Ленский против!

      - Женя! Евгений! - позвал хриплый голос дяди из дальней комнаты, и впервые Онегину подумалось, что ему следовало быть ближе к больному человеку, ведь однажды его зова можно и не услышать.       - Иду, дядя, иду, - отозвался Женя и, кутаясь в одеяло, натянул поношенные тапки, которые он временно одолжил у Пал Палыча: тот был вовсе не против, так как практически не передвигался по дому. Шлёпая к дядюшке, Евгению подумалось, что больному человеку надобно иногда и на воздух выходить. Отчего он раньше никогда об этом не думал? Он посчитал себя удивительно эгоистичным и чёрствым.       - Что такое? Ты звал меня? - спросил Женя, а Пал Палыч махнул ему рукой. Женя приблизился и сел рядом, готовый слушать дядю в полвторого ночи. - Что?       - Жарко, принеси попить, - попросил дядя. Женя потянулся к бутыли с водой, но старик отмахнулся, возражая, и закашлялся.       - Нет? А что? - рука Жени замерла на полпути к стакану. - Сок? Хорошо. Нет? Не такой? А какой? Томатный? Вот любишь ты его. Сейчас принесу.        Вздыхая, Женя потащился на кухоньку, шаркая подошвами тапок о дощатый пол, почти к самому выходу. Сквозь тюль в открытую нараспашку дверь тянуло прохладой. Женя поёжился - он и сам не понимал, каким удивительным образом ему удалось избежать простуды. Наощупь он нашел банку сока, налил и двинулся обратно. Напоил дядю, поддерживая стакан у губ старика. Уже собираясь уходить, он услышал хриплый голос:       - Женя, там в ящике, в столе, деньги, возьмёшь, и документы на дом и землю, - старик еще что-то пробормотал и заснул. Вздохнув в очередной раз, парень покачал головой, оставил стакан с недопитым соком на тумбочке и через пару минут вернулся в свою комнату. Он уже как-то привык к дому, к дяде, к жизни здесь.       Женя посмотрел время на телефоне, который в поселке почти не брал в руки за ненадобностью. Было почти три часа ночи. Евгений открыл окно и прислушался к тишине: июнь, а соловьи всё ещё пели. Тянуло сыростью и травой. Он достал сигарету и раскурил её, выпуская дым резко и рвано. Поморщился от саднящей ранки на губе - подарка Ленского, присел на широкий подоконник и выглянул наружу: у соседей в окне слабый свет. У Володи. Не спит, значит. Женя затянулся снова, опираясь спиной на раму.       - Лу-уч солнца золото-ого вновь скрыла пелена, и-и между нами сно-ова-а вдру-уг выросла стена-а*, - тихо пропел Женя, дурачась, с губ его сорвался смешок. Он прикрыл глаза, вспоминая недавние события - как промокший и взвинченный он вернулся домой на автобусе, как прочапал почти километр до дома дяди и даже не заметил этого. Конечно, перепачкал джинсы до колен, пришлось стирать в тазике, самому, руками. Как и кеды. А также принять по настоянию дяди сто грамм "настойки", чтобы не заболеть. Женька редко болел, но сто грамм выпил для души, без фанатизма. Потом, правда, еще соточку из-за душевного расстройства. Растопил посильнее печку- голландку, чтобы прогреть дом и продрогшего себя; однако через час Женя уже задыхался от жары и потому оставил её на фитиле, выдавать слабое приятное тепло.       В телефоне Онегин обнаружил пару пропущенных от Татьяны, очистил историю звонков, отключил телефон и забросил на два дня в кресло в углу комнаты, отринув весь мир. Родителям звонил с дядиного кнопочного. И плевать. Ему нужно было подумать.       Когда он мокрый, как портовая крыса, дошёл в тот день до дома, Женю осенило: причина его выходки крылась не в желании повеселиться, а в ревности. Как банально.        "Поздравляю, Онегин, ты умеешь быть банальным. Ничего, это не смертельно, это лечится", - насмехался он над собой и собственной слепотой. Как он мог не понять?! Ревность! Вот причина, "чьёрт побьери"! И к кому? К этой пигалице, к "Лё-Лё"?!       Женя со смешком выпустил из легких сигаретный дым и закашлялся, уже смеясь вовсю. Как же он жалок! Докатился! Ревновать одного сопляка к другой соплячке! Он! Женька Онегин! Обожаемый негодяй в любой компании! Да с каких пор?!       "Может, с тех, как узнал поближе этого так называемого "сопляка"?! - издевательски заметил внутренний голос. Женя хмыкнул и снова затянулся.       