The Path Not Tread // Непроторенная тропа

Обрести решимость

Солнце светило. Как будто это новости. Всё чертово лето большой пылающий шар появлялся в небе и нагревал воздух так, что едва ли удавалось дышать — Сириус со всей страстью предавался ненависти, пока сидел на подоконнике в своей комнате и курил самодельную папиросу, скрученную из табака, припрятанного в наборе для зелий. Как раз ради таких случаев он всегда старался запастись им впрок. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окно, переливались в клубах дыма, окутывающих комнату подобно туману, и парень бездумно ими любовался, чувствуя удовлетворение от того, что до конца лета все его вещи пропахнут горьким запахом любимого маггловского растения. Пальцы немного чесались у ногтевых лож, и Сириус с трудом мог заставить себя на них посмотреть — настолько те были уродливы, без ногтей, где им полагалось быть. Домовым эльфам не разрешалось использовать никакую магию, кроме базовой медицинской помощи, когда его наказывали, и ускорение роста ногтей явно было не в приоритете. Им хотя бы удалось вылечить его ноги. Он провел под кроватью всю ночь, полный ужаса, что в обозримом будущем не сможет больше ходить. Во сне мать почему-то использовала проклятие, поразившее ту девочку с Когтеврана незадолго до С.О.В., и Сириус видел себя в таком же инвалидном кресле, беспомощным, целиком и полностью во власти матери-садистки. Но уже на следующее утро он спускался к завтраку самостоятельно, и если упрямства для этого потребовалось больше, чем от него ожидали, что ж, так тому и быть. По крайней мере, он показал независимость. На этот раз ему удалось сохранить свою палочку, (конечно, с оговоркой, что он не станет применять к себе лечебную магию), потому что Беллатриса не уступала ему по части разрушений, и даже его родители, какими бы сумасшедшими они ни были, не стали бы запрещать ему давать отпор, независимо от того, кто всё это начинал. Сириус этого на самом деле не ожидал, ведь, хотя он и сказал, что кузина подняла палочку первой, парень понимал — ни Вальбурга, ни Орион ему не поверили. Но дареному коню в зубы не смотрят. До свадьбы оставалось чуть больше двух недель, а потом еще две недели и можно возвращаться в Хогвартс, навсегда покинув этот дом. Он знал, это не последнее подобное наказание, и, в сущности, предвидел, что ему еще предстоит ответить за сигаретную вонь, которую развел в комнате. Но с заслуженными наказаниями парень мог смириться. А вот с теми, что не имели к нему никакого отношения, дела обстояли совсем иначе. Именно поэтому, когда мать ворвалась к нему в комнату с тетей Друэллой на подхвате, он, застигнутый врасплох, чуть не выкашлял легкие, затянувшись от испуга глубже обычного. Вальбурга неодобрительно прищурилась, уставилась на него сквозь дымку и, когда Сириус спрыгнул с подоконника, промаршировала вперед и схватила его за волосы. — Вздумал испортить свадьбу, да? — Я ничего не делал! — воскликнул он, схватив ее за запястье, чтобы она перестала натягивать ему скальп. Чертовски больно. — В каком воображаемом прегрешении ты хочешь обвинить меня на этот раз? Все, что мне было поручено, это просто, блин, бумажки перекладывать! — Неужели? — ледяным тоном спросила Друэлла. Коренастая и невысокая, причина общей бледности Нарциссы, но уж точно не источник красоты своих дочерей. Сириус всегда считал ее довольно уродливой, но это обычно компенсировалось спокойным и уравновешенным характером. Но не сейчас. Сейчас она выглядела более чем немного рассерженной. — Какое совпадение, ты, маленький вредитель, я только что получила оскорбительное письмо от Родезии Флинт, что их приглашения, должно быть, затерялись на почте, ведь иначе она даже представить себе не может, чтобы их не позвали. — Я тут ни при чем, — сквозь стиснутые зубы запротестовал Сириус. Он смутно помнил, какие приглашения стащил и выбросил, а какие изменил, но был совершенно уверен, что никто из Флинтов не попал ни в ту, ни в другую категорию. Их семья средней важности, выгода от подтасовки их конвертов не стоила той вони, которую они бы наверняка подняли, и поэтому подросток не заморачивался. — Я делал только то, что мне велели, и со мной все время был Регулус. Сириус отказался от попыток отцепить руку Вальбурги от своей макушки и нащупал палочку, чтобы отрезать волосы. Грубая мера, пальцы пронзила острая боль, но он быстро с ней справился. Подцепив кончиком застрявший локон, он прорычал под нос «Diffindo» и, спотыкаясь, направился к своей кровати. В ответ Вальбурга сердито сузила глаза и бросила клок его