brat

Глупые убеждения, трусливые убеждения, что нужно сделать, чтобы их разрушить? Ведь люди не меняются в большинстве своем ни от разговоров, ни от знания рисков; даже если их настигают последствия — все равно остаются теми же. Так что же должно произойти, чтобы пройти по гнилым, злым, но своим костям становится возможным? Хенджин не знал. Как отучить себя от дешевого внимания, как отучить себя от злобы, как отучить себя от ненависти, как научить любить — в первую очередь себя самого, настоящего, такого мерзкого, такого, с которым не можешь примириться, такого, которого резал, штопал, распарывал, ушивал, вшивал резинки, цеплял побрякушки и дорогущие заплатки на дешевую джинсовую ткань. Что с собой делать, как с собой жить — почему ни в школе, ни дома, никто и никогда этому не учил? Как жить, если сделал как удобно, а нужно как правильно? Хенджин — вновь, — не знал. Он лежал третий день дома, в окружении дорогих вещей, доставшихся ему за «как удобно», но ни одна из них не могла бы подарить ему и толики счастья. Могло «как правильно». Но танцор не был уверен, заговорит ли Феликс с ним когда-нибудь вновь. А если рассуждать честно — помимо всего прочего, он так боялся гнева заклятого друга. Если бы ярость могла уничтожать, феликсова бы стала Чиксулубом . Чат с теми парнями кишел сообщениями — они планировали вечеринку на воскресенье, назначали встречу в четверг. Хенджин не хотел не то, что приходить — даже читать их ставшую вмиг противной переписку. мам ты сейчас занята?

Не очень, а что?

Что-то с учебой?

нет Для того, чтобы написать следующее сообщение Хенджину пришлось собрать все свое мужество в кулак. Он с восьми лет прекратил это делать и, возможно, ошибался здесь тоже? Переступить, попробовать; хотя бы где-то. мне очень грустно я поступил плохо помоги мне пожалуйста

Я вышлю тебе денег

Сколько нужно?

мне не нужны деньги я хочу поговорить с тобой пожалуйста

Зачем?

Что не решается деньгами?

Последнее сообщение матери заставило Хенджина застыть. Экран — слишком яркий для полночной темноты, для того стыдного, что он делал, — слепил глаза. Руки, сжимающие телефон до побеления, задрожали. А потом и вовсе выпустили вещь из рук. Хенджин рассмеялся. Так громко, что в горле закололо, а по телу холодом пробежались мурашки, кусая, как мелкие насекомые. Он скрючился, сжался, схватился за волосы. Заплакал. Переносицу холодило — она взмокла от слез, а окно в комнату было открыто. Под щекой тоже прохладно, но ледянее всего на сердце. Ох, он был не прав, называя Феликса льдинкой. Единственный, у кого застыл в айсбергах этот бесполезный…словом, совершенно ненужный для комфортной жизни кусок мышц — это Хенджин. Часы догоняли друг друга стремительно, перегоняя луну по небосклону. Хенджину становилось все холоднее. Однако пришел рассвет — снова и снова, будто для треклятого небосклона все одно, — и танцор вспомнил. Будто нашел спичку для костра в холодную, одинокую ночь. ты спишь?

очень занят, бро

в кукиран рублюсь!

так что если дело неважное, бывай

стой можно я приеду выложу все как есть а ты не будешь меня осуждать несмотря на то как сильно я обосрался? мне плохо

о как

люблю стирку <3

обещаю, ни капли осуждения

даже кукиран отложишь ахаха

отложу

видал, какие жертвы?

тебе такси вызвать?

да пожалуйста

ПОЖАЛУЙСТА?

во дела…

я теперь обеспокоен, знаешь?

🖕🏻 А может, Хенджин и ошибся. Сердце работает, а рассвет наступает для всех.

***

С их ссоры прошла неделя и два дня. С их ссоры он сходил на встречу, вечеринку, вписался в ту, что пройдет завтра. Возненавидел их, себя, вообще все еще больше, чем когда-либо. С их ссоры Хенджин так ни разу и не видел Феликса — избегал его корпуса как мог, бегал до ближайшего севен елевен за воротами (десять минут бегом в одну сторону), лишь бы не показываться в столовой. С их ссоры Хенджин…так устал. Он сидел на скамейке напротив подъезда Феликса. Дома старые — никакого ограждения, как для новомодных комплексов. Все так…просто. Феликс простой, и Хенджин простой, это мир — сложный. Дерево ласково шуршало над головой, пропускало крошечные лучики света, щекотавшие щеки. Вот Хенджин, сколько ни сидел бы, веснушки ни за что бы не заставил появиться, а у Феликса они множатся-множатся, красивые такие. Вот бы…набраться смелости, ведь на самом деле танцор не знал, зачем сидел тут. Феликс точно задерживался на репетиции, а ждать до вечера — холодно, ноябрь ведь в спину дышит. Хенджин вздохнул и нашел взглядом окно юноши. Там, в темноте комнаты ничего и никого, но на стекле витражная наклейка. У Феликса в комнате рассветы красивые, но не из-за нее. — И хули ты тут сидишь? — Бл…! — Хенджин подпрыгнул и завопил. Феликс, как смерть с косой, затаившая обиду на изворотливого смертного, возвышался темным идолом над скамейкой. — Хочешь, чтобы я сдох?! — привычно возмутился танцор, но тут же замолчал. Не в его положении стоило бы огрызаться. «Прости» — рыбья кость в горле, которой он поперхнулся и умер вновь. — Что ты тут забыл? — Феликс сделал шаг ближе — надавил. Злился так, что хребет Хенджина ломался, как под прессом. И танцор ничего не мог ответить, совершенно! «Я скучал», «мне жаль», «я люб…» — заключенные-смертники в глотке. Феликс на его молчание отреагировал ожидаемо — нахмурился еще пуще, напрягся, точно собирался атаковать. Прежде, чем Хенджин собрался с силами промямлить хоть что-то, юноша схватил его за рукав лонгслива и грубо потащил за собой в подъезд. — Ты что творишь?! — Собираюсь орать на тебя в квартире, а не на улице. — прогремел Феликс. — Мне тут еще жить, обойдемся без свидетелей. — Да хватит меня волочить, я сам пойду! — Вижу я, как сам ты что-то делаешь. На это ответить было нечего. Хенджин покорно плелся, даже не пытаясь поправить рукав, сбившийся с плеча от того, как сильно его тянули. — Трусливый ты чмошник. — дверь за Феликсом захлопнулась тогда же, когда танцор успел сделать четыре шага вглубь квартиры. — Так вот, перед кем ты выслуживаешься? — Я не- — Я не то, я ни се! — передразнил Феликс, отшвырнув сумку в сторону. — Это все — твои решения, так неси за них ответственность! Чмошник. — Хватит меня оскорблять. — ярость, как вирус, передавалась от Феликса Хенджину воздушно-капельным. Может, Феликс и был прав, но это не давало ему право говорить настолько грубо! — Когда силенок хватит, чтобы слово «извини» сказать, тогда и прекращу. — Когда научишься держать себя в руках, тогда и извинюсь! — А-а, так мы теперь меряться будем, кто кого больше обидел, блять? — шаг и шаг. Все жарче, все злее, все ближе. — Может, провоцировать меня меньше надо было? Нарочно задевать? Унижать? Феликс запнулся. На это ответить ему было нечего. Маленькая победа в игре, где они заведомо оба продули. — Так тебя мои провокации заставили завалить ебало, когда они насмехались надо мной за то, что я «педик»? Или твои дружки не в курсе, что ты тоже? — Это не твое дело! — Да? Тогда нахуй ты со мной ебался Или это тоже не мое дело? — Ты ни черта не понимаешь! — Может потому что со мной нужно разговаривать, блять, а не бегать по всему корпусу, как трусливая крыса! — Феликс подошел вплотную, схватил за грудки — Хенджин не стал отставать. Ярость, гнев, глубочайшая обида — не только на друг друга, но на все те обстоятельства, что привели их сюда, — клубились, переплетались и запутывались, как тысяча цепочек из мелких звеньев в старой шкатулке. — Я тебя сейчас ударю, мудак! — в унисон. Хенджин успел моргнуть и сделать вдох — они уже валялись на полу, то ли дерущиеся, то ли пыхтящие друг другу в губы, — во рту был привкус крови, а у Феликса разбит нос. Он пнул танцора острой коленкой в бок, тот в ответ зарядил локтем. — Дерешься, как младенец! — Да иди ты нахуй. — зло прошипел краснощекий Феликс. — Будет мне еще ссыкло вроде тебя что-то говорить про детское поведение. У всяких вещей есть предел. Хенджин думал, что взрыв случается от большого количества пороха, а оказывается от искры — одно короткое сообщение, одна фраза, одна влюбленность. — Да! Да, блять! Я ссыкло! И что? И что, меня теперь можно не любить?! На секунду все затихло, даже их частые дыхания не разрывали тишину. Хениджину пекло глаза от обиды — на себя, на мать, на Феликса. У последнего — кажется, это первый раз, когда танцор сумел почувствовать, о чем юноша думал, — тоже. — Да, я струсил, да я бегал от тебя, потому что мне было стыдно. Но, если бы кто-то не докапывался до меня на пустом месте, этого бы никогда не случилось! — Может, я просто хотел, чтобы ты свое царское внимание на меня обратил! — Так, может, надо было об этом сказать?! Лицо Феликса оказалось непозволительно близко — Хенджин и не заметил, как наклонился, выкрикивая ему оскорбления прямо в губы. Губы. Настоящей ошибкой было бросить взгляд на них. Там, где струйка крови остановилась, у верхней, самой пухлой. На которой, блин, в уголке была веснушка. Чертов самый красивый на свете придурок. Вздох — подраться, выдох — поцеловаться так, будто всевышний обещал разлучить их прямо сейчас. Разделить губы языком, смешать его кровь и свою, навалиться так, чтобы Феликс тяжело вздохнул и в отместку сжал бок и ягодицу с дикой силой, оставляя следы. Разозлиться настолько, чтобы губы болели, чтобы от желания все пекло до ожогов, чтобы дымилось. Хенджин чувствовал, как агрессивно и часто трется пах Феликса о его собственный, как практически больно от таких фрикций, но он скорее сдохнет, чем остановится. — Отцепись. — хрипло пробормотал Феликс. — Сначала разденься, а потом мне рот языком трахай, придурок. Когда Феликс по-настоящему зол, он ругается, сквернословит — и нет в мире ничего сексуальнее этого. Хенджин раздевался так судорожно, словно бы его судьба зависела от того, как быстро слетят с него штаны. Он практически продырявил боксеры — слишком сильно и спешно тянул вниз. Феликс, громко пыхтящий и матерящийся сквозь зубы, торопился точно также. С его джинсов пуговицу пришлось выдрать с корнем. Поцеловать его — как припасть к холодной воде из-под крана, когда жарко или тошно. Он горячий, злой, жаждущий настолько сильно, что ни одна часть тела Хенджина не осталась нетронутой, пусть и касания больные и жадные. Танцор давно не был настолько заведен. Хенджин оторвался от чужих губ и припал к шее. Нарочно втягивал и кусался, слюнявил и целовал; все ради того, чтобы Феликс погромче и повыше стонал. — Мудак. — на выдохе-стоне, так тихо и так — Хенджин надеялся, что это не галлюцинация, — любяще, что внутренности скрутило в тугой узел. — Отцепись и ляг на спину. — Зачем еще? Что ты…! — танцор захлебнулся стоном, закашлялся, смотрел слезящимися глазами на то, как Феликс разом взял весь член — не рассчитал, правда, двинул головой несколько раз и отстранился, кряхтя. — Придурок, нельзя сразу полностью! — Без тебя разберусь. Иди нахуй, вообще. — Хочешь сдохнуть с моим членом во рту? Ай, блять, да что ты кусаешься! — Хенджин, не знающий, что чувствует больше — возбуждение, счастье или злобу, — двинул пяткой Феликса по плечу. Тот бросил посмотрел на него тяжелым взглядом и снова прильнул к члену, на этот раз беря в рот лишь головку. Хенджин откинулся с громким, пошлым стоном на спину, не знающий, куда себя деть, как бы схватить Феликса, да покрепче, прижать теснее и не выпустить без…без чего-то более надежного их, очевидно, взаимных, но безмолвных чувств. — Хватит елозить, блин. — прохрипел Феликс, фиксируя сильными руками бедра танцора. Его липкий, горячий взгляд прошелся от крепкого живота до мышц груди; Хенджин сошел с ума от того, как пошло Феликс облизнулся. Прикосновения были всюду. Хенджин ощущал себя полем боя — взрыв от касания здесь, укус там, настоящий бум от того, как сильно юноша сжал ягодицу. В голове мешались собственные стоны, пошлые хлюпы снизу — Феликс больше не брал полностью, но работал языком так хорошо, втягивал щеки, Хенджин чувствовал, что вот-вот готов кончить. — Хэй, Феликс, погоди, я сейчас кончу. — он повиновался поразительно легко. Навис над красным, потным, задыхающимся танцором, как голодный демон и снова облизнулся. — С-слушай, я не ел сегодня и час назад был в душе… — Феликс дернул бровью, выражение его лица отражало легкую насмешку. Танцор надулся — снова захотелось пнуть заклятого друга пяткой. — Ты можешь меня…? — Тебя «что»? — Ты сам все понял! — Нет, извини. — Феликс гадко улыбнулся и наклонился к уху Хенджина. Его маленькая, но крепкая ладонь легко сжала горло танцора, чуть надавила на кадык — Я недогадливый. Люблю, когда прямо в лицо говорят, а не увиливают. Это был булыжник в огород Хенджина. Последний снова разозлился, но не на кого было, кроме себя. Он фыркнул в ухо Феликсу и исключительно от великой вредности произнес: — Я хочу, чтобы ты в меня пальцы засунул, придурок! — А волшебное слово? — Быстрее! Феликс рассмеялся. Исчез на пару мгновений в недрах квартиры — Хенджин надеялся остыть, но, будто заколдованный, заводился еще сильнее, — и вернулся в комнату с распечатанным лубрикантом. Танцор нахмурился, но лезть не стал — не его дело, да и после всего… Феликс ему ни в чем не клялся. — Мне нравится смотреть на то твое видео из ванной и трахать себя пальцами, если тебе интересно. Хенджин определенно не думал, что способен настолько сильно краснеть. Он хотел пошутить что-то про ответное видео, но места, до которого он думал никогда не докоснется ничья, особенно мужская рука, коснулись холодные пальцы Феликса, измазанные в лубриканте. Танцор замер и испуганным кроликом уставился на юношу. Тот быстро уловил беспокойство и влажно чмокнул Хенджина. — Больно не будет, обещаю. Феликс не соврал. Честно говоря, разделять нежное трение без проникновения пальцами у входа и горловой минет, оказалось сложнее, чем Хенджин изначально предполагал. Он только и мог что стонать, дергаться и цепляться за порядком отросшую шевелюру Феликса. Когда первый палец вошел внутрь, танцор кончил. Он пустил всю свою концентрацию на то, чтобы отдышаться, а когда пришел в себя обнаружил, что ему не больно — странно, да, но даже немного приятно. А еще, что на чертовых губах Феликса осталась его сперма. И стоило Хенджину это заметить, как юноша слизал ее, глядя глаза в глаза. — Я, блин, ненавижу тебя. — Скажи это еще раз, милый. — Я-! — Хенджин бы очень хотел, честно, но кажется, Феликс нащупал простату. Танцор никогда не трогал себя там, не мог знать, насколько это приятно. — Стой, я же только что кончил!.. — Значит, кончишь еще раз.

