Пионы и О́ни

Она думала, что не боится призраков. Нарочно убеждала себя в неверии, потому что в глубине души боялась встретиться с умершими. Боялась пустых осуждающих взглядов и бестелесных слов. Кара убийце — видеть в случайных лицах деяния своих нечестивых рук. Поэтому сердце замерло на короткое, словно взмах крыла мотылька, мгновение и застучало вновь, отчаянно быстро. Взгляд метался по незнакомому, но такому похожему, лицу, выискивая отличия — куда полные губы и аккуратный, маленький нос; форма лиловых, не аметистовых глаз; волосы длиннее, с легким золотистым отливом. Это другая жрица. Она — не Хана. От Ханы не осталось ничего, лишь выбеленные дождем и ветром кости. — Я принесла одеяло, — дружелюбно и вполне искренне улыбаясь, молодая девушка прикрыла за собой сёдзи, чтобы не пускать прохладу с коридора и поклонилась. — Ночи здесь холодные. Киоши, едва сдержав прерывистый вздох, побледнела и смогла выдавить из себя улыбку. — Благодарю. Как тебя зовут? — Фумико, госпожа. Женщина рассеяно кивнула, размышляя, насколько же бессердечны боги, если юная жрица окажется родственницей казненной Ханы. И как же они не благоволят Киоши, раз привели её именно в этот храм. Язык чесался от желания спросить о Хане, но она, мотнув головой, словно желая избавиться от дурных мыслей, обратилась с просьбой. — Фумико, ты не могла бы оказать мне услугу? Я очень устала и буду благодарна, если ужин мне принесут в комнату. Степенно, явно подражая старшим женщинам, Фумико сложила руки на животе и снова поклонилась. Толстая коса с тихим, почти змеиным шуршанием сползла с плеча на спину. — Мне пора на вечернюю службу, поэтому я попрошу на кухне отправить вам помощника. — Спасибо, — Киоши выудила из поясного мешочка несколько мелких монет. — Возьми, за твоё неравнодушие. — Вы очень щедры, госпожа, но не нужно. Если пожелаете, можно принести пожертвование нашей Госпоже. Для нас это лучшая благодарность. Притворившись глубоко задумчивой, Киоши подбросила в ладони тусклые кругляши. В раскосых лиловых глазах алчно отразился бронзовый блеск. — Пожалуй, так и поступлю, — женщина притворно грустно вздохнула — её слегка веселило их маленькое представление. — Но как я уже говорила — я очень устала и желаю отдохнуть. Фумико, для тебя не составит труда сделать пожертвование за меня? — Почту за честь, — тонкая многообещающая улыбка растянула пухлые алые губы жрицы, сделав её до ужаса похожей на Хану. Сморгнув наваждение, Киоши утвердилась в мысли, что они с Фумико поняли друг друга и пара монет осядет в глубоком кармане простенького кимоно, прежде чем попасть на алтарь. Их со стариком приняли на удивление радушно и тепло, Киоши выделили пусть и крохотную, с бедной обстановкой, но всё же отдельную комнату и любезно предложили посетить натопленную по-чёрному баню с почти горячей водой. После стольких ночевок под открытом небом и сомнительных постоялых дворах, где вместо постели — солома, кишащая клопами, а постояльцы при виде молодой женщины причмокивали и скалили гнилые зубы, приют в храме Ночной Госпожи казался роскошней Императорского дворца. Пахнущая крепким травяными мылом и дымом, окутанная длинными мокрыми волосами, словно только что вышедшая из воды нурэ-онна, Киоши сидела на тонком чистом татами и обрабатывала бальзамом трещины и ссадины на кистях. Кожа между пальцев высохла и полопалась на холоде и зябко передёрнув плечами из-за гуляющих сквозняков, женщина мысленно поторопила весну. Она не знала, куда отправятся дальше и где осядут, но ей виделась тихая спокойная деревенька у воды, где они смогут просто жить. Не было грандиозных планов, не было лукавых замыслов и заговоров. Она осталась