остриженных волос на пол рядом с все еще тлеющей самокруткой. — Я этого не делал, тетя, — снова заговорил Сириус, глядя на Друэллу, потому с ней ему как будто бы еще могло повезти, и парня не волновало наказание за волосы, только приглашения, — и не я рассылал приглашения! Я просто вкладывал их в конверты. — Да ну? — Друэлла подняла руку, чтобы остановить Вальбургу — та вытащила свою палочку, что Сириус заметил, но из-за паники не до конца осознал. Видимо, мать позволила ей перехватить инициативу, и у мальчика неприятно сжался желудок. — Тогда почему, скажи на милость, Седрелла Уизли пишет Лукреции, чтобы та прислала подарок на свадьбу? Ох, Мерлин, это нехорошо. О, нет, совсем нехорошо. Сириус разослал приглашения всем отверженным членам семьи — сестре Нарциссы Андромеде, дяде Вальбурги сквибу Мариусу и кузине Ориона Седрелле, от которой отреклись за брак с Уизли, — парень догадывался, что они что-нибудь предпримут в ответ, но не ожидал, что начнут еще до свадьбы. Общение с выжженными с гобелена было под строжайшим запретом, так какого черта тетя Лукреция обменивалась письмами с Седреллой Уизли? Но на это он пошел умышленно и с наказанием бы смирился, но теперь его будут судить за обе неприятности, а это намного, намного хуже, и все потому, что тупые ебанавты Флинты потеряли свое приглашение или просто мутили воду. — А если я свяжусь с той своенравной девчонкой, которую когда-то называла своей дочерью, то окажется, что и она получила приглашение на свадьбу Цисси, мм? — спросила Друэлла с маслянистым недовольством в голосе. — Вальбурга постоянно твердит, какой ты мерзкий тип, и я всегда думала, что она, должно быть, преувеличивает, ведь Орион настаивал, что ты осознаешь свое место и роль в этой семье. Но знаешь что, Сириус? Твоя мать абсолютно права. Ты отвратителен! Сириус отшатнулся от нее, отпрянул назад, опустив глаза в пол, стараясь дышать и пытаясь убедить себя, что то, что думает о нем Друэлла Розье, абсолютно неважно, ведь она всего лишь его тетя, и даже не по крови, а по браку. Она не имеет значения. Грудь болела так, словно она ударила его физически. — Это была просто шутка, — слабо запротестовал парень, поднимая голову, хотя и не смог заставить себя встретиться взглядом с голубыми глазами Друэллы. — Я ничего плохого не имел в виду, и они бы все равно никогда не согласились прийти. — Затем, отыскав немного храбрости в каком-то забытом уголке своего сознания, он выпрямился, потому что должен был сказать то единственное, во что твердо верил. — Андромеда заслуживает узнать новости, она сестра Нарциссы. — Эта предательница крови заслуживает гнить в аду! — воскликнула Вальбурга. — И ты вместе с ней, — закончила мысль Друэлла. И не успел Сириус опомниться, как она крутанулась на каблуках и вышла из комнаты, а его снова с силой дернули за волосы. Он не смог сдержать вырвавшегося болезненного возгласа. — Отстриг назло мне волосы, м? — зашипела на него Вальбурга. — Что ж, давай поправим тебе прическу. Diffindo он вздумал использовать. Я покажу тебе Diffindo. Было больно, и на глаза Сириуса навернулись слезы, пока мать, пригнув ему голову, грубыми росчерками палочки отрезала волосы, оставляя неглубокие порезы на коже и мокрые от крови локоны, разбросанные по полу комнаты. Последней она срезала горсть, которой удерживала его вертикально, и Сириус рухнул, как марионетка с перерезанными ниточками, голова горела, кровь капала в глаза и на воротник мантии. — И эта маггловская мерзость, — проговорила над ним Вальбурга. — О, я знаю, где мне ее потушить! Она взяла папиросу, которую курил Сириус, и прижала к его позвоночнику, в том месте, где шея сходится с плечами. Парень завыл, заглушая звук сгибом локтя. Это длилось недолго, и слава блядь богу, что он никогда не баловался маггловскими сигаретами, а сразу научился сворачивать папиросы поштучно, потому что, зная эту Гнусную Женщину, она бы так и продолжила, прикуривая одну за другой, тушить их об его кожу, пока те не закончатся. — Я предупреждала тебя, маленький паршивец, — заявила Вальбурга, захлопывая окна в его комнате заклинанием. — Предупреждала, что будет, если ты попытаешься сорвать свадьбу Нарциссы, но ты не смог удержаться, не так ли? Ты начнешь у меня по струнке ходить, это я тебе обещаю! Ты, Сириус Орион Блэк, навлек на себя это сам. Встал и сел за стол! Напишешь письмо с извинениями для тети и кузины, и лучше бы оно было хорошим, или я заставлю тебя его переписывать, пока оно таковым не станет. Дрожа от ужаса и боли, Сириус сделал, как ему велено, стиснув зубы. Он пока не был