***

Хенджин в своей жизни не знал ни одного «крутого» гея. В фильмах и сериалах самые популярные мальчики школы находят себе знойную красотку, раскидывают плохих парней и живут счастливую гетеросексуальную жизнь с кучей детей в двухэтажном доме с ухоженным газончиком. Геи не собирают вокруг себя толпы. Геи не заставляют идти за собой. Геи и вообще все «не такие» — не лидеры мнений, не любимцы толпы. Они — изгои. Они те, кем Хенджин боялся стать всю сознательную жизнь. Или они скрываются до конца своих дней, не находя смелости признать свою натуру. Ну точно Хенджин. И что он вообще делает в этом дворе? К чему приперся сюда на встречу, но как он мог не — лидер крутой компании? Который, к сожалению, никого не поставит на место и, вероятнее всего, отсюда поедет в больницу. Просто…надоело? Противно от того, какой он трус. И, что неожиданно оказалось крайне важным для Хенджина, противно стало Феликсу. Вынести собственное отвращение — задачи посильнее не придумаешь, но его… Его было страшнее включенной газовой плиты, потому что не было никакого запаха, никаких предупреждений о взрыве — была только ударная волна. Хенджин надеялся, что следующей его вмажет в Феликса так, что даже армия всесильных роботов не сможет отделить. — О, Хендж, здорова. — со спины подошли трое — подкрались, — и протянули руку. Удар в плечо от приветствия напомнил, что он снова трусит. — О, а вон и остальные. Ну, что, куда пойдем? — Есть несколько вариантов. А еще, — парень ухмыльнулся и выудил из заднего кармана пакетик. Хенджин вздохнул слишком громко — наркотики. Так вот, почему они встретились в подворотне, где ни камер, ни людей. — Предлагаю начать празднование до клуба. Толпа согласно загудела, послышались хлопки ладоней — все отдавали честь герою. Хенджин же ощущал себя так, будто горел изнутри. Спина вспотела, щеки пекло, руки тряслись, словно он переживал лихорадку и вируса. В каком-то смысле та жизнь, что он проживал раньше была подобна болезни — чужая, смешавшаяся с кровью, питающаяся за счет тела. — Хендж, так куда идем? Ты странный в последнее время. — парень спрятал наркотики и сложил руки на груди. Танцору не стоило многих усилий догадаться — он лидер мнений в отношении того, куда же запропастился Хенджин. — Нас избегаешь и совсем не похож на себя. Поделишься с простыми смертными? Сказать одно предложение — так легко для человека, имеющего хоть какое-то образование, да попросту живущего в обществе! Сейчас Хенджин предпочел бы быть немым. — Я никуда не пойду. — не грозно, но хрипло, разбито. — Я больше не хочу тусоваться с вами. Думаю, мне стоит покинуть группу. — С чего бы это? — парень прищурился, расправил плечи. Так готовятся перевести агрессию на физический уровень. Хенджин проверил, чтобы телефон был во внутреннем кармане легкой кожанки — меньше вероятность, что разобьют. — Решил на нас копам настучать? — Копам? За что? А… — танцор поджал губы и усилием воли оставил спину прямой. — Нет, причина не в этом. Мне надоело. Поэтому я не приходил на тусовки. И больше не хочу. — И что же заинтересовало тебя больше, чем мы? — парень смеялся, но прямо под ноги Хенджину шипались искры — злые-злые всполохи, обжигающие кожу. — Мы всегда к тебе прислушивались, а ты, выходит, нашел того, кто облизывает тебе пятки. — Нет. Я нашел того, кому мне не нужно указывать. Того, с кем я хочу быть на равных, но которого я не достоин. И дело не в том, что вы хуже, — да нет, как раз в том. — а в том, что я больше не хочу так жить. На мгновение в переулке воцарилась тишина. Хенджин задыхался собственным дыханием, прикованный к кирпичной стене гвоздями. Все смотрели на него, и теперь танцор понимал — что это такое, когда люди не преследуют восхищенными вздохами, а клеймят отвращением. Почему-то быть отвергнутым ими ощущалось приятнее, хоть и куда страшнее. — И кто же это? — прошипел парень, продолжая улыбаться. — Что за девка тебя под каблук загнала, а? — Это не девка, а парень. Я полюбил парня. Так себя чувствовали люди на инквизиционном костре — когда вокруг твари, жестокие и глупые люди, творящие грех и возненавидевшие человека за красоту, слова или безобидные надежды; радующиеся его мучениям. Хенджил полыхал самым ярким пожаром — так сильно боялся, но так сильно гордился собой впервые в жизни. Ничто, ни одна победа в прошлом не ценилась больше, чем победа над собой. — Понятно… — парень усмехнулся. — Это, конечно, лучше, чем быть крысой, но… Парни, вы знаете, что нужно сделать, да? Хенджин закрыл глаза. Он — житель домика на первой линии океана. Пропустил все предупреждения, призывы уехать — вышел к цунами лицом к лицу, когда жестокой стихии оставалось сто метров до косого кривого, но дома. Впечататься в стенку — ощутить брызги лицом. Скула, нос, губа, колено — волны настигли пирса. Упасть на землю — быть поверженным многотонной волной. Он бы умер мгновенно, но судьба решила, что он должен слышать хруст крошащейся в пыль прошлой жизни. Дома нет — разломан, размазан по земле. Человека тоже нет, только вода — она же кровь. А потом — отлив. Совсем рядом с лицом что-то шлепнулось. Хенджин боялся — или не мог, — открыть глаза, но судя по всему, кто-то плюнул. — Жалкий педик. Можешь не трудиться, мы сами тебя отовсюду выкинем. Жалко, что я ссать не хочу. — кто-то потянул его за волосы — тяжелая, кружащаяся голова не хотела отрываться от земли. — Так бы использовал тебя по назначению. — парень отбросил его, пнул последний раз и проорал так громко, что даже через заложенные уши Хенджин услышал. — Погнали парни, нахуй его. В переулке стихло. Хенджин не мог пошевелиться — все тело болело, будто его пропустили через шредер, одну из рук он не чувствовал. Страшный сон для танцора, а хотелось рассмеяться. Вышло хрипло, булькающе — из носа, головы и рта текла кровь. Каждое движение — гвоздь в мышцу, косточку, сухожилие. Хенджин не представлял, какое чудо помогло ему остаться в сознание. Впервые в жизни ему казалось, что смерть — не так далеко, как кажется двадцатилетним, всемогущим и богатым детям. Пять минут заняло разблокировать телефон, повторить адрес так внятно, как только получалось с разбитым лицом и нажать на контакт Феликса. Всего на мгновение — когда пошел пятый гудок, — Хенджин испугался, что Феликс может не взять. — Что надо? — Не оч-чень…дружелюбно. — кровь или слова вылетали изо рта с кашлем. Феликс чем-то зашуршал. — Я думал, что нравлюсь тебе. — Что с тобой? Ты пьян? — Нет, но встать не могу. — Хенджин рассмеялся, но подавился — снова закашлялся. — Приедешь за мной, пожалуйста? Адрес ***. — Что, блять, с тобой, ты можешь объяснить? — Я жду тебя. Скорее, Феликс, пожалуйста. По ту сторону никто не ответил. Хенджину очень хотелось в Феликса верить, что он приедет, несмотря на сильную обиду. Минуты тянулись, как часы. Где-то вдалеке проезжали машины, переговаривались люди. Кто-то даже прошел мимо него, шепнув «наркоман». Как кровь и травмы говорили об аддикции Хенджин не знал, но ему уже было все равно. Жар страха, довольство собой — ушли. Холод обнимал его сзади, спереди, как клеймо, растеклась чужая слюна. Почему-то Хенджин смотрел на нее и не мог отделаться от мысли — вот цена ему, как человеку. — Какого хуя?! — громкие шаги, маты, и руки — добрые и нежные, — так неудачно схватившие сломанную. Хенджин не смог не воскликнуть от боли. — Черт-черт, прости. — Феликс осторожно поднял танцора за здоровую, стараясь не сжимать слишком сильно никакую часть тела — Хенджин впервые почувствовал, что любит кого-то настолько чисто и незамутненно. Спина коснулась холодной, но твердой стены, а щеку обняла нежная ладонь. Хенджин прокашлялся и впервые посмотрел на Феликса. Один глаз заплыл, им разглядеть было тяжело, но… — Почему ты плачешь? — Т-ты, ты…! Ты себя видел, долбоеб?! — истерично, немного визгливо воскликнул Феликс, озираясь по сторонам. — Кто это сделал? Скажи мне, кто это сделал! — Давай потом с этим разберемся, ладно? Вызови скорую, прошу. — Блять, прости-прости. Вот же хуйня. — Феликс хмурился, видимо злился, и это смотрелось так странно на его заплаканном лице. Он ругался, кричал в трубку, снова никак не мог совладать с гневом, от чего его штормило туда-сюда, от телефона к танцору. Как же Хенджин был влюблен, подумать только. Вокруг ни звука — только Феликс-Феликс-Феликс. Мира нет и не было. Хенджин — кости на морском дне, оживленные чудесами подводных глубин и влюбившиеся в подвижную и немного кусачую рыбку. — Хенджин, ты слышишь меня?! — руки Феликса дрожали. Он пытался вытереть лицо танцора, залитое кровью, но, наверняка, плохо видел из-за своих же слез. — Пожалуйста, блять, говори со мной. Мне так страшно. — Я жив. — еле ворочая языком, сообщил Хенджин. — А ты все такой же красивый. — Да закрой рот ты, блять! Не трать силы на такие глупости! — в конец разозлился Феликс. Хенджин если бы мог, рассмеялся. — Скажи, ты знаешь тех, кто на тебя напал? — Там. — танцор указал пальцем здоровой руки в сторону мусорных баков. — Телефон. Он же знал, куда шел. Компания предоставила ему карт-бланш — не просто избиение; употребление и распространение наркотиков в том числе среди несовершеннолетних. Хенджин не чувствовал себя плохо, разрушая репутацию и жизнь этим людям, даже несмотря на то, что когда-то был одним из них. Феликс был достаточно догадливым, чтобы спустя минуту держать в руках телефон с сорокаминутной записью-приговором. Он осторожно спрятал гаджет в карман куртки и застегнул его. — Почему…я не понимаю, почему Хенджин? И я все еще не знаю, кто. — голос Феликса сделался мягким, как кровать, о которой танцор грезил сейчас больше, чем о здоровой руке. — Моя бывшая компания. — Почему, блять? С какими идиотами ты якшаешься, тупица? — какие глупости, эта ругань, правда. Хенджину хотелось улыбаться и смеяться — как можно было не любить Феликса, если его руки, обнимающие, помогающие; его губы, целующие грязную, кровавую скулу, приносили счастья больше, чем любовь и обожания десятков. — Когда ты поправишься, я сам тебя изобью, придурок ты, блять! — Я сказал им, что люблю тебя. Парня, в смысле… — Хенджин нашел силы улыбнуться. — Я больше не трус, Феликс. Тот замер. По его щекам все еще крупными каплями катились слезы. Чистый ручей, а под ним — золото на самой поверхности. Феликс на него смотрел так, как на Хенджина не смотрел ни один живой человек на планете. Так, словно бы готов был отдать свое тело, лишь бы Хенджину больше не было больно. — Придурок, блять! Кому и что ты доказывал, скажи мне нахуй! — Феликс замахнулся, но ударил только мокрый от крови асфальт. — Сраные извинения, Хенджин, сраные извинения — этого было бы достаточно! Неужели получить ногами по почкам проще, чем сказать одно ебаное слово! — крик разнесся эхом по переулку. Тишина обняла их, а Феликс — нежно и бережно, едва касаясь, — Хенджина и прошептал. — Я тоже люблю тебя, идиот ты сумасшедший.