телефон. Стефани поставила песню, а сама подняла трубку.       — Здравствуйте, сэр. Да, сэр. Хорошо, — отвечала она короткими быстрыми фразами, а положила трубку. — Это ректор. Мне приказали прекратить эфир, — посмотрела она на меня. — Ну что ж, поздравляю, тебя услышали.       Я почувствовала, что противные мурашки пошли по спине. Что ж, завтра, видимо, будет очень долгий день.