готов встречаться с Вальбургой взглядом, но к письменному столу направился гордо расправив плечи, где ему вручили одно из самых любимых орудий пыток его матери — Кровавое Перо. Собравшись с духом, подросток подтянул к себе пергамент, который предстояло заполнить, взял Перо и, неуклюже вытирая рукавом мантии кровь, стекавшую с бровей прямо на глаза, попытался абстрагироваться от ощущения неглубоких порезов на коже головы, от зуда сигаретного ожога, от ноющей боли в израненных ногтях, попытался подыскать извинения за то, в чем был лишь отчасти виноват. Сириус впал в некое состояние оцепенения, и даже кровавые росчерки, вновь и вновь вскрывавшие его предплечье, не помогали отвлечься, просто очередной кошмар в копилку всего случившегося на этой неделе. Когнитивные способности заглушились серой дымкой, достаточно знакомой, так что парень ей не противился. Натренированный подобным отношением разум самостоятельно подбирал слова, которые мальчик забудет, как только пергамент исчезнет из его поля зрения. Когда-то давно, когда Вальбурга только начинала использовать Кровавое Перо в качестве инструмента наказания, он боролся. Специально писал оскорбления вместо извинений, пытался быть язвительным и саркастичным, а однажды даже сочинил частушку, карикатурно ее высмеивающую. Но всё это приносило ему лишь новые и новые пытки, пока боль окончательно не подточила даже его легендарное упрямство и не привела к покорности. Но к настоящему моменту Сириус знал все формулировки, которые удовлетворили бы мать, разум соединял их в единое полотно без его сознательного участия — парень погрузился в блаженную ментальную дымку, необходимую, чтобы побороть рефлекторный бунт, порожденный гордостью и самоуважением. Парень ненавидел себя за то, что прогнулся под нее, за то, что оказался слабее и уступил, но он разбирался в боли, и эти затяжные, острые как бритва разрезы на коже, ярко очерченные петли и косые черточки букв, были для него, возможно, одним из самых страшных проявлений насилия, с которыми ему когда-либо приходилось сталкиваться. Тот редкий вид, что бесконечно тянулся, тянулся, тянулся, и, в отличие от большинства других наказаний, эту боль можно было в какой-то степени регулировать — выбирать что именно писать, с какой силой нажимать на перо. Сириус задавался вопросом, лучше это или хуже, что он сам причиняет себе боль, контролирует ее. Правильно ли поступает, когда сдается на волю Вальбурге, склоняет голову и заканчивает всё быстро и точно. Или это признак слабости, признак никчемности, раз со всем доступным ему контролем он не решается на сопротивление. Сириус тонул в бездумном оцепенении, заглушающем боль, — только так можно пройти через это адское упражнение господства и подчинения. Лучше так. Боль от порезов на голове начала ощущаться только после того, как он закончил письмо, отвлекая от раненого предплечья, и Сириус внезапно понял, что горит и, ох, Мерлин, как же душно в комнате, он весь в поту, и одежда из-за крови прилипла к коже, и он почувствовал, что умрет, вот прямо сейчас. Пока Вальбурга бегло просматривала строчки, Сириус затаил дыхание, уставившись невидящим взглядом куда-то вдаль, в район ее бедер, и когда та пошевелилась, непроизвольно вздрогнул. — Приведи себя в порядок, — приказала она. Значит письмо ее вполне удовлетворило, и значит его наказание закончилось. Сириус чуть не рухнул со стула, и как только мать вышла из комнаты и захлопнула за собой дверь, он забился в самый дальний угол своей комнаты, где свернулся калачиком, пытаясь заставить свое сердце перестать биться так маниакально. Ему хотелось превратиться в Бродягу, раствориться в собачьем разуме и просто забыть о сегодняшнем дне, но он не мог, потому что через несколько мгновений в комнату заглянет домовой эльф, чтобы позаботиться о его ранах, и нельзя было рисковать. Поэтому мальчик только прижал покрепче руку к груди, свернулся в маленький калачик и заплакал, уткнувшись в колени, позволяя слезам смыть красную дымку с глаз. К тому времени, когда Вилти заглянула к нему в комнату и начала осторожно уговаривать его выйти, чтобы очистить и залечить раны настолько, чтобы он продолжил функционировать, но не настолько, чтобы Вальбурга возмутилась, Сириус успел запихнуть поглубже всё, что произошло, убедить себя, что все не так уже и плохо, не так невыносимо плохо, чтобы не продержаться еще месяц. Но парень чертовски надеялся, что в ближайшие недели не возникнет новых неприятных сюрпризов, потому что он не был уверен, что сможет выдержать еще одно подобное внезапное нападение.

