Пионы и О́ни

Прибытие Соры совпало с первым погожим днём этой зимы. Сестра привезла с собой весеннее дыхание, обещание радостной звонкой капели, голубого неба и распутицы на дорогах. А дальше — первые посевы, сочная мягкая трава под босыми ступнями, липкие молодые листочки на деревьях и сладкий запах цветов. Внешний двор кишел людьми — сновали слуги, воины из сопровождения деловито держали руки на рукоятках клинков, парочка пробившихся в пути торговцев и бродячих музыкантов. Лошади, утомлённые долгой дорогой, недовольно фыркали и вскидывали лохматые головы, пар из ноздрей вырывался влажными облаками и оседал на морде рваным кружевом, пока местная прислуга распрягала их из крытой дорогой повозки. Киоши выскочила без верхней одежды, полная радостного предвкушения от встречи с младшей сестрой. Вокруг стоял невообразимый шум, как на деревенском рынке — люди перекрикивались между собой; стучали по утоптанной земле тяжелые сундуки; лошади раздраженно всхрапывали от прикосновения чужих рук; музыкант затянул неприличную песню, помогая разгружать багаж. — Совсем как пьяные тануки, — тихо пробормотала Киоши и схватила за ворот пробегающего мимо незнакомого чумазого мальчишку. — Где Сора? Тот замер, изумлённо вытаращив глазёнки — кто посмел назвать госпожу Дзито по имени? Шмыгнув носом, всё-таки сообразил, кто перед ним, и неуклюже поклонился. — Госпожа в крепость пошла сразу же. Резко развернувшись на месте, женщина почти бегом направилась к главному входу, спрашивая каждого встречного, не видели ли они Сору. В груди сжалось от странного беспокойства — сестру видели у покоев Широ. Киоши выдохнула, пытаясь успокоить колотящееся сердце и сбившееся дыхание — девочки любили Широ. В отличие от старшего брата Ямато, он был добр к младшим сестрам и оберегал, насколько мог. Он не докладывал о мелких шалостях отцу, играл с ними и мирил между собой, никогда не позволял дяде Гэнзо наказывать их и тем более оставаться наедине. Неудивительно, что Сора первым делом решила навестить больного брата. Она даже не закрыла за собой сёдзи, лишь у стены, привычно скрывая нижнюю половину лица плотной тканью, караулил Садао. — Сора! — бледное лицо Киоши впервые за долгое время озарила радостная улыбка. Сестра, низко склонившись над лицом Широ, резко вскинула голову. В карих, с зелёными крапинками, глазах вспыхнуло недовольство. Киоши не видела её семь долгих лет, и нескладная девчушка с длинными худыми конечностями, как у жеребёнка, стала прекрасной молодой женщиной. Среднего роста, ширококостная, она унаследовала дикую красоту матери. Дорогое, с меховой отточкой, кимоно вызывающе облегало крупную женственную фигуру; свежие, даже после дороги, длинные красные волосы, заплетенные в простую косу, украшала золотая заколка. Повзрослевшая, в дорогом одеянии, она казалась незнакомкой. — Киоши, подойди, — Сора с заговорщицким видом поманила женщину пальцем. Полная непонимания и взволнованная таким странным приёмом после разлуки, Киоши приблизилась к изголовью и опустилась на колени напротив сестры. Вновь наклонившись, Сора закатала длинный рукав и приподняла сухое тонкое веко брата — тусклый карий зрачок невидяще смотрел вперёд. — Видишь? — требовательно спросила Сора. Киоши не ответила, стараясь не вдыхать носом — вокруг витал тяжелый запах умирающего человека, запах скорой смерти — сладковатый, гнилостный, одновременно привлекательный и отталкивающий. Теперь понятно, почему Сора не закрыла дверь. — Киоши? — Нет, ничего не вижу. Недовольно вздохнув, Сора убрала руку и выпрямилась, с недоверием осматривая старшую сестру. Поджала губы и склонила голову, размышляя, что сказать. — Широ писал мне. Я могу понять, почему вы так поступили с отцом и Ямато, понимаю, но не принимаю, что ты сделала с матерью, но… Киоши, неужели ты и правда решила пойти по головам и забрать клан себе? Как ты могла так поступить с Широ? — Что? О чём ты, Сора? — кровь отхлынула от лица Киоши, отчего кожа стала пепельной. — Широ отравили! — яростно закричала Сора и вскочила на ноги. — Змеиным корнем! В радужке пятна! Думала, никто не заметит? Ты каждый день кормишь его отравой, наблюдаешь, как медленно умирает наш брат! Киоши, словно в ступоре, не понимая смысла брошенных обвинений, не сводила глаз с сестры. Затылком ощутила лёгкий сквозняк, отчего волоски на руках встали дыбом, внутри всё завопило об опасности, и обернулась — Садао, вытащив танто из ножен, стоял у неё за спиной. — Госпожа Симура предупреждала, — тихо и без эмоций прошелестел его голос. — Клянусь, это не я! Клянусь! Это… это, — она неожиданно замолкла и опустила голову, бездумно уставившись на свои руки, лежащие на коленях. Сора скривилась, с отвращением смотря, как старшая, словно лишившись рассудка, бессвязно бормотала и слегка раскачивалась из стороны в сторону, длинные волосы закрывали лицо. — Лекарь, — вскинув голову, через силу, словно сказанное приносило боль, выдавила Киоши. — Лекарь осматривал его каждый день, он не мог не знать. Поколебавшись, Сора перевела взгляд на замершего наготове синоби. — Приведи лекаря сейчас же. Ну чего встал? — властно окрикнула она. — Иди, я не дам ей сбежать. Киоши так и осталась сидеть на полу, пока Сора раздраженно расхаживала по комнате — попытки заговорить с ней разбивались как стрелы о крепкий щит. Женщина украдкой рассматривала сестру через упавшие на лицо волосы — в ней чувствовалась уверенность и стойкость, свойственная хозяйке дома, настоящей госпоже. Неужели там, в доме покойного мужа, Сора занимала достойное место? Синоби привёл старика быстро, не тронув того. Пока что. Лекарь низко поклонился, не обращая внимания на сверкающий сталью короткий клинок у своей дряблой шеи. — Здравствуй, дедушка, — ласково поздоровалась с ним Сора, вот только улыбка вышла горькой. — Здравствуй, маленькая госпожа. — Я давно уже выросла, старик. Но до сих пор помню, как ты рассказывал о змеином корне. — Я рад, что мои уроки не прошли даром. Устало опустив веки, Сора глубоко вдохнула, руки безвольно повисли вдоль тела: — Зачем? — один-единственный вопрос сорвался хриплым шёпотом. — Что бы росло новое, нужно выжечь старое. Белая вспышка со свистом рассекла воздух. — Нет! — Выйдя из оцепления, Киоши вскочила и схватила за руку размахнувшегося синоби. — Не смей! — Он отравил моего господина, — не прилагая особых усилий, Садао грубо стряхнул её. — И вылечил от весенней лихорадки, когда ему было тринадцать, — вступилась Сора. — Спас, когда Широ подрал волк на охоте. Не тебе решать, что делать со стариком. Иди. Когда синоби, недовольный приказом, но не смеющий противиться, покинул их, женщины переглянулись с тоской — обе знали, что приняли одинаковое решение. Лекарь, служивший ещё их деду, смиренно ждал своей участи, опустив мутные