Нет, на Володьку он не сердился всерьёз. Володя казался ему забавным, наивным, милым по-своему, эдаким простым деревенским парнем, в конце концов, поэтом. Когда Женя вспомнил, как Володька читал вслух свои стихи, как раздухарился, размахивал руками и встряхивал головой, убирая завитые пряди волос... он не мог не отметить, что это было чертовски мило. Губы растянулись в глупой улыбке и Женя вновь от души рассмеялся, запрокидывая голову. Жаль только, что Володи сейчас не было рядом.       Однако это перестаёт быть весёлым, - тихо заметил он сам себе. После развода родителей Женя не часто улыбался и смеялся, пока не приехал сюда и не встретил этого забавного парня, которого ему, казалось, и не хватало. Но возможно ли, что Ленского ему не хватало всю его небольшую жизнь?        Он что, помимо пресловутой ревности, ещё и грустил? Вот же неприятность. Многие бы отдали всё, чтобы поселить в душе Онегина ревность, пусть даже приятельскую.       - А это приятельская? Или?..       Женя снова поперхнулся. Ревность была настоящей, первородной, чистейшей, как слёзы влюблённых девственниц. Она была той самой, истинной, единственной и неповторимой. И никаких коврижек!       - И что же делать? - этот вопрос он задавал себе все эти дни. Как поступить? Пойти и попросить прощения или оставить как есть? Всё проходит, и эти эмоции пройдут. Забудется, когда он уедет в конце лета.       - Ай, черт, - пепел от сигареты свалился ему на руку, и Женя, наконец, потушил окурок о блюдечко. - Надо бы с этим заканчивать. Надо бы.        А как же Володя? Может, наплевать, возобновить дружбу, и черт с ней с Ольгой... Нет. Всё же Женя никак не мог заглушить эти беспокойные эмоции. Разум мог уговаривать, увещевать и даже предоставить неоспоримые факты, но заставить сердце плясать под свою дудочку был не в силах. Как не мог голыми руками остановить бурный речной поток.       Окинув взглядом комнату, Евгений заметил на столе мятую бумажку и вспомнил, что это стихи Володи, которые он тайком забрал у него, так и не вернув. Женя соскочил с подоконника и развернул листочек, пробегая взглядом по строчкам. Прикусил губу, чтобы не рассмеяться, так как нечто светлое, необъятное и распирающее грудную клетку охватило всё его существо, выжимая скупые слёзы у чёрствого Онегина.       - "...ты страшно далёк, возлюбленный приятель", - произнёс Женя, часто моргая и запрокидывая голову, чтобы не уронить глупых слёз, что норовили ускользнуть из глаз. Затем потёр нос, бормоча, - вот придурок. Какой же ты придурок..."за тысячу лет, из приснившихся мгновений", дурачок..."твой образ светлый вижу наяву"...       В любом другом случае Онегин бы высмеял автора безжалостно и жестоко, хлёстко жаля, но только не Володю, только не Ленского. Сжимая в кулаке листочек, Женя раздумывал: что делать? Сердцем он чувствовал, что медлить нельзя, надо действовать. И прямо сейчас, пока не передумал, пока разум не объяснил причин...        Сейчас, пока виден свет... Женя скинул с себя на кровать одеяло, наспех натянул черную футболку и джинсы и прыгнул в "таинственный сад далёкой вселенной", как белый кролик в нору. Он старался двигаться тихо, но всё равно казалось, что слон идёт по хрупкому стеклу: под ногами то и дело что-то трещало, пока он крадучись пробирался сквозь дядин сад к калитке. Затем вышел на улицу и огляделся, но никого не было, лишь кромешная тьма. Все спали, даже собаки - и те молчали.       - Онегин, что ты творишь! - прошептал он сам себе, медленно выгоняя воздух из лёгких, чтобы уже наконец успокоить тарахтелку в груди.       Ориентиром был всё тот же слабый свет из комнаты Ленского. Женька поёжился, всё-таки было зябко, с речки по земле тянуло как из погреба. Он осторожно прокрался к той части забора, где было несколько корявых досок, державшихся практически на честном слове и на одном гвозде: он их давно приметил. Из дому дяди казалось, что тут можно было легко пролезть, но на деле план оказался труднее, на хлипкие вроде доски пришлось давить всем телом. Наконец, когда Женя уже решил было, что все зря, доски с треском поддались и распахнулись, приглашая в темноту палисадника. Чувствуя себя преступником, Женька всё же достиг цели и очутился под окном Володи. Он осторожно заглянул внутрь, обнаружив поэта за творчеством: Ленский в своём ужасном "леопёрдовом" халате сидел за столом при свете свечи и строчил шариковой ручкой новые творения, подпирая другой рукой темноволосую голову. Женя прыснул, приседая, чтобы не быть обнаруженным раньше времени.       "Ему определённо не хватает гусиного пера для завершённости образа", - едва сдерживая рвущийся наружу смех, решил Женя. Высовываясь из укрытия так, чтобы его не увидел занятой и отчего-то страдающий бессонницей Ленский, Женя снова принялся рассматривать поэта. В Ленском - вот так открытие! - было прекрасно всё, не считая его открытой души: и бледное круглое лицо, и курносый нос, который он забавно морщил, и синие глаза цвета предгрозового неба. Его забавные завитушки то тут, то там выбивающиеся из тёмных, отросших чуть ниже ушей, локонов, также вызывали волнующие эмоции и дурацкую улыбку Онегина.       - Володя, - не выдержал и позвал приятеля Женя, забыв обо всём, что произошло, и зачем он здесь. - Ленский!       С плохо скрываемой радостью он наблюдал, как Володенька вскинул голову и настороженно стал вглядываться в сторону окна. Видимо, поэт решил, что ему показалось, потёр лицо ладонями и так и замер, пока Женя вновь его не позвал, но уже громче, и постучал в окошко для верности. Ленский подскочил и уставился на окно, приметил Женю, в пару шагов метнулся к нему и, не задумываясь зачем и для чего, отодвинул тюль и распахнул скрипучие деревянные рамы.       - Женя?! - удивлённо воскликнул и тут же прижал руку ко рту Володька, увидев скалящегося во все тридцать три Онегина. Они обрадованно и молча пялились друг на друга, но потом Володька вспомнил, что чрезвычайно сильно обижен на своего приятеля и нахмурился, прошептав, - и чего притащился в такую темень?       - Захотел тебя увидеть и вот, пришёл, - насмешливо в тон ему ответил Женя, рассматривая растерянного Володеньку.       - Ночью?! - зашипел Володька, тараща свои и без того круглые глаза.       - Почему бы и нет?       - Ночью? - уже скептически заметил Володька, глядя на восторженное лицо Онегина, давящего лыбу; на Онегина, что неловко ёжился сейчас под его окошком, неловко пряча руки в карманах. Володька сложил руки на груди.       - И?       - Что "и"?       - Увидел, что дальше? И вообще, зря пришёл, я всё ещё сержусь на тебя, - эмоционально зашептал Володька, взмахивая рукой, и сразу поправляя халат. Женя выглядел странно, он словно был где-то далеко и постоянно улыбался, словно умом повредился. - Знаешь что, Онегин, вали-ка ты отсюда, иди и проспись.       - Нет, нам надо поговорить, - завертел головой Женя. - Позволь мне войти.       - Нет! - зашипел Володька, оглядываясь по сторонам и за спину, на дверь в комнату. - Вали, тебе говорят! И вообще, я с тобой не разговариваю! Проваливай!       - Если ты меня не впустишь, то я буду... петь! Да, петь, вот тут, прямо под окном, - безумно оскаливаясь, заявил Женя чуть громче. Володька испуганно завертел головой.       - Тише, придурок! Ты сейчас всех разбудишь! - продолжал шептать Володька и склонился, чтобы притворить окно, но Онегин вцепился в край подоконника. Володьке пришлось отдирать его, как назойливого кота, чтобы выдворить. - Вали, говорю! Да вали же!       - Нет, Володенька, никуда я не уйду, - пыхтел, упираясь Женя. - И не Онегин, а Женя!       - Онегин! - назло пыхтел в ответ Володька, прилагая все усилия, чтобы не допустить незваного ночного гостя внутрь своей обители. - Онегин! Что, не нравится? Сам-то каков! Всю дорогу от тебя только и слышал "Ленский то, Ленский сё"!       - Извини, я просто злился, - одну руку Жени Володьке всё же удалось оторвать от подоконника. Теперь, вцепившись в руку надоедливого негодяя, Володька стоял и переваривал информацию.       - Злился?! - Вовка спохватился и тише зашептал, - на кого?! На меня? А что я такого сделал?! Извини, но это не я вёл себя как мудак! Это я должен злиться!       - Володь, извини, ну да, - Женя потянул его руку на себя, заставив склониться в открытое окно, - согласен, я вёл себя как мудак, но ты сам виноват!       - Я?! Это как же? - фыркнул Вовка, приближаясь к Онегину, потом оглянулся вокруг, прислушиваясь, и с жаром зашептал ему в лицо, - это ты крутился вокруг Ольги, хихикал с ней и подкатывал к ней яйца! Обидел Татьяну!       - Подумаешь, какая цаца! Переживёт! Она тут вообще причём?! А ты... ты ударил меня! Меня!       - Сам виноват! А кто полез с поцелуями к Ольге! Не ты?! Вот скажи, зачем?! Мне назло?! Разозлить меня!       - А ты-то тут причём?       - В смысле? Ты же прекрасно знаешь, что она... моя "муза", - смутился Володька, опуская взгляд.        - Ты мне скажи, Володь, ты бы хотел её трахнуть? - спросил напрямую Женька. Володька дёрнулся от него, как от огня, пытаясь вырвать руку, но Онегин держал крепко, елейным голосом уточняя, - так что, Володенька, хотел бы?       - Замолчи! И не смей... не смей так говорить про Олю! - почти прохрипел Володька, теряя голос от возмущения и смущения. Он, в силу юности, конечно хотел бы многого, но часто для разрядки он использовал выдуманные образы. А в последний раз так и вообще... Но это было самым секретным секретом! Особенно для Онегина. Осквернять же образ Ольги он не мог! Это же муза! - Тебе-то какое дело?! Это вовсе не твоё дело! Проваливай! Пусти меня!       - Нет. Нет, Володя, никуда я тебя не отпущу, - яростно прожигая взглядом, ответил Женька, удерживая глупого Ленского. - После всего, что было, после стихов, что ты мне написал, я тебя не отпущу! Сейчас же впусти меня!       - Нет! Никогда! - и Володька дернулся, что есть сил, они оторвались друг от друга, кубарем разлетевшись в противоположные стороны. Володька чуть не снёс стол, а Онегин улетел куда-то в темноту с треском ломающихся веток сирени и глухим стуком. Володя с опаской приблизился к раскрытому окну, всматриваясь в ночь. Тишина была абсолютной. Тогда он осторожно и тихо позвал, - Онегин! Онегин? Жень?! Ты как там, цел? Блядь!       Он высунулся в окно, высматривая фигуру Онегина, скрытую тёмными зарослями кустов. Тот молчал, и Володька запереживал, мгновенно себя накручивая:       - Жень! Женя! Ты специально молчишь? - голос дал петуха, Володька кашлянул и обеспокоенно выругался. Он скинул халат, оставшись в одной растянутой майке и труселях, и, кряхтя, полез через подоконник разыскивать пропажу. Осторожно шаря в полумраке, он тихо позвал, - Жень, Женя, ты тут?        Его ухватили за руку и утянули за собой, он и возмутиться не успел, как его прижали и прикрыли рот, шепча на ухо насмешливо:       - Тише, Володь. Весь посёлок перебудишь! Переживаешь, значит, за меня? Искать пошёл моё бездыханное тело? - Женя явно веселился, Володька отстранился, по крайней мере, сделал попытку, но его лишь сильнее обхватили руками, - да постой же! Что ты задёргался! "Всё, попалась, птичка, стой! Не уйдёшь из сети!"       - Почему я чувствую себя по-идиотски, - сам себя спросил Вовка, поворачиваясь к Онегину, - серьёзно, Жень, зачем ты устроил весь этот концерт?       - Хотел тебя увидеть, я же сказал, - фыркнул Женя и положил подбородок на плечо Вовки.       - Да нет, я про Ольгу и...       - А-а, - с меньшим энтузиазмом ответил Женя, потом помолчал. Они стояли и слушали ночную тишину, пока Женька не заговорил, трагично вздыхая, - это не так просто, Володя, милый мой приятель.       - Нет, ты всё же скажи, - прошептал Володька, замечая светлую полосу предстоящего восхода солнца. Женя вздохнул снова:       - Я и сам много думал: зачем? И понял только сегодня, - он хмыкнул насмешливо, - я ревную. Истина, действительно, была рядом.       - Так... тебе нравится Ольга? - спросил едва слышно Вовка, и отчего-то это расстроило его, грудную клетку сдавило. К сожалению, он не мог запретить Жене любить Ольгу, если она ему нравилась. Ревновал ли Вовка Олю? Нет. Это открылось ему сейчас. Женя стоял позади, всё ещё удерживая подбородок на плече Володи, и молчал. Может, задумался. Интересно, об Ольге?       - Нет.       - Ясно, - автоматом ответил Володька, но потом до него дошло, он обернулся, вынуждая Онегина убрать подбородок с плеча и посмотреть в лицо, - в смысле, нет? Не Ольгу? Татьяну?       - Нет, - и Женя, отрицая также и этот вариант, покачал головой с крайне печальной физией. Володька скептически приподнял бровь. - А ты, Володь, не знаешь?       - Да к черту шуточки, - нахмурился Вовка, - я не понимаю, а кого тогда?        - Мне казалось, это очевидно, но раз так... Знаешь, Володенька, иногда я сочувствую твоим родителям, - Женя с убитым видом артистично покачал головой. Вспыхнувший возмущением Вовка дёрнулся из его захвата, но безрезультативно. - Успокойся, Ленский. Как с тобой непросто! Я ревную тебя, дурачелло.       - А меня-то зачем? - ещё больше удивился Володька, у него аж брови доползли до середины лба.       - Затем, что только я могу быть твоим "возлюбленным приятелем", - тут Женька легонько толкнул "тормозного приятеля" и с усталым видом присел на садовую скамейку. Хмыкнув, он саркастично съязвил, - И ты говоришь это после всего, что между нами было?       -"...между нами" что? - Володька присел рядом, почёсывая шею и посматривая на странного Онегина.       - А стихи?       - А, ну да...       - А поцелуй?       - Так это серьёзно? Просто, я подумал, ты шутишь, - Володька понял, что всё ужасно усложнилось и он не знает, как ему быть. Он вздохнул и почесал лоб.       - Да ты не парься, Володь, - вдруг натянуто весело произнёс Онегин и хлопнул его по плечу, - я и правда шучу, не обращай внимания. Ладно, светает уже... пойду я.       Действительно, стало светать, и Володька заметил, что Онегин надел футболку шиворот навыворот, и хотел сказать об этом, но тут его осенило: Онегин очень торопился сюда к нему, проник в сад, ночью... просто, чтобы обозвать всё шуткой.       - Врёшь ты всё, - ляпнул резко Володька, быстрее, чем успел придумать достойный ответ. Но он продолжил, так как не мог иначе, - про шутку врёшь, про всё. Значит... выходит, что ты меня ревнуешь? К Ольге. Но зачем? Ольга - это же муза.       - А я кто? - с горечью спросил Женя, не поднимая головы и пялясь куда-то вниз, ковыряя ветхим дядиным тапком влажную траву. Он поёжился, озябнув.       Почти рассвело, солнце окрасило небо красным, желтым, розовым, предупреждая, что вот-вот выкатится на небосвод. Вовка прищурился.       - Тебе пора возвращаться в дом, скоро родители проснутся, - произнёс он, рассматривая высокую сгорбленную фигуру Онегина. Тот приподнял голову и стал выискивать подсказки на лице Володи.       - А я кто, Володь? - повторил он, глядя внимательно и требовательно, ожидая ответа от Ленского.       - Разве я тебе уже не ответил?       - Когда? - и Женя было решил, что пропустил самое важное. Володя ответил просто и ясно:       - Я уже ответил тебе. В стихах.        Затем он направился к окну, ловко подтянулся и залез внутрь, спрыгивая внутрь комнаты. Он обернулся, к молчаливому приятелю, погруженному в раздумья:       - Я зайду к тебе сегодня, - на что Онегин согласно кивнул и развернулся, отправившись в свою комнату проторенной дорожкой.       Наконец он вновь оказался в комнате дядиного дома, такой далёкой от идеального порядка и чистоты, но такой милой сердцу и натуре Онегина. Внешне он мог выглядеть столичным щёголем, и, в то же время, Женя полностью расслаблялся на своей территории, зачастую игнорируя уборку и находя беспорядок довольно милым. Было в этом осязании места что-то общее с Володенькой, и может, именно поэтому только поэт и мог войти в логово зверя по имени Евгений Онегин.       Сейчас всё его существо занимал один вопрос: что дальше? Да, он пошёл на поводу у сомнительных эмоций и поддался их провокации, решив рассматривать это как новый опыт, как поблажку своему Эго. В принципе, Евгений не жалел об этом. После встречи с Володей стало легче, хотя все только запуталось еще сильнее.       Но сильнее всего теперь беспокоило Женю - что будет с Володькой, когда он уедет? Их отношения становились всё более близкими, они прирастали друг к другу. Эти мысли не давали покоя Онегину до самого утра, пока мимо забора и распахнутого окна не погнали коров. Только тогда он сполз с подоконника, на котором проторчал остаток ночи, и обессиленно рухнул в койку.