__________________________________________________

Лили обнаружила, что пребывание на морском побережье с девочками во многом отличается от отдыха с парнями. Клотильда и Мэри, например, захотели найти другие пляжи, не такие уединенные и пустынные, а маггловские, где можно было лежать на полотенцах и, прикрыв глаза солнцезащитными очками, тайком наблюдать за окружением, за мальчиками и мужчинами, играющими в пляжный волейбол и резвившимися в воде. К третьему дню месячных Лили достаточной пришла в себя, чтобы присоединиться к подругам, хотя все еще держалась подальше от воды. Девушка была не против пожертвовать несколькими днями трехнедельного отпуска, лишь бы купленный ею саронг оставался мокрым и прохладным, а зонтик, который соорудила Алиса, защищал от палящего солнца. Алиса, кстати, задержалась всего на неделю — максимум, который смогла выделить, поэтому все они подстраивали свои планы под нее. Старшую девочку, похоже, забавляли их действия на общественном пляже, к которым Лили охотно присоединилась. Так, Клотильда и Мэри частенько вполголоса спорили, кто из мальчиков симпатичнее, а смущенная Беттина иногда добавляла свои комментарии, которые веселили их всех и заставляли хихикать, как сумасшедших. Эти обсуждения подсвечивали разницу между мальчиками их возраста и молодыми людьми двадцати-тридцати лет (никто из них не был заинтересован в мужчинах постарше, большинство из которых, как правило, уже обвисли в районе талии, да и разница в возрасте заставляла их чувствовать себя неуютно) — мальчики все еще были немного долговязыми, непропорциональными и безволосыми, едва ли начавшими обрастать настоящей мускулатурой на руках, ногах и груди, но зрелые парни выглядели полностью сформировавшимися, так, будто занимались спортом, только чтобы покрасоваться своим телом перед всеми, уверенные, они чувствовали себя комфортно в собственной шкуре. Лили видела красоту последней группы, боже и как она раньше ее не замечала, но и в первой было что-то очень привлекательное, что-то, что она пока не могла осмыслить до конца, что-то, что глубоко в ее мозгу шептало: «Оно может стать твоим». Может, потому, что ровесники были ей ближе, и с ними ей было комфортнее. Может, с первыми еще была возможность наблюдать, как они расцветают из робкой юности в уверенную зрелость, тогда как вторые уже законченные образцы, подсознательно недоступные и недостижимые. А может, всё дело в той сырости, которую невозможно скрыть в их возрасте, в той открытости миру, которая с возрастом и пережитой болью отторгается. В один из таких дней, во время обсуждения достоинств и недостатков волос на лице и теле, Клотильда, казалось, немного дистанцировалась от разговора, что Лили заметила прежде всего потому, что у нее самой не было твердого мнения по этому вопросу — она пришла к выводу, что оставлять или сбривать щетину во многом зависело от формы лица и челюсти (девушка пока не целовалась с бородачами, так что тут ее мнение основывалось лишь на эстетике), а единственные волосы на теле, которые она не готова была терпеть, это те, что на спине (вокруг ходила парочка примеров, и они ее прямо-таки выбешивали). Внимание Клотильды привлекла группа девушек, перекидывавших друг другу мяч на мелководье, и глядя на ее лицо Лили решила, что та их знает. Странным оказалось то, что когда Клотильда поднялась с рассеянным «Я сейчас вернусь», Алиса последовала за ней, оставив трех подруг недоуменно смотреть им вслед. Клотильда подошла к кромке воды, помахала рукой, и одна из девочек отделилась от группы, чтобы броситься к ней, в результате чего они с большим энтузиазмом обнялись. Алиса держалась чуть в стороне скрестив руки на груди, и ее поза буквально кричала об аврорской подготовке — полная противоположность поведению подруги. — Кто это там? — спросила Мэри, удивленно подняв брови. — Я не помню ее по Хо- школе. — Что тут сложного, — заметила Беттина. — Может, кто-то из старой группы Алисы? — Не, мне кажется, она из коттеджа по соседству, — решила Лили. — Та канадка, которую упоминала Кло. — А, эта, — отреагировала Мэри с явным отвращением. — Надеюсь, она не пригласит ее к нам в гости. — Судя по поведению Алисы, очень вряд-ли, — размышляла Беттина. — Интересно, они знакомы? — Можешь спросить ее сегодня вечером, пока я отвлекаю Кло. — Чем? В ответ на вопