Ловец снов

      Каждая мышца Кэтнапа была напряжена, и лишь холодный расчет и глубокое уважение к Догдэю, удерживали Кота от того, чтобы повысить голос. Он чувствовал, как желание высказаться жгло изнутри. Несколько раз за вечер ему хотелось осадить родителей щенка, скрежет зубов едва не вырывался наружу, но он сдерживался, глотая горькую обиду за друга.       Кэтнап не имел права вмешиваться, даже если взрослые, казалось, намеренно вели себя… странно. Их снисходительный тон, их взгляды, полные едва уловимого, но глубокого разочарования, были для Кота настоящей загадкой.       Как можно быть недовольными таким уникальным, таким лучезарным и чудесным сыном, как Догдэй? Это было выше его понимания.       Кэтнап не станет отрицать: возможно, как отдельные личности, как просто «звери», они и неплохи. В обществе, вне семейного круга, они, вероятно, очаровательны. Но как родители…       Здесь Кэтнап не мог согласиться. Их методы, их постоянное давление, их неспособность увидеть истинный свет своего ребенка граничили с жестокостью. Удивительно, как у жизнерадостного Догдэя до сих пор не проявились какие-нибудь серьезные детские травмы.       Или, быть может, он просто научился мастерски их скрывать, пряча за своей неизменной улыбкой? Это была мысль, которая невольно прокрадывалась в его сознание.       В течение всей тягостной встречи, Кот пытался понять… неужели дело только в Крафти Корн и их представлении о «правильной любви»? В этой навязанной иллюзии идеальной пары, которая, по их мнению, должна была разом решить все проблемы?       Невольно в его голове мелькнула мысль — если бы Крафти Корн действительно была симпатична Догдэю как девушка, если бы они сошлись, то могли бы родители тогда наконец-то отстать от него со своим постоянным навязыванием и контролем? Тогда бы щенок жил бы счастливо?       Вопрос оставался открытым, словно зияющая пропасть. Даже если бы эта проблема была бы решена таким, казалось бы, простым и удобным для родителей способом… то какова вероятность, что не появятся другие? Что их ненасытная потребность в контроле и «идеальности» не найдет новую цель, новый объект для манипуляций?       Свою специальность географа Догдэй выбрал сам или ему навязали ее родители?       Пока Чжан Сяомин что-то рассказывала, кот решил пробежаться по своим воспоминаниям.       Как себя вел щенок, когда дело касалось его учебы в университете?       Перед глазами всегда был Догдэй, который радостно, с искрой в глазах, рассказывал про какие-то интересные географические факты, будь то особенности вулканов или тектонические плиты. Даже когда друг был всего лишь вчера у него в гостях, Догдэй не скупился на слова, и с огромным восторгом, почти детской непосредственностью, показывал ему все свои конспекты, гордясь аккуратностью записей и глубиной исследований.       Значит, родители все же дали ему право выбора в профессии… Или никакого выбора не было, и предпочтения взрослых и ребенка просто удивительным образом совпали?       Слишком много вопросов, которые витали в воздухе, словно невидимые нити, связывающие прошлое, настоящее и весьма туманное будущее.       Пусть Крафти Корн и дала ему несколько подсказок как вести себя с родителями друга, но кот все равно сам пытался «прощупать почву».       В первые минуты встречи, Кэтнап принял оборонительную, но вежливую позицию. Голова слегка опущена, взгляд внимательный, но не вызывающий. Он старался не перебивать, впитывая каждую интонацию, каждое движение, пытаясь уловить скрытые смыслы и настроения. Отвечал лаконично, но исчерпывающе, избегая лишних деталей, которые могли бы показаться неуместными или слишком личными.       — Как ты познакомился с нашим сыном, Нап-эр?       — У нас было два знакомства. И оба были уготованы судьбой.       — Кстати, Нап-эр, а на кого ты учишься?       — Медик.       На этом этапе Кэтнап уже успел сделать первые выводы. Вопреки его изначальным предположениям, властной фигурой в семье оказалась не отец, а мать. Миниатюрная, но с непоколебимой осанкой, изящная и красивая китаянка, в которой чувствовалась внутренняя сила. Ее черты лица, плавность движений и даже манера говорить — многое в сыне, Догдэе, явно было унаследовано от нее.       