Ловец снов

      Догдэй, содрогаясь от неожиданного грохота, по инерции опустился на пол, моментально переходя в режим паники, но при этом сохраняя поразительную сноровку. Сердце колотилось где-то у горла, а по спине пробежал холодный пот, но лапы, хоть и заметно дрожали, удивительным образом оставались неповрежденными, аккуратно собирая осколки разбитой чашки.       К счастью, та не разлетелась на слишком мелкие фрагменты, а лишь раскололась на несколько крупных кусков, что значительно облегчало задачу. Он действовал почти сразу, стремясь как можно быстрее устранить последствия своей неуклюжести, прежде чем родители успеют даже произнести слово.       Родители, казалось, замерли на месте, пытаясь осознать происходящее, пока Догдэй уже собрал весь мусор и планировал вытереть оставшиеся лужицы чая губкой, которая, как удачно, лежала на столе.       Но едва он потянулся за нее, как его оранжевых лап коснулись другие — фиолетовые, мягкие и теплые, с неожиданной нежностью и лаской. Догдэй вздрогнул, но не от испуга, а от неслыханной деликатности прикосновения.       — Я вытру, не переживай, — прошептал Кэтнап, его голос был тихим, но уверенным, и он уже взял тряпку, спустился к нему на пол, быстро и аккуратно стирая пятна чая с пола. — Всё в порядке?       Догдэй был в настоящем шоке. Это точно. Но этот шок быстро сменился неведомым ему чувством покоя и свободы, которые он не ощущал рядом с родителями уже очень давно. Ему было абсолютно всё равно, что скажут взрослые. Щенок просто хотел поскорее завершить этот вечер, который начался так обыденно и обернулся таким напряжением.       К его удивлению, родители всё ещё хранили молчание, даже когда он с Кэтнапом закончили свою «мини-уборку», убрали весь мусор и вернулись сесть вновь на свои места. Воздух в комнате был наэлектризован, тяжелое ожидание давило на плечи.        И тут, в этой гнетущей тишине, неожиданно заговорила Чжан Сяомин, мать семейства.       — Если бы я хотела, чтобы мой сын был обрезанным рукавом, то мы бы и не покидали Китай, — сказала женщина, её взгляд был холодным, полным не высказанного упрека, она внимательно, почти изучающе смотрела прямо перед собой на двух парней. — Это всё наши соседи… кролики семейства Пак… — Тяжелый вздох вырвался из её груди, словно камень, который она долго держала в себе. — Что скажешь, А-Ку?       Отец, Купер, задумчиво посмотрел на жену, затем перевел взгляд на Догдэя и Кэтнапа.       — Скажу, что, несмотря на демографическую ситуацию в Китае, в Америке к «обрезанным рукавам» относятся более лояльно, — произнес он, его тон был рассудительным, но не лишенным скрытого неодобрения.       Догдэй посмотрел на Кэтнапа. Тот сидел спокойно, не выказывая внешних эмоций, однако в его глазах щенок видел легкое непонимание услышанных слов, словно кот пытался осознать глубокий подтекст этой фразы. Но, несмотря на это, Кэтнап заговорил, его голос был ровным, негромким, но наполненным удивительной силой и убежденностью.       — От страны не зависит, кто будет твоим возлюбленным. Парень или девушка — неважно. Главное, чтобы каждый партнёр чувствовал себя комфортно, был счастлив и любим.       Родители Догдэя замерли, прекратив свой разговор, и посмотрели внимательно на кота. По их взглядам непросто было определить, что они хотели бы сказать — в них читались и удивление, и некоторая растерянность, и даже настороженность.       — У тебя громкие слова, юноша, — неожиданно заговорила не мать, а отец семейства, его голос стал жёстче, проверяя. — И слишком смелые заявления… Хвост дорос до таких слов?       Кэтнап выпрямился, его взгляд был прямым и уверенным.       — Считаю что да, — ответил он твердо, без малейшего колебания, каждое слово эхом отдавалось в наступившей тишине.       И словно специально, в ответ на едва завуалированную угрозу Купера, кот медленно вытащил из-под стола свой хвост. Он был длинным, двигался с той грацией и достоинством, что могла принадлежать только совершенному хищнику.       Видно, Купер собирался что-то еще добавить, быть может, ответить новой порцией едких слов, но неожиданно Чжан Сяомин его перебила. Ее голос, обычно мягкий, теперь звучал устало-раздраженным, с нотками давней обиды.       — Дэй-эр, скажи, пожалуйста, — обратилась она к сыну, игнорируя напряжение, — почему ты нам часто приносишь какие-то проблемы?       Щенок, до этого послушно молчавший и наблюдавший за отцом и Кэтнапом, словно завороженный, встал из-за стола. В его глазах читалась смесь обиды и недоумения.       — Мама… Я тебя очень люблю… — секундная пауза. — У нас же всегда были такие хорошие отношения, такие тёплые и искренние, помнишь? — шептал он, пытаясь дотянуться до ускользающего прошлого, до той безусловной любви, что, как ему казалось, связывала их всегда. Его глаза, влажные и полные отчаяния, умоляюще смотрели на неё. — Скажи, мама, что поменялось? Когда всё успело пойти не так? Неужели наша любовь была лишь иллюзией, которая рухнула, когда мы расстались с Крафти? — его взгляд, полный боли, скользнул от матери к Куперу.       Тот, словно высеченный из камня, лишь молчаливо сверлил его глазами, в которых Догдэй не мог прочесть ничего, кроме ледяного осуждения — ни сочувствия, ни понимания. В этом молчании была своя, особая пытка.       — Что я сделал не так, отец? Просто скажи мне, что? — в голосе Догдэя звучала не столько мольба о прощении, сколько отчаянная попытка найти хоть какое-то объяснение, хоть одну причину, способную оправдать эту внезапную холодность, эту невыносимую дистанцию, возникшую между ними.       Они промолчали. Лицо матери, секунду назад напряжённое, стало почти таким же безжизненным, как маска, а взгляд она отвела, не выдержав немого укора сына, не в силах или, что ещё хуже, не желая признать свою часть вины в этой раздирающей душу ситуации.       — Хорошо, если тебе будет легче. Делай что хочешь, дружи с кем хочешь, встречайся с кем хочешь, но… — аккуратный пальчик был направлен в сторону кота, словно острое лезвие, — только не с ним.       Догдэй усмехнулся. Это была не веселая, а горькая, полная боли усмешка.       — Почему же?       — Дэй-эр! — возмущенно воскликнула мать, ее терпение явно лопнуло. — Сколько раз я тебе говорила об отношениях котов и псов! Это неприемлемо! Это неправильно!       Разумеется, вопрос относился к Догдэю, который открыто бросал вызов родительской воле, но тут вновь, словно вторгаясь в чужой разговор и забирая его себе, заговорил Кэтнап. Он смотрел прямо на Чжан Сяомин, его взгляд был проницательным, почти язвительно-спокойным.       — Мне сейчас стало интересно… — начал он, и в его голосе слышалась легкая издевка. — Что вас больше во мне не устраивает? Что я парень? Или что я кот?       Если сначала голос Кэтнапа был с усмешкой, то теперь, поднявшись из-за стола плавным, но решительным движением, его тон стал глубоким и весомым. Он встал во весь рост, его тень легла на стол.        Он был полной противоположностью Догдэю — не яркий и солнечный, а темный, загадочный, но сейчас в его позе читалась несгибаемая решимость. Догдэй, который ранее сам поднялся, не выдержав давящего давления, теперь лишь молча смотрел, затаив дыхание.       — Я никогда и ни за что не причиню вашему сыну боль, если это вам все еще интересно, — слова Кэтнапа звучали как клятва, произнесенная негромко, но с такой силой, что, казалось, заставили бы вздрогнуть стены. Его взгляд был устремлен прямо на родителей Догдэя, не отводящий, пронзительный. — Я считаю, что Догдэй — удивительный зверь, который подарил мне силу и надежду двигаться дальше… — В его голосе проскользнула едва заметная личная боль, тут же подавленная. — И я искренне не понимаю, как… как вы можете быть недовольны собственным уникальным сыном? Потому что ему не нравится девушка, которую вы ему навязываете? Интересно, почему же? — Последнее прозвучало как вызов, с легким намеком на горечь.       Кэтнап сделал шаг вперед, приближаясь к столу.       — Я хотел бы установить с вами исключительно теплые отношения, основанные на уважении и понимании… — он вздохнул, и в его глазах мелькнула самоирония. — Наверное, я сейчас выгляжу как плохой зверь, который пришел и качает свои права, угрожая вашему спокойствию… Но. Вы сами меня сюда пригласили. Сами настояли на встрече, желая, как я понял, прояснить ситуацию. Тем более… если бы я просто молчал и по-доброму улыбался, пряча свои истинные мысли и чувства, я был бы слишком похож на Крафти Корн? Верно? Послушная, покорная, слова против не скажет, всегда поможет. Может, вам она нравилась только из-за этого, из-за ее удобства и предсказуемости?        