одна и вольна делать, что пожелает. Денег на скромный дом и на первое время им должно хватить, а после пригодятся навыки старика — толковый врачеватель нужен везде, да и сама Киоши знакома с несложным ле́карстом, со временем она подучится у старика, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Сейчас важно уйти из Хиды как можно дальше, по возможности не оставляя следов. Быть может, стоит отправиться на какой-нибудь крохотный остров, коих множество раскинулось вдоль побережья. Киоши мягко улыбнулась мыслям, согревающих сердце. Тихий, вежливый стук — перебор подушечек пальцев по деревянной стене рядом с дверью. Киоши, как раз спустив с плеч кимоно до пояса и оставшись в хлопковом дзюбане, рассеяно откликнулась разрешением войти, полагая, что девчонка из прислужниц принесла еду, удивившись услужливости Фумико за столь невысокую плату. В нос ударила смесь из мужского пота, лечебной мази и приторного-сладкого душка гниения. Женщина повернула голову и горло зашлось болезненным спазмом, тело онемело, а руки стали тяжелым и словно чужие, упали на колени. Дважды на день призраки показали свои мертвенно-бледные лица. Вэйдун замер, держа в руках неглубокую миску и глиняную чашку. Нахмурился, словно не веря своим глазам. Киоши подобралась, готовая сорваться с места в любой момент, почувствовала, как живот изнутри окатило жаркой волной энергии. Она молчала, не сводя насторожённого взгляда с мужчины. — Я принёс ужин для госпожи, — голос какой-то пустой, выцветший, лишенный всяких эмоций. — Поставь, — коротко велела Киоши, слова больно царапнули внезапно пересохший рот. Вэйдун усмехнулся, на худом изможденном лице промелькнула тень прежнего Вэйдуна, властного и жестокого. Закрыв за собой сёдзи, он опустился на колени напротив и поставил перед женщиной нехитрый ужин. Всё так же не отводя взгляда, Киоши плавно, не делая резких движений, подняла распахнутое кимоно по плечам и запахнула ворот, пальцы пульсировали от подготовленного заклятья. Бледно-зеленые глаза остановились на чёрном пятне мертвой плоти на щеке мужчины. — Нравится? — спросил он чуть насмешливо, склонив голову на бок. — Их целительница хлопочет надо мной почти каждый день, но я чувствую, как гнию заживо. — Достойная расплата для предателя. Вэйдун зашелся каркающим хриплым смехом. В темной, освещенной пламенем одной свечи, комнатушке стало тесно и душно. Киоши взяла чашку, над которой клубился тонкий дымок и залпом выпила кисловатый отвар из шиповника, почти не чувствуя вкуса. — Я полагала, что ты не оставишь меня просто так. — Конечно, ведь мне пообещали тебя. Женщина медленно моргнула и в голове, оглушительно щелкнув, начала собираться вся картина: Вэйдун давно решил пойти против Рёмена и вступил в союз с Кио Камо, а тот пообещал ему земли и ненужную дочь. Вот почему Сатоши и Дзин Тадаси попали под руку Рёмена и погибли, вот почему Рёмен пришел в поместье — его вёл друг, припрятав за спиной нож. Вэйдун пришёл забрать своё, соврав Рёмену что то, что он ищет, находится в Лисьей Норе. Но чего добивался отец, заманивая своего врага так близко к родной крепости? — То послание, что перед побегом перехватили разведчики, — сквозь зубы выдавила Киоши. — Ты специально сделал так, чтобы твоих птиц поймали? Помедлив, мужчина кивнул, сухие тусклые волосы тихо зашуршали по грубой ткани рубахи. — Да. Я поторопился, ослушался приказала Камо. Мне пришлось не по душе, как он начал смотреть на то, что должно принадлежать мне. Прикрыв глаза, Киоши прерывисто выдохнула, собственная ярость горчила на языке, пальцы судорожно сжали чашку и по поверхности поползли тонкие трещины. Предсказуемо, что отец врал ей, заставляя чувствовать частью своего плана, чтобы она потеряла бдительность, но его обман давил на сердце. У неё не было ни единого шанса, нужно было тогда остаться в поместье и молить Рёмена смиловаться и убить её. — … вой брат…. Надтреснутый голос Вэйдуна послышался глухо и издалека, словно уши заложила вода. Киоши рассеяно вскинула голову — задумавшись, она смотрела на свои руки, сжимающие треснувшую чашку. — Что ты сказал? — Твой брат, Широ. Не помер ещё? Женщина уставилась на него в немом ступоре, от страха и непонимания широко раскрыв глаза. Разгрызая грудную клетку эфемерными зубами, появилось желание всадить ему в горло клинок и бежать, пока не откажут ноги. — Кио Камо велел своему лекарю, если с ним что-нибудь случиться по вине отпрысков, отравить Широ, а после, как он испустит дух — брюхатую женушку. Младенца вырезать и скормить скотине. А напоследок — ты. Вэйдун гадко ухмыльнулся, наблюдая за диким ужасом на лице женщины, словно кормившись им. Снова упивался её страхом, как тем злополучным летом. — Старик предан прежнему главе Камо до последнего вдоха. И она потащила его с собой. Мягкотелые женщины, пожалели немощного лекаря, решив, что тот потерял рассудок. Чашка лопнула и крупные осколки упали на пол с глухим стуком. С таким же звуком мёртвые падают, почему-то подумалось Киоши. Они с Симурой были следующие. — Но как же его наследие? — Какое наследие, глупая женщина? Неужели не понимаешь? — Вэйдун поморщился, и мёртвая кожа на щеке собралась в толстые складки. — Ему нужно лишь то наследие, которое он выстроил сам. Ямато, тот подонок и твой старший брат, идеально вписывался в представление о будущем клана Камо. Но не Широ и тем более, не ты. Кио Камо предпочёл вырезать всё на корню и сровнять с землей, лишь бы не оставлять своё наследие неугодным ему детям. По всему телу побежали ледяные мурашки, в позвоночник, напротив, словно впились раскаленные пруты. А потом стало пусто. Взгляд женщины стал колючим и отстраненным. — Широ жив, с ним всё в порядке. — Тогда, почему ты здесь? — Быть может, искала тебя. — Зачем? — Что бы узнать о нём, — Киоши с нажимом выделила последнее слово, не желая произносить имя вслух. — А после убить тебя. И снова, эта поганая самоуверенная полуулыбка. Вздохнув, словно примерившись с неизбежным, Вэйдун перекатился с колен на ягодицы и выставив длинную ногу, согнул в колене. — Что ты желаешь узнать, моя драгоценная госпожа? Худой, на грани истощения мужчина потерял точёные мускулы и плавность движений. Кожа нездорового пепельного цвета плотно обтянула череп, белесые глаза глубоко ввалились в глазницы и пожелтели. Она неосознанно потянулась к нему жирными щупальцами в своем сознании, коснулась слабо тлеющей энергии и поняла — он умирает. Даже если сегодня он не падет от её руки, всё равно, смерть уже тянулась за ним костлявыми руками, сотканными из дымки, нежно окутывала саваном смрада. — Как ты здесь оказался? Вэйдун медленно помотал головой, разминая шею. Киоши с отвращением заметила два пальца на правой руке без ногтей. — Твой брат ума лишился, раз решил, что я доставлю Императору послание. Я бежал, искал, где переждать, думал вернуться в родную деревню, ведь он вряд ли бы стал меня там искать, — ухмылка, до этого растягивающая бескровные губы надломилась, превратившись в тонкую линию. — Я ослаб. Тогда, в темнице, ты, сама того не ведая, забрала слишком много. Заточение и магические путы истощили моё тело и энергию, и никакие эмоции уже не в силах восполнить её. Главная жрица нашла меня в лесу, замершего почти насмерть и приютила. Киоши сузила глаза, подозревая, что Вэйдун чего-то недоговаривает, но пока решила промолчать. — Твоя деревня, где она? — На маленьком островке. Оми, так она называется. Чудесное место, — мутные глаза Вэйдуна заволокла мечтательная дымка. — Конечно, если ты не нищий сирота. — Он… он тоже оттуда? — Да. Наша семья жила на старом маяке вполне сносно, море кормило, пока отец не погиб в шторм. Мать постарела за одну ночь и скоро, зачахнув от тоски, последовала за ним. Поэтому нам с Вассу пришлось идти в деревню, клянчить милостыню и работать у местных за еду. — Вассу? — Моя старшая сестра. Красивая, смешливая и очень смелая. Он боготворил её, представляешь? — Вэйдун зло рассмеялся и хрупкое тепло покинуло его мертвые глаза. — Конечно, ведь сестра помогла ему, тощему голодранцу, такому же, как и мы. Как сейчас помню — мелкий, он едва доставал Вассу до пояса, в рваных обносках и разбитым носом, с бока торчит уродливый отросток скрюченной руки. Детвора загнала его в тупик, кричали, что он урод и сын шлюхи, кидались в него камнями. А этот, съежившись, молча терпел, лишь глазищами красными сверкал, — мужчина тихо засмеялся, но смех перешел в лающий кашель. Согнувшись, он заходился сухими хрипами, прижав руки ко рту. Киоши заметила каплю крови на подбородке, учуяла её смрад и ощутила мрачное удовлетворение. Откашлявшись, Вэйдун сел ровнее и бросил на женщину злой взгляд, зная, что она всё поняла. — Вассу отогнала детей, подолом вытерла ему сопли и кровь, и наговорила много ласковых слов. Она была доброй. Была. — Вы подружились? — Не сразу, — тихий свист вырвался из груди мужчины, и он потер ладонью грудь, успокаивая боль. — Гаденыш молчком таскался за сестрой, преданно, как дворняга заглядывал в лицо и ловил каждое слово. Наверное, она была единственной, кто был добр к нему. К концу того лета, когда нам было по шесть лет, в нас пробудилась проклятая энергия, и тогда местным пришлось уже считаться с нами. Киоши вдруг почувствовала, как затекли ноги от неудобной позы. Тихо, стараясь не спугнуть задумчивого, но непривычно разговорчивого Вэйдуна, она выпрямила онемевшие конечности, морщась от покалывания и привалилась спиной к стене. — Мы росли, крепли и учились. Стали ходить на охоту, отбивали наравне со взрослыми деревню от морских разбойников, и, за что нас наконец-то стали уважать — убивать мелкие проклятья. Казалось, жизнь налаживалась. Пока на остров не прибыла торговка. Я в жизни не видел таких красивых женщин, даже шрам не портил её. Посмотрев на нас, тринадцатилетних сопляков, она радостно улыбнулась и сказала ему, что его ждет великое будущее. Что он потопит мир в крови. Я тогда сильно обозлился — ему всё легко давалось, от охоты до управления техниками, а теперь ещё и мир оказалось, обещан. Той же ночью они с торговкой долго шептались, а потом она оказала ему услугу — отрубила третью руку и не зашив рану, прижгла. Бедное несчастное дитя. Киоши задавалась вопросом, кто же помог Рёмену избавиться от уродства, но не думала, что таким жестоким способом. — Он долго болел. Вассу не отходила от него, сбивала жар и обрабатывала гниющую рану, поила водой, пока он метался в бреду. А потом… они изменились. Стали смотреть друг на друга иначе, касаться невзначай. Я не понимал, зачем сестре сдался этот, — Вэйдун резко замолчал, невидяще уставившись в стену над плечом Киоши. — Вассу умерла, и мы ушли из деревни. — Что? Что случилось? — Повесилась. — Почему? — Обида, — одними губами произнес мужчина, всё глубже погружаясь в воспоминания. — Я стал завидовать ему — сила, обещание мира и моя сестра, чем он заслужил? — Вэйдун, скажи, что произошло? — Я был жаден, молод. Глуп и не сдержан. Вассу… Вассу была так красива, так добра… Киоши, глубоко вдохнув, вновь потянулась к нему, сдавила виски красными нитями-отростками, чувствуя, как под сухой хрупкой, как пергамент, кожей пульсирует кровь. Давила до тех пор, пока на лбу не набухла, грозясь лопнуть, вена. Он поднял голову, повинуясь незримой силе. — Я взял её силой. Отшатнувшись, она отпустила его, чувствуя во всем теле тяжелую слабость и как трясутся руки. Внутри смешались отвращение пополам с дикой ненавистью. — Я взял её силой, — повторил Вэйдун. — На родительской постели. Днём. Она плакала и проклинала меня, кусалась, кричала, — с каждым словом его голос и взгляд становились осмысленней и тверже. — Давай, скажи, что ты думаешь — что я демон. Киоши поджала губы, чтобы скрыть их дрожь. — Молчишь? — он невесело усмехнулся. — После всего я задремал, а когда проснулся, Вассу была уже в петле, прямо передо мной — язык распух и вывалился изо рта, глаза налились кровью. Умирая, она страдала, но не издала ни звука, боялась, что спасу её. Ему я сказал, что разбойники, озлобленные на нас, пробрались в дом пока меня не было и убили сестру из мести. Сомневаюсь, что он поверил мне. Мы похоронили Вассу за маяком и отправились на большую землю. Женщину замутило — отец собирался отдать её этому… Хоть и передумал, но вряд ли из-за благородных побуждений. Киоши вдруг пожалела, что они с братом не убили отца, а заперли его в стальной гробнице. Не двигаясь, она в упор смотрела на Вэйдуна, раздумывая, что сказать — часть её хотела услышать историю дальше, другая — вспороть ему брюхо. Она с трудом проглотила сухой ком в глотке. — Думаешь, что я чудовище? — тихим проникновенным шепотом протянул Вэйдун. — Но твой возлюбленный стал для меня недосягаемым примером. Он вырезал семьи и целые деревни ради горстки монет, истязал беззащитных развлечения ради, хохотал в лицо вопящим от ужаса женщинам. Я думал, мы собирались стать кем-то, но вместо этого погрязли в жестокости и бессмысленных убийствах. Нравилось ли мне? По началу, но со временем я устал. Устал потакать его безумным поискам неизвестно чего, желанию разрушить всё вокруг, уничтожить и осквернить. И тогда со мной связался Кио Камо. Конечно, у отца всегда было чутье на гниль. Возможно, отголосок его таланта переродился в Киоши её техникой чувствовать людей и их кровь. — Дальше ты знаешь всё сама. — Что он ищет? — хриплым голосом спросила Киоши. Вэйдун говорил медленно и монотонно, словно погружая в транс: — Некий обряд, который позволит ему стать божеством на земле, обладателем абсолютной силы и могущества, о которых мы и не мечтали. Думаю, та торговка рассказала ему о свитке, описывающем ритуал. И знаешь, что ещё странно? В одном из трактиров на большаке нам встретился аристократ с охраной. Сидя рядом, он слишком громко рассказывал о том, что генералы главы Камо охраняют в своих поместьях множество ценных бумаг. Мне тогда показалось, что говорил он специально для нас. У него на лбу был шрам в виде стежка, как и у торговки. Я решил, что они из какого-то закрытого культа. Но не прошло и дня, как мы нашли труп аристократа по дороге. Его разделали, как дичь, и бросили гнить. Слишком много болтал. Шрам. Киоши до боли закусила губу, вспомнив монаха с масляным чёрным взглядом и воющей бездной внутри. Быть может, все эти люди действительно члены какого-то неизвестного братства, что преследует неведомую обычным людям цель? Что именно знает Рёмен, что так стремился заполучить тот свиток? И что делает, наконец получив его в свои руки? Почему отец не уничтожил его, когда знал, что идёт охота и противник ни перед чем не остановится? Закрыв лицо ладонями, она глухо застонала — нет! Она не хотела больше ничего не знать. Ей это не нужно. Знание опасно, тем более — о нём. Вэйдун снисходительно наблюдал за терзающейся сомнениями женщиной. Он мог бы много чего рассказать, именно её страдания приносили ему ни с чем не сравнимое удовольствие, вкуснее самой изысканной пищи, слаще любой женщины. Он познал убийства рано, но одного запомнилось ему особенно — в борделе, после прибыльного дела, он имел густо накрашенную, но изящную молодую девку, и перерезав ей горло в процессе, чувствовал, как сокращаются и сжимаются мышцы внутри, пока та захлёбывалась кровью. Он кончил так сильно, словно подыхая, она сжимала не только его член, а всё тело и душу. Горячая вязкая кровь так прелестно окрасила бархатистую кожу груди, а в глазах стылый ужас и единственный вопрос — за что? Тогда он понял, как сильно ему нравится чувствовать чужие страдания. Что-то подобное, тогда ещё неуловимое и непонятное, он чувствовал до этого — сжимая родную сестру в объятьях до треска костей и облизывая её окровавленные губы. Мучение Киоши, пусть и словом, приносило ему похожие ощущения, хоть и не такие яркие. Он так хотел, чтобы она стала его. Вся. Изумительный презент, который такому как он, в жизни никогда бы не достался. Аристократка, женщина с загнанными глазами и безразличным ко всему лицом. Он бы заставил её очнуться от чёрной меланхолии. В паху неожиданно стало жарко, но мужской орган остался вялым и ни на что не пригодным. Ничего, он найдет другие способы. Киоши, ощутив перемену в настроении Вэйдуна убрала руки от лица и настороженно, как кошка перед броском на крупную добычу, сжалась. Глаза заметались по комнатке, оценивая пути отступления и маневров. Он опытней, и даже будучи ослабшим, всё равно сильнее её. Медленно, почти крадучись, он наклонился к ней, худые руки нежно скользнули по широким рукавам кимоно. — Вэйдун, — мягко произнесла женщина, холодея внутри. — Я могу подарить тебе легкую смерть, не заставляй меня быть жестокой. — А будет ли она легкой? — он ощерился. — Ты ведь всегда врёшь. Они двинулись одновременно — Вэйдун вперед, на Киоши, она в сторону, неуклюже взмахнув рукой. Воздух зарябил вокруг пальцев, запел тихую песню, сворачивалась в клубки из крови и растягивался, принимая неправильную форму клинка. Мужчина схватил её за запястья и навалившись сверху, повалил, Киоши больно ударилась затылком о стену, в глазах потемнело и сотворенный нож замерцал, теряя очертания, капли крови потекли с него по рукам. — Как насчёт поцелуя на прощанье? — Вэйдун приблизил лицо к ней. Запах гниения забивал лёгкие, мужские руки крепко держали её. Она едва не закричала, придавленная тяжестью его костей и остатками прежней силы. Шершавая ладонь накрыла рот и ноздри, и сильно сжала щеки, что-то холодное и влажное коснулось зубов. Вода. Ледяная, словно из горного ледника, с привкусом мертвечины вода лилась ей в рот и наполнив его, быстро скользнула в горло. Женщина, задыхаясь, завертелась змеей под нападавшим, замотала головой, стараясь скинуть с лица руку, слыша внутри себя бульканье, как в полном бурдюке. Внутри, по позвоночнику потекла холодная волна и грудную клетку сдавило, женщина стала задыхаться. Судороги вывернули ноги, а мышцы горели огнём. Тело кричало, умоляло сделать вдох, затягивая воду глубже в нутро. Почти захлебнувшись, на грани сознания, Киоши вывернула запястье, разрывая сухожилия, как нитки, и вогнала лезвие крови наугад. Вэйдун замер, широко раскрыв глаза — она промахнулась, попала в надплечье. Но короткой заминки хватило, чтобы вырваться и попытаться вздохнуть. Вода стекала по подбородку на судорожно вздымающуюся грудь. Гортань сократилась, выталкивая ещё больше воды. Словно в бреду, Киоши выпустила клинок и создала новый. Короткое