глаза в пол. Маленький и словно высохший от времени, он казался хрупким и беззащитным, и Киоши вдруг подумалось, что они ошиблись и старик соврал о своём преступлении. — Из уважения к твоей службе нашему клану, мы сохраним тебе жизнь, старик. Но ты уйдёшь, и если посмеешь показаться в окрестностях, то не сносить тебе головы. — Вы очень милосердны, госпожа Сора, — он снова поклонился, оставаясь таким же отстранённым, словно произошедшее вовсе не касалось его. Киоши, в одно мгновение ощутив на себе все тягости мира, прислонилась спиной к стене — ноги вдруг перестали держать. Она понимала, что без толку расспрашивать старика, всегда бывшего себе на уме. — Сора, — тихо позвала она, пока сестра допытывала молчащего лекаря. — Сора. — Ну что? — Я уйду вместе с ним. — Что? — Я тоже виновата, — Киоши, еле сдерживая подступившие слёзы, обняла себя руками. — Я так виновата перед всеми. Пожалуйста. — И что ты будешь делать? — Не знаю. Просто позволь мне уйти. Всю долгую зимнюю ночь сестры разговаривали. Простоволосые, в домашних тёплых платьях, они сидели на футоне в покоях Киоши, низко склонив головы друг к другу, и разговаривали. Пламя единственной свечи танцевало, отбрасывая на шероховатые грубые стены страшные тени. Они говорили, они слушали, они удивлялись, как отличалась судьба двух сестёр из одного клана. Муж Соры, пожилой вдовец, оказался добрым и заботливым мужем, он баловал молодую жену, учил, как быть хозяйкой, хоть и предупредил, что, когда умрёт, его место займёт старший сын от первого брака. Его уже взрослые дети были так же добры и приветливы, не раз приходя к мачехе, одного с ними возраста, на помощь. Ночью, бессильный в мужской силе из-за давно перенесенной болезни, он ублажал супругу другими способами. — Мне так жаль тебя, сестрица, — Сора накрыла руку Киоши и крепко сжала. — Если бы я знала, каково тебе, то обязательно забрала. Я писала тебе, часто писала, хотела приехать, но Тадаси прислали ответ, что ты не желаешь знать никого из семьи. — Да, очень похоже на них, — женщина прикрыла глаза и сухо сглотнула. — Прости… Прости за маму. — Ты ведь знала, что это она? Не в силах ответить, Киоши коротко кивнула. — Тогда, почему? — Она бы всё равно умерла. От моей руки или руки Рёмена. — Захотела выслужиться перед ним? — Я не хотела, чтобы она страдала. Рёмен жесток и только боги знают, что он мог сделать. — Поэтому ты хочешь уйти? Спрятаться? А если он придёт сюда? И, не найдя тебя, начнёт мстить? Киоши опустила взгляд — Сора успокаивающе гладила её смуглой ладонью с длинными пальцами, так похожими на материнские. — Он не придёт, я знаю, — на выдохе произнесла она. — Отправит подручного, может даже Ураумэ. Передашь яды, что он так желает, и моё письмо. Сора вздохнула, долго и вымученно, словно не веря сестре. Она рассматривала узкое лицо, таящее на себе меланхоличное спокойствие. Нет, смирение. — Ты вылечишь Широ? — От змеиного корня нет противоядия. Но сейчас, когда яд перестанет попадать в тело, — Сора помедлила, распушенные волосы алым водопадом медленно потекли по плечу. — Я приготовлю очищающий отвар, вот только… Даже если он поправится, то прежним уже не будет. — Но он будет жив, — мягко возразила Киоши. — Широ умный и справедливый, я думаю, вы с ним вдвоём управитесь. — Пусть будет так. А ты скажешь мне, куда направишься? Киоши покачала головой и грустно улыбнулась.

***

       Снег под ногами — серая вязкая каша — не хрустел по-зимнему, а влажно лип к ногам, отчего каждый шаг становился тяжелей предыдущего. Позади плёлся старик, ведя за поводья лошадь, груженную необходимыми припасами. Вот уже больше недели они путешествовали окольными путями, держась подальше от главного тракта — одинокая женщина и немощный старик легкая добыча для разбойников. Тёплый ветер ласково коснулся щеки, принеся запах влажной земли — весна была рядом, она яростно отбирала свои законные права у задержавшейся зимы. Киоши посмотрела вперед, в чащу, где среди темнеющих в сумерках стволов деревьев виднелся просвет — их пристанище на эту ночь. Храм Лунной Девы давал пищу и кров каждому нуждающемуся путнику. Старик, молчащий всю дорогу, поравнялся с остановившейся женщиной, лошадь игриво прикусила рукав её кимоно. — Госпожа? Она молчала, не сводя невидящего взгляда с очертаний храма — в животе сжался склизкий клубок предчувствия опасности, тревога сочилась по конечностям, быстро и отравляюще.

***

       Ночью легкий морозец прихватил подтаявший снег, твердый наст громко хрустел под подошвой сапог. Женщины, словно стайка перепуганных хорошеньких птичек, суетились по чисто выметенному двору. Багряные глаза скучающе осматривали небольшое пространство, подмечая ненужные детали, и остановились на каменном алтаре — Лунная Дева. Богиня без имени и лица, ночная шлюха, потворствующая проституткам, ворам, убийцам и шаманам. Набитый накануне узор горел огнём, Рёмена преследовало навязчивое желание расчесать татуировки до крови, а после содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от непрекращающегося зуда. Только демонам известно, что блаженный монах с маслянистой улыбочкой добавлял в чернила, но порой мужчине казалось, что он сходит с ума. Он остановился в узких воротах, половина его двадцатки — замерла за спиной, лишь Камелия, безразличная ко всему, поравнялась с ним, поигрывая кинжалом с изогнутым концом. Такой клинок вырывал плоть кусками. Рёмен покосился на неё — он размяк, раз позволил этой несносной бабе таскаться за ним. Но порой она его забавляла, исторгая нахальные шуточки или неожиданно мудрые речи. По-своему красивая, непростительно наглая и дерзкая женщина. — Я ищу жрицу по имени Вакако, — громко обратился Рёмен к женщинам, столпившимся подле идола богини. — Назовись, и сможете избежать жертв. Камелия не сдержала смешка — помнится, накануне мужчина грозился выжечь гадюшник огнём, а девок отдать своим воинам на растерзание. Ему нужна была лишь одна из них — ардакт-якши, демон ночных ветров, призывательница. Она необходимая жертва в ритуале, подробности которого Рёмен ревностно скрывал от Камелии, снисходительно советуя не совать хорошенький нос в чужие дела. Самая высокая женщина, с рваным шрамом на губе и в мужской одежде, выступила вперёд, успокаивающим жестом коснувшись плеча одной из послушниц — беловолосой девчушки с раскосыми лиловыми глазами. — Откуда Вам известно это имя, господин? В голосе ни капли страха или заискивания, лишь твёрдая уверенность. Рёмен прищурился и подобрался, лицо его приобрело напряжённые звериные черты. — Нашептала жрица с белыми волосами и аметистовыми глазами перед тем, как моя женщ… — он резко осёкся и чуть поморщился, как от приступа боли. — Одна женщина не насадила её на кол. Камелия снова не сдержалась от усмешки — он никогда не говорил о вдове Тадаси, и нынешняя оговорка рассказала ей куда больше, чем надменные ухмылки и недомолвки Рёмена. Любопытство душило — что же их связывало? Лиловоглазая застонала тихо и протяжно, рухнула на колени, сжалась в комочек, погребённая тяжелым ворохом одежды. Старшая жрица бросила на него страшный взгляд, горящий вызовом. — Верно, Хана служила у нас раньше. Но Вакако здесь нет, она отправилась в странствие. Прошу, уходите. Полные губы, тёмные от помады, растянулись в предвкушающей улыбке, и Камелия замерла — высокая жрица не догадывалась, с кем имеет дело. Не стоит дёргать спящего тигра за усы. Лениво, даже вяло, Рёмен махнул рукой. Служительницы с визгом бросились врассыпную, а каменный идол, сухо чавкнув, развалился вдоль на две ровные части, демонстрируя идеально ровный срез. Лишь та, со шрамом, осталась твёрдо стоять на месте, словно техника рассечения не затронула её волной подавляющей силы. — Кто Вы? — Моё имя Рёмен. Она широко раскрыла тёмные глаза, тёплый ветер игрался с прядями, выпавшими из узла на затылке. Камелия едва сдержала зевок. — Я знаю Вас. Он рассказывал. — Кто? — Мужчина, он назвался Вэйдуном и… Волна проклятой энергии окутала фигуру Рёмена и необузданным столбом взмыла вверх, осязаемая и видимая, гудящая, как пожар. Жрица попятилась назад, в ужасе прижав руки ко рту. — Где он? — взревел мужчина, на широких скулах выступили яркие пятна румянца злости. — Мёртв. Точнее, убит сегодня ночью. — Кто? Кто посмел забрать жизнь этого жалкого пса вместо меня? — оплетенный потоком чистой первозданной силы, порожденной яростью, Рёмен направился к женщине. Она суетливо отступала, но ноги подвели, и она упала назад, отшибив поясницу и спину о твёрдую землю. Как бы ни была сильна Вакако, с ним ей не справиться. Она в страхе прикрыла глаза и зачастила. — Не знаю, господин! Молодая женщина! Она не сказала имени, вместе с ней был старик. Они пришли вчера вечером, а на рассвете ушли незамеченными, оставив после себя тело. — Как она выглядела? — вопрос перешел в злобный шипящий свист, глаза сузились в щёлки, полыхающие адским пламенем. Казалось, мужчина стал крупнее, настолько силен был его гнев. — Невысокая, чёрные волосы. Светлые глаза. Молчаливая и как будто бы больная, но не из простых, одежда хорошая и руки ухоженные. Рёмен сжал горячие кулаки, потянуло запахом костра, ноздри раздулись в бешенстве. — Киоши, — выплюнул он на манер ругательства. — Лживая дрянь. Моё проклятье. Он словно одеревенел от бешенства, сжигающего изнутри. Кровь стучала в висках, требовала убийства и жертв; желала, умоляла, требовала излиться резкими движениями клинка. Наблюдать, как жизнь гаснет в глазах, полных стылого ужаса. Сжать руками бьющееся в панике горло, передавить, сломать, вцепиться зубами в лицо и сожрать глаза. Рёмен крепче сжал руки, короткие твёрдые ногти впились в кожу, татуировки как черви волнами ходили под кожей. — Где тело? — В дровянике. Мы готовились к захоронению, когда… Тканный плащ хлестнул по икрам, и Рёмен, не дослушав, двинулся вглубь двора. Вакако, провожая его немигающим взором, судорожно соображала, успеет ли она запереть засов и поджечь мужчину внутри, пока его воины и слепая женщина не разорвут её на части. Накрытый грубым холщовым полотном, он лежал почти у самой двери. Рёмен брезгливо подцепил мыском сапога край тряпицы, откинул в сторону — Вэйдун, его старый друг и названный брат, трусливый, порочный предатель. Чёрные волосы, некогда блестящие и гладкие, как шёлк, сейчас ломкими тусклыми паклями лежали на неподвижных плечах. Левая щека почернела и огрубела, как кора мёртвого дерева. На шее зияла бескровная рана, похожая на разверзнутую пасть чудовища. Верхняя губа дёрнулась в немом бешенстве — он уже видел подобную рану и знал, чьих рук это дело. Полотно быстро занялось от огня, следом за ним загорелась ближайшая поленница, задымили крупные камни угля. Немного понаблюдав, как горит мертвец, Рёмен, словно успокоившись, вышел. Грязный серый снег окрасился горячей кровью, а крики лесных птиц потонули в воплях умирающих женщин.