В этом вопросе не было желания узнать ответ, только упрек.       — Опять же, извините за грубость… — его голос стал чуть тише, но не менее твердым, наполненным неподдельной болью. — …но я не могу смотреть, как… зверя, который мне нравится, считают каким-то неправильным или недостойным вашего внимания.       Наступила тишина… долгая тишина… Очень. Она была не просто отсутствием звуков, а плотной, давящей субстанцией, заполнившей каждый уголок комнаты. Казалось, даже воздух стал тяжелее, дыхание замерло. Родители Догдэя сидели, как изваяния, их лица были непроницаемы, но в глазах отца, Купера, медленно разгоралось пламя негодования. Догдэй нервно сжал кулаки под столом.       Пока не встал из-за стола Купер, скрежет его стула разорвал мертвую тишину. Он выпрямился во весь свой внушительный рост, его взгляд, полный холодной ярости, был прикован к Кэтнапу.       — Ах ты… — выдохнул он, беря шаг вперед, но тут же, словно молния, между ними встал Догдэй, заслоняя кота своим телом.       — Пап, не надо, — голос Догдэя был тверд, без обычных ноток веселости.       — Я и не собирался, сын, — прорычал Купер, хотя его напряженная поза и сжатые кулаки говорили об обратном. — Просто хотел сказать пару ласковых…       В его словах звенела неприкрытая угроза.       Тут неожиданно голос подала мать, также встав из-за стола. Ее движения были изящны, но холодны. Она посмотрела на сына с какой-то отстраненной, почти клинической оценкой.       — Дэй-эр, — произнесла она, и ее тон был тих, но пронзителен, как удар льда. — Что тебе нравится в этом коте? Что в нем такого, что ты так за него держишься?.       Догдэй встретил ее взгляд, и в его обычно беззаботных глазах читалась глубокая, непривычная серьезность.       — Что… он меня понимает и принимает какой я есть. Без условий. Без ожиданий. Он видит меня настоящего.       — Вот как, — тут женщина с едва заметным движением поджала губы, словно переваривая этот простой, но такой сильный ответ. Она резко развернулась и позвала мужа, который все еще буравил Кэтнапа взглядом. — А-ку, пойдем, мы поговорили достаточно. Дальнейшие слова здесь, похоже, бесполезны.       Кэтнап с легким удивлением посмотрел на взрослых, которые начали собираться, не прощаясь, не подводя итоги. Их уход был таким же резким и необъяснимым, как и их внезапное приглашение. Затем он перевел взгляд на щенка. Догдэй ничего не говорил, он просто смотрел на удаляющихся родителей, и… на его губах играла легкая, почти незаметная улыбка?       Это была улыбка не радости, а скорее тихого, глубокого удовлетворения, победы, которая была одержана не словами, а искренностью.       После небольшого шума на пороге дверь в квартиру закрылась.       Первый заговорил Кэтнап, сломав наступившую тишину. Его голос прозвучал глухо, почти нерешительно в этой новой обстановке:        — Догдэй… прости меня. Я вел себя слишком вольно. Позволял себе много лишних слов, высказал все, что было на душе, но прости… я просто не мог молчать в такой ситуации, я… я не мог видеть, как это разрушает тебя.       Вместо ожидаемого ответа, или даже осуждения, Кэтнап услышал тонкий, неожиданный звук. Это был неуверенный смешок, который быстро перерос в настоящий, звонкий смех.       Кэтнап вздрогнул. Как будущий врач, привыкший к самым разным проявлениям эмоций, он все равно не мог не почувствовать холодка. Этот смех слишком отличался от обычного веселья, в нем было что-то истеричное, надломленное, что-то, что могло быть признаком глубокого потрясения. Его сердце сжалось, и он инстинктивно хотел ближе подойти к Догдэю, чтобы проверить его состояние, но тот развернулся сам.       Несмотря на мокрые от слез глаза, на его лице сияла исключительная улыбка.       Необычайная, почти ослепительная, контрастируя с влажными щеками. Это был не смех безумца, а смех зверя, который только что сбросил невидимые оковы. Слезы на его лице были не от горя, а, казалось, от избытка внезапно хлынувших эмоций, возможно, даже от облегчения. Догдэй сделал глубокий вдох, будто впервые вдохнул полной грудью.       — Спасибо тебе… Гэгэ. Я чувствую себя свободным.