жало с широким краем глубоко вошло мужчине в шею под кадык. Он дёрнулся, из горла вырвалось нечто стона. Продолжая смотреть женщине в глаза белесыми глазами, он пошатнулся, наваливаясь ещё сильней. Она, в отвращение подняв верхнюю губу двинула клинок в сторону, расширяя и углубляя рану. Потом ещё и ещё, пока на горле не появился кровавый рот с рваными краями, в глубине поблескивающий белыми зубами-позвонками. Отчаянно цепляясь за никчемную жизнь, Вэйдун схватил промокшие рукава её одеяния, ужас и мольба вспыхнули и погасли в глазах. Льющаяся, неправильно яркая и слишком жидкая кровь заливала ей шею и грудь. Дрожа всем телом, Киоши рвано вздохнула, ощущая на себе всю тяжесть мертвеца. С трудом столкнула с себя, тело упало с тем же звуком, как и осколки чашки прежде и женщина немного безумно улыбнулась этой мысли. Пошатываясь, она ломано, как пьяная, встала на четвереньки и закашлялась. Казалось, грудь вот-вот взорвётся изнутри, и её вырвало водой и желчью. Отдышавшись, Киоши нетвердо поднялась на ноги и сплюнув последние капли на мертвого Вэйдуна, взяла свои вещи и выскользнула в тёмный коридор, оставляя после себя красные следы. Она избавилась от последнего дела, что держало её в провинции Хида.

***

Ароматы клевера и прошлогоднего сена смешивались с солёным воздухом. Несмотря на ранее утро, солнце уже нагрело дом — день обещал быть жарким и ясным. Киоши, заправляя край длинной легкой юбки за шнурок обуви, зашипела сквозь зубы от резкой боли — прошло несколько месяцев, но рука так и не зажила до конца. Даже после смерти Вэйдун напоминал о себе недугом в случайный момент. Морщась, она потерла запястье, осторожно повращала им, к своему облегчению отметив, что болит уже не так сильно, как раньше. Обвязав собранные волосы светлой косынкой, она убрала тканный полог, что отделял её комнату от общей, и вышла. Старик, подслеповато щурясь, поднял голову, оторвавшись от своего занятия — в ступке он измельчал полынь. Её травяная свежая горечь оседала на коже. — Куда ты, милая? Они так условились — он звал её по имени или милая, даже когда были одни. Она же звала его отцом. Несчастные, чью деревню разорили и сожгли, единственные выжившие из большой семьи, долго скитались по миру в поисках безопасного приюта. Местные жители приняли и обогрели их, дали еду и одежду, позволили занять пустующий дом. А когда повитуха, единственная на всю деревню умеющая худо-бедно лечить, померла, не сумев, по иронии, разродиться девятым ребенком, пошли за помощью к отцу и дочери, живущим на отшибе. Постепенно, шаг за шагом, они становились частью общины. — Соседка сказала — ночью приехал какой-то важный господин, его солдаты из охраны забрали дочку Аки. Не ходи туда. Киоши подарила старику по-матерински теплую и нежную улыбку. Скоро у неё день рождения и будет славным подарком, если старик на днях подохнет. Поначалу она хотела прирезать его, как свинью и бросить в храме, но после решила поступить таким же образом, как и он. Она медленно травила его настойкой, приготовленной в тайне уже здесь. За свою непоколебимую верность господину он умрёт, захлёбываясь кровью, органы его превратятся в гниющее месиво и тело начнёт пожирать само себя. Он уже чувствовал тревожные симптомы — руки временами не слушались, пропадало зрение, но старик списывал нарастающую с каждым днём слабость на преклонный возраст. Киоши же мысленно злорадствовала — лекарь и отравитель сам умирал от яда. Ей пригодились книги, что она взяла с собой из родового гнезда. — Я пойду в обход, через ручей, не волнуйся, — продолжая улыбаться, она вышла из дома. Её ждал личный ритуал, она исполняла его каждую неделю. Её ждал маяк.