Отец, Купер Саншайн, крупный и статный пёс, держался более сдержанно, почти молчаливо, но Кэтнап чувствовал, что эта сдержанность была лишь до поры до времени, своего рода затишье перед возможным поворотом событий.       Переломный момент наступил, когда разговор неизбежно перешел к увлечениям Кэтнапа. Воздух в комнате, казалось, стал плотнее. Для самого кота эта тема была совершенно безразлична. Он прошел через самокритику, бесчисленные часы сомнений и осуждения, как внутреннего, так и внешнего.       Ему, честно говоря, было глубоко плевать, что подумают эти звери. Их мнение уже не могло задеть его так, как когда-то.       Ты же врач, как ты можешь заниматься подобной ерундой?!       Каким ты будешь специалистом, если используешь шаманские штучки?!       21 век, а ты веришь в этот бред?!       Долгое время лишь мудрые слова дяди помогали Кэтнапу заглушить эти голоса. Дядя всегда утверждал, что увлечения и работа могут прекрасно сосуществовать, сколь бы разными они ни были, обогащая личность. Но дядя был далеко, слишком далеко, чтобы его присутствие могло ощущаться ежедневно. Особенно в последнее время, когда его частые экспедиции уносили его в самые отдаленные уголки мира.        Кэтнап не мог винить его, понимая страсть к приключениям, но отсутствие такой опоры ощущалось.        И именно в этот период, когда внутренние баталии с самим собой были особенно изнурительными, в его жизни появился Догдэй.       Всего одним своим искренним, солнечным появлением, щенок смог совершить чудо. Он не просто дал Кэтнапу уверенность в своих силах и возможностях, он помог ему вспомнить ценность этих увлечений, показав, что быть другим — это не слабость, а уникальная сила.       Теперь же спустя столько лет, видя, как у щенка дрожат лапы перед родителями, словно от невыносимого холода, Кэтнап понял: он обязан помочь.       Обязан был давно, но сейчас, когда Догдэй стоял перед ними такой уязвимый, с опущенным взглядом и почти неслышным дыханием, кот ощутил, как внутри него вспыхнуло что-то первобытное — инстинкт защитить, укрыть от любой угрозы, даже если этой угрозой были самые близкие псу существа.       Догдэй всегда хорошо справлялся. Он был чудесным зверем, солнечным, оптимистичным, способным растопить любое сердце своей искренностью и добротой. Он всегда находил нужные слова, всегда умел сгладить углы.       Теперь настал момент, когда сияние его улыбки померкло под давлением родительских ожиданий, и пришло время Кэтнапу, обычно молчаливому и наблюдательному, быть более активным собеседником. Воздух в гостиной стал густым от невысказанного напряжения, и кот глубоко вдохнул, готовясь к прыжку.       — Нап-эр, что ты хочешь доказать?        — Доказать, что не только Крафти Корн может быть идеальной парой для вашего сына,       Он признается прямо сейчас, решил Кэтнап, чувствуя, как его собственные лапы слегка подрагивают, но не от страха, а от решимости.       Может, это сильно эгоистичное желание, эта потребность выплеснуть наружу то, что так долго жило в его сердце. Но если сам Догдэй отвергнет его, он примет это с достоинством. А родители щенка… пусть знают его намерения, пусть поймут, что их сын не одинок и не беззащитен.       — Если бы я хотела, чтобы мой сын был обрезанным рукавом, то мы бы и не покидали Китай.       Честно, Кэтнап никогда не разбирался в китайской терминологии и языке. Он буквально вчера узнал, что такое «гэгэ» и «диди», пытаясь лучше понять мир Догдэя. Но судя из контекста, из холодного тона матери и боли в глазах щенка, он понял, что значит это слово — нечто унизительное, отталкивающее, оскорбительное для того, кого он любил. Это понимание дало ему новую волну сил.       — Скажу, что, несмотря на демографическую ситуацию в Китае, в Америке к «обрезанным рукавам» относятся более лояльно, — продолжал разговор Купер Саншайн.       Все встало на свои места с полной ясностью.       Родители Догдэя не допускали и мысли, что их сыну могут нравиться парни, а не девушки. Для них это было не просто неприемлемо, но и позорно, нечто чуждое их культурным устоям. Они жили в собственном мире, где существовали только узкие рамки, которые они сами же и установили.       У самого Кэтнапа, в его семье, к этому относились намного проще. Особенно мать, чуть не с пеленок говорила: «Не важно кто, главное, чтобы тебе было комфортно и чтобы любовь была взаимной».       И Кэтнап уважал свою мать за такие слова, за эту открытость и безграничную принятие, которые она в нем воспитала. Именно ее мудрость сейчас давала ему силы стоять так уверенно.       Кэтнап говорил признание, как учила его мать: открыто, без утайки, не пряча ни одной своей эмоции. Пылко, потому что его сердце горело, но при этом скромно, без наглости. Говорить только правду. Искренне и от всего сердца. Он говорил о своих чувствах к Догдэю, о том, как долго он ждал этого момента, о том, как Догдэй освещал его мир, о каждой мелочи, что делала его особенным.       Кот видел, как Чжан Сянмин и Куперу Саншайну не нравились его слова. Их лица вытянулись, глаза сузились, а на губах застыла гримаса отвращения. Но и ладно. Они здесь не главные слушатели.       Пока Кэтнап говорил, его взгляд, пусть и боковым зрением, был прикован к щенку. Он искал любой знак, любое движение, которое могло бы выдать истинные чувства Догдэя.       И он увидел. У Догдэя больше не дрожали лапы. Его глаза, до этого испуганные и потухшие, горели сейчас необыкновенным светом, отражая слова кота. На губах, до этого плотно сжатых, появлялась счастливая, пусть и немного смущенная, робкая улыбка. Едва заметная, но она была там — ответ, которого Кэтнап ждал всю свою жизнь.       Догдэй не оттолкнул признания кота, наоборот он защищал его при своих родителей.       Кэтнапу было приятно, но он понимал… Еще все впереди, как только взрослые уйдут, у них состоится серьезный разговор.       И как только Чжан Сяомин и Купер Саншайн ушли, Кэтнап заговорил первый.        — Догдэй… прости меня. Я вел себя слишком вольно. Позволял себе много лишних слов, высказал все, что было на душе, но прости… я просто не мог молчать в такой ситуации, я… я не мог видеть, как это разрушает тебя.       Вместо ожидаемого ответа, или даже осуждения, Кэтнап услышал тонкий, неожиданный звук.       Кэтнап слышал смех, и кот догадывался о чем тот «говорит». На первый взгляд могло показаться, что у Догдэя началась истерика и отчасти так все и было. Но это не был классический смех истерики. Это был смех свободы и спокойствия.       У Догдэя рвались эмоции наружу, их было безумно много, и они не знали, как им лучше всего выйти… и организм щенка решил выпустить их через смех. Это могли быть слезы, гнев, крик, но щенок выбрал смех, а затем…        — Спасибо тебе… Гэгэ. Я чувствую себя свободным.       Кэтнапу определенно стало лучше, И когда он уже думал, что ему пора собираться домой, то услышал… долгожданное предложение.       — Гэгэ… останься, пожалуйста у меня на ночь.       Будь сейчас хоть что-то во рту у кота, он бы обязательно поперхнулся — не от удивления, а от внезапного трепета, заполнившего его грудь. Это было предложение, о котором он, возможно, тайно мечтал, но никогда не решился бы озвучить.       Медленно, почти нерешительно, Кэтнап шагнул ближе к щенку, который все еще стоял к нему спиной, слегка покачиваясь от пережитых эмоций. Кот осторожно поднял свои лапы и положил их на плечи Догдэя, чувствуя тепло его шерсти и легкую дрожь. Он наклонился, его дыхание опалило ухо щенка.       — Диди… — прошептал кот, почти нежно, глубоко и низко. — Ты уверен… что хочешь этого? Ведь я… — И он замолчал, не в силах закончить фразу, полную сомнений и предупреждений о собственной, как ему казалось, испорченности или опасности.       — Такой же обрезанный рукав, как и я? — закончил щенок, на его губах заиграла легкая, абсолютно беззлобная усмешка. Он не просто понимал, он чувствовал то же самое, что и Кэтнап, видел их общую уязвимость не как изъян, а как связующую нить.       — Получается так… — выдохнул Кэтнап, чувствуя, как с его плеч спадает невидимый груз, ибо Догдэй не осудил, а принял его слова.       — Тогда останься, — Догдэй медленно, но решительно обернулся, его золотые глаза встретились с фиолетовым мерцанием глаз Кэтнапа. В них не было ни намека на сомнение, только глубокое, искреннее, непоколебимое желание. Он приглашал его остаться не из жалости или одиночества, а потому что хотел, чтобы Кэтнап был рядом.       Кэтнап ощутил, как его сердце приятно сжалось. Улыбка, редкая и по-настоящему теплая, медленно расцвела на его морде.       — Ну как я могу отказать своему милому Диди?