brat

Феликс никогда не думал, что после жизни с родителями в одном доме, сможет испытать больший стресс когда-либо. Оказалось, для того, чтобы свести его с ума и краснеть от стыда перед гневающесйя медсестрой, на которую он от нервов наорал, нужно было всего лишь влюбиться в идиота, будучи достаточным идиотом самостоятельно, увидеть его избитого и грязного, а потом на подъезде к больнице испугаться до смерти, потому что Хенджин то ли уснул, то ли потерял сознание. Пока Хенджил спал, со свежим гипсом, перевязанный от макушки до пят, Феликс не мог найти себе места. Наворачивал круги вокруг койки, внимательно осматривал танцора, боясь, что с ним случится еще что-то, а он не заметит; присматривался, замечал кровь, изуродованные побоями красивые черты лица и впадал в отчаяние — глаза жгло злыми слезами бушующего, пожирающего страха. И ненависти. Кажется, имей он возможность увидеть хотя бы одного из нападавших, юноша имел бы большую возможность оказаться в тюрьме за жестокое избиение. Сердце отдавалось одобрительным стуком, разгоняя злой огонь в грудной клетке, когда он думал о том, что каждая мразь, тронувшая Хенджина, могла бы задыхаться от своей же собственной крови. Так прошла ночь. Феликс пытался посмотреть видео, снятое на телефон Хенджина, но первый удар, и он едва сдержал порыв кинуть телефон в стену, а потом самолично найти этих ублюдков и вбить им носы обратно в череп. От злобы, нарастающей, точно свист в ушах, Феликса штормило не меньше, чем от расшатанных нервов. Через несколько бесконечных часов, занятых объяснениями перед сестрой и попытками поспать, Хенджин очнулся. За окном занимался рассвет. Феликс сквозь полудрему слышал, как за дверью переговаривались медсестры, скрипели каталки. Подскочил, когда хриплый стон разнесся эхом по нежно-голубым стенам палаты. Хенджин, часто заморгав (только одним глазом), попытался приподняться с койки, но тут же рухнул обратно, захрипев от боли. Феликсу было тошно от того, как танцор пытался пошевелиться, поправить что-то сломанной рукой, но не мог, потому что все его тело было одной сплошной раной. Словно бы зрячий в мгновение стал слепым. — Хенджин, не шевелись, пожалуйста. — Феликс осторожно, едва ощутимо приложил ладони к плечам. Танцор, наконец, обратил внимание на второго человека в палате. На секунду Феликс испугался, что Хенджин его возненавидел, ведь если бы не влюбился, не валялся бы в больнице с кучей синяков, ушибами ребер и сломанной рукой. Он молчал какое-то время, но продолжал странно смотреть. А потом, совершенно внезапно и уж слишком спокойно произнес: — Подашь зеркало? Или телефон. — Ч-что? — Дай взгляну на себя. Я одним глазом моргать не могу, хочу посмотреть, что вообще на лице творится. — Феликс, все еще удивленный просьбе, едва ли могущей прийти первой на ум, послушно протянул телефон с включенной фронталкой. — Ну, хоть все зубы на месте… — Хенджин заблокировал экран и нахмурился. Феликс, точно неприкаянный, стоял рядом, не зная, чего он больше хочет, наорать на Хенджина за великую глупость или обнять и зарыдать на побитых коленках. — Я урод? Опухший, не открывающийся глаз, разбитый нос, огромный синяк на скуле и рана на губе. Уродливые следы уродливых нелюдей, не сумевших даже так замарать на самом деле прекрасное, умеющее любить сердце. Феликс улыбнулся и осторожно взял горячие щеки Хенджина в ладони. — Самый красивый на свете. — Тогда поцелуй меня. Они так много раз занимались сексом, целовались того больше, но для Феликса этот поцелуй ощущался, как самый первый. Самый нежный, самый теплый, самый искренний. Единственная и первая вещь в его жизни, сумевшая утолить голод гнева мгновенно — заменила ярость нежными мазками акварели прямо по сердцу. То было почти невинное касание губы в губы, затем в припухшую переносицу, в глаз и синяк. Феликс осторожно погладил перебинтованную голову, нахмурившись от вида запекшийся на волосах крови — Хенджину, должно быть, неприятно, — и сел напротив. — Как ты себя чувствуешь? Вопрос глупый, конечно, но… — Так, будто ты будешь обо мне заботиться целую неделю. В твоей квартире. — танцор сам себе легонько кивнул и ухмыльнулся. — И готовить будешь, и убирать…все-все. Феликс рассмеялся — даже с перебинтованной башкой Хенджин оставался собой. Не чтобы поспорить, но чтобы подразнить, юноша спросил: — Это еще почему? — Я сильнее пострадал из нас двоих, а значит обо мне заботишься ты! — Моральный ущерб сильнее нанес ты. — Несопоставимо с вылетом из рейтинга на месяц. — Хенджин покачал гипсом и поморщился. — Хотя я даже рад. Как бы ни сильны были их чувства, между ними звенели натянутыми струнами нерешенные вопросы. Сам того не зная (или зная), Хенджин лопнул первую. Они прервут эту какофонию, обязательно. — Я возьму больничный на полторы недели. — тихо проговорил Феликс голосом, потерявшим беспечную шутливость. — Я больше не хочу с тобой соревноваться. По-крайней мере, не так. — Предлагаю подраться — у кого быстрее заживут синяки, тот и выиграл. — Тебе сейчас вот самое время драться. — Сомневаешься во мне? Вызов бросаешь? — тут же встрепенулся Хенджин, стараясь не морщиться от каждого движения. Храбрился, отказывался принимать свою слабость. Феликс вздохнул — в нос забился страх, отчаяние. — Ни капли. Но… — подумать об этом, мысленно согласиться — легко, проще, чем хотя бы звук издать вслух. — Я так испугался за тебя. Больше никогда так не делай. Давай лучше…будем соревноваться, кто быстрее кончит, не знаю. Или… — Прости меня, Феликс. Юноша задохнулся. Взгляд Хенджина, тон его голоса — неправильная анестезия, — проникла в тело, расслабила, усыпила руки-ноги, но не голову. — Что? — Прости за то, как себя вел. Я постараюсь…научить себя быть чуть лучше. Ради тебя и ради себя тоже… — Хенджин поджал губы, айкнул и отвернулся. В уголке его непострадавшего глаза блестели слезинки. — Подай салфетку, пожалуйста, щиплет рану. Феликс наклонил голову и весело фыркнул. Хенджин снова это делал — говорил что-то странное, слишком нормальное, неуместное для ситуации, но тем самым разряжал обстановку самым лучшим образом. Но эту победу, это признание Феликс никогда не забудет. Будто второе «я люблю тебя», но крепче и сильнее, чем договор на крови. — Ну не вертись, а то как я вытру? — Я болею — мне все можно. — Ничего, как выздоровеешь, я тебе нервы помотаю за моральное насилие. — Нечестно! Ты сейчас меня морально ущемляешь. — Ну, извини. — Тебе ведь ни капли не стыдно. — цокнул Хенджин. — Не говорили, через сколько выпишут? — Еще четыре дня, потом можно из дома лечиться. Но физические нагрузки на все, кроме руки, запрещены еще две недели. С рукой надо будет через три недели показаться у врача. Ненадолго в палате повисла тишина. Голова Феликса кипела — тысяча мыслей прыгала, как кузнечики в высокой траве. Он не мог не корить себя — столько всего плохого произошло, но, казалось, не было другого способа прийти к чему-то хорошему. Говорят, умные учатся на чужих ошибках, дураки — на своих. Наверное, Феликс и Хенджин — болваны, каких свет не видывал. Ну и бог с ним. Оступились, упали, разбили носы, покалечили ребра, зато сердца — живые.

***

— Сынмин тебя побьет и будет совершенно прав. — важно заявила сестра. Они собрались завтракать на кухне, и мир покою, наконец настигшему Феликса, благоволил; за окном было тихо, солнечно и безветренно. Все вокруг находилось в странной гармонии. Странной, потому что Феликс до сих пор не мог поверить и примириться с мыслью, что нахождение Хенджина рядом не приносит азарта или раздражения. Что первая мысль о танцоре с утра разве что не на облачках-сердечках скачет. Так хорошо. — Он приходил? — Ага, когда ты третий день подряд не отвечал. Хенджин, кофе хочешь? — Я тоже хочу. — А у тебя рука не сломана, сам приготовишь. — хихикнула сестра и упорхнула в сторону ванной. Феликс вздохнул и, взяв обе кружки, поставил турку на плиту. — Набиваюсь в любимчики твоей сестре. — улыбнулся Хенджин, осторожно потягиваясь. За четыре дня синяки посветлели, а отек немного спал. Раны начали затягиваться, и, хотя, многие вещи танцору все еще давались тяжело, он стал радостнее, живее. Феликс лелеял эгоистичную мысль — он к этому приложил руку. — Набивайся. — Даже препятствовать не будешь? — Я пока даю тебе фору. — улыбнулся Феликс, ставя кружку перед лицом Хенджина. Юноша приблизился; так, чтобы теплое дыхание танцора касалось его лица. — Как выздоровеешь, посмотрим, кто кого. Целоваться с Хенджин так здорово. Мягко — отлично, кусаясь, соревнуясь — замечательно. С любовью и привязанностью, искренними чувствами, наконец нашедшими выход — лучше, чем оказаться в раю. Щелчок — громкий, немного пугающий, — и переливчатый смех Оливки ворвались в комнату. — Я в рамочку поставлю. — улыбнулась она. — А лучше вообще Сынмину вышлю. На секунду Феликса за бок ущипнула мысль — а что, если Хенджин будет против? Но лицо последнего было абсолютно безмятежным; скорее довольным, чем нет. Сомневаться в его намерениях было глупо сейчас, учитывая, как смело (и немного тупо) он получил по лицу за них. Сестра, увидев, что кофе готов, ушла на улицу курить. Феликс решил, что лучше времени не будет, потому что для таких разговоров хорошего момента и не бывает. — Что думаешь делать с нападавшими? Хенджин вздохнул и нахмурился. — Наказать хочу, но меня беспокоит, что будет, если мои родители об этом узнают. — танцор закусил губу и уставился в окно. — Если они узнают, что я в отношениях с парнем, не думаю, что наши отношения продолжатся. Тупик. Феликс мог ругаться на компанию тупоголовых гомофобов, но не мог осуждать желание Хенджина не потерять родителей. Они имеют доступ к самой уязвимой части человека, самой маленькой и открытой — не удивительно, что именно их влияние всегда оставляет такой след. Что на Хенджине, что на Феликсе. Перед родителями так сложно быть взрослым, сильным собой — они возвышаются над маленьким человечком, который только пришел в мир. И какое же это страшное оружие в руках тех, кому родителями становиться не стоило. — Я не буду увиливать. — словно прочитав мысли Феликса, улыбнулся танцор. — Просто мне нужно время. — Я не заставляю тебя разрывать отношения с родителями. Это…куда серьезнее. — То, что у меня лицо красивое разбито — серьезно. А мои родители, ну, не думаю, что заметят разницу, если перестанут со мной общаться. Но я им точно выскажу напоследок. — мстительно усмехнулся Хенджин. — Впервые в жизни. — Ангельское терпение. — А ты…? — Мы не общаемся, я их заблокировал. Я никогда не буду им нравиться от начала и до конца, так что решил не портить райские виды таким дерьмовым собой. Рука Хенджина теплая и такая нежная. Всегда была, но раньше Феликс, точно в заляпанных очках, видел все мутно, ощущал не до конца. Сейчас — чувства острые, теплые и незамутненные. От них не хочется проморгаться — хочется смотреть, пока глаза от сухости печь не начнет. — Я, кстати, до конца месяца сверху. — Это схуяли? — мгновенно взбунтовался Феликс. Хенджин переключал эмоции юноши так легко, будто у него в руках был подключенный к Феликсу джойстик.— У тебя рука сломанная, куда тебе напрягаться? Будешь лежать и наслаждаться. — Тобой, скачущим на мне? Согласен. Не спорь со мной! — Хенджин заткнул здоровой рукой уже готового разразиться руганью Феликса. — Я больной, мне вредно нервничать. — Думать, видимо, тоже. — Рад, что мы друг другу подходим. — Хенджин закусил губу, стараясь сдержать смех, хотя его последующий ответ веселым должен быть не был. — Но, если вернуться к теме, то я не против, даже «за» суд. Хочу, чтобы они все заплатили сполна. И стали спонсорами моего отпуска на Чеджу. Или ремонта в студии… Всю кровь из мразей выпью. — Мы сначала услуги адвоката и суда оплатим, а потом уже будешь делить миллионное состояние. — хмыкнул Феликс, вполне ожидаемо получая пинок по коленке. — Но на Чеджу съездить — отличная идея, это да.

***

— То есть вы пропали почти на неделю, а теперь заявляетесь, один выглядит страшнее, чем ядерная волна, второй… — Джисон замер, решая не нарываться на возможный гнев Феликса, да и придраться к его внешности было нельзя. — А теперь объявляете, что вы парочка, без каких-либо объяснений? — Ну, что-то вроде того. — Я сейчас стакан тебе в голову кину. — Не надо, у меня только там рана зажила. — Не хотите объясниться, а не смотреть на нас, как нашкодившие школьники? — хмыкнул Сынмин скорее весело, чем язвительно. Лучший друг, к счастью Феликса, не разделял преувеличенно драматичный настрой Джисона. — Я так понимаю, вы встречаетесь? Они собрались на посиделку в оживленном кафе. Вокруг сновали люди, переговаривались парочки, пришедшие на свидания; красивые дамы обсуждали дела насущные, а юные мальчишки уминали взрывную дозу сахара. Никто их тут не знал, не кидал любопытных взглядов, как в университетском кафе. Однако Феликс все равно ощутил, как мир вокруг стих, замер. Остались только они вчетвером и оглушающий вопрос Сынмина. — Встречаемся. — с секундной заминкой ответил Хенджин. Феликс положил теплую руку ему на коленку, поддерживающе сжал, тая улыбку. Юношу сомнения Хенджина совсем не обижали — они оба очень старались стать лучше, и чем больше пытались, тем чаще оступались. Натянутые струны звенели, разрываясь. Но звук — остаточный, яркий всего на секунду, — все равно разрывал мирную тишину. Проблемы Феликса никуда не делись, несмотря на то, что он чувствовал себя куда спокойнее рядом с сестрой и Хенджином. С Сынмином — тоже, но в прошедшую неделю было не до посиделок с лучшим другом, особенно вчера. Беда произошла каких-то двадцать часов назад, так что привкус ее, который Феликс надеялся более никогда не ощущать, был свежим. Они пытались найти адвоката, согласного заняться делом Хенджина. Обрисовать детали, доказать вину — легко. Сложно, когда третий напыщенный индюк в костюмчике, пробив лица на видео, отказывался, ссылаясь то на загруженность, то на какие-то мелкие «проблемы», которые могут помешать выиграть дело. На деле же, костюмчики и галстучки переживали за свою репутацию и шкуру — что же с ними и их карьерой будет, если они будут представлять сторону обвинения в деле, где виновные — детишки влиятельных людей. Прочитав третий отказ, Феликс не смог не взбеситься. Ярость клокотала в нем, пытаясь вылезти из кожи, точно из клетки. — Феликс, тебе нужно успокоиться. — строго увещевал Хенджин, заведенный ситуацией не меньше. — Мы так ни к чему не придем, если ты на них еще и рявкать будешь. — Мне нужно успокоиться? — истерично воскликнул Феликс, тыкая пальцем себе в грудь. — Это им нужно начать нормально выполнять свою, блять, работу! Ебаные трусливые собаки. — От того, что ты будешь посылать их нахуй по телефону, ситуация не улучшится! — А как мне реагировать? Может, мне им задницу лизать, пока они не согласятся помочь за сумму, умноженную втрое, с возможностью того, что кинут нас прямо посреди дела! — Да причем тут это! — совсем разошелся Хенджин, вскакивая со стула. — Просто попробуй договориться, а не шли на три буквы, как только они мгновенно не отвечают тебе согласием! — Просто супер! — всплеснул руками Феликс, громкость чьего голоса становилось все выше и выше. Тревога накрыла Хенджина потными, грязными ладонями, закрыла рот, забралась под футболку. Феликс снова…выходил из-под контроля. — Теперь в долбоебизме окружающих виноват я?! — Феликс, давай немного успокоимся… — Да хуя с два! Я, блять, не возьму на себя ответственность за пещерных, трусливых долбоебов! — Феликс, я прошу тебя, осторожнее! — Если тебе так не нравится, как я с ними договариваюсь, то…! — договорить Феликс не успел — его прервал звук разбитого стекла. Он ругался так громко, так сильно злился, что не заметил кружку и сбил ее рукой. Чай расползся грязным пятном на чистом, только что вымытом кафеле. От посудины откололись несколько кусочков, треснули и разлетелись по полу. Звон стекла утих — зазвучала тишина. Тяжелая, неприятная; такая, в которой не спрячешь свои недостатки. Феликс чувствовал себя таким же, как и она — мерзким и пустым. Хенджин молчал — до ушей юноши доходило лишь его тяжелое дыхание. Феликсу было страшно повернуть голову и посмотреть, ведь вдруг в красивых глазах он найдет разочарование или, что еще хуже, страх, слезы? Сглотнув, Феликс молча убрал осколки и пролитое и ушел на улицу. Ничто не могло подарить ему покоя, кроме компании близких, но прохладный ветер указал направление. — Я думаю, мне стоит сходить к врачу. И не раз. — тихо произнес он, неловко зависнув в дверном проеме. Хенджи и сестра обернулись на него, внимательные и обеспокоенные. — Моя проблема…не настолько поддается контролю, как я думал. Объятия сестры — исцеляющие. Хенджин, вцепившийся в него крепче, чем клещ в лодыжку, возродил. Вся та ненависть, в конечном итоге превращавшаяся в нетерпимость к себе, наконец-то ушла. Испугалась любви. — Так просто?! — воскликнул Джисон, вырывая Феликса из мыслей о вчерашнем дне. — Вы сообщаете об этом так просто? — А что, нужно было фейерверк запустить? — улыбнулся Хенджин. — Чур, штраф платишь ты. — Еще чего. — закатил глаза Джисон. — На твои хотелки не напасешься. Сочувствую тебе, Феликс. — А чего мне сочувствовать? Хенджин богаче, так что он платит. — В каком это месте я богаче тебя?! — Во всех. — хмыкнул Феликс. — Открой свой банковский счет, сравним. — Это не показатель. — закатил глаза танцор. — Ладно, я немного богаче, чем ты. Но не настолько, чтобы быть твоим сахарным папочкой! — Меня сейчас стошнит. — проинформировал Сынмин, а затем, на минуту задумавшись, выдал. — Хотя… Я беднее вас обоих, и если мне кто-то оплатит продуктовую корзину, обещаю никогда больше не фукать на сахарную детку или папочку. — Еще чего. — в унисон произнесли Хенджин и Феликс. — У тебя денег нет, потому что ты все в ЛОЛ слил. — закатил глаза Феликс. — И у тебя, Джисон, тоже. — Я не сливал денег в ЛОЛ, не позорь меня! Я купил четыре игры на нинтендо! — Позорить, значит?! — Ты серебряный в ЛОЛ, а сколько лет играешь… И зачем туда тогда деньги сливать. — Феликс вообще бронзовый. — хихикнул Хенджин. — Не смей меня щекотать! — А ты побольше болтай, когда не надо. Однажды все струны, оглушающе звенящие между ними каждый раз, когда их трогают, лопнут. Быть может, появятся новые, развязывающие споры и ссоры. Может они поссорятся завтра, может прямо сейчас, может им никогда не удастся до конца решить свои проблемы. Феликс так долго думал об этом, так долго переживал из-за того, что он недостаточно хороший человек, а потом… Да к черту. Все люди ужасные, но у них зато достаточно места в сердце для любви. И, кажется, как бы громко ни звучала какафония, любовь для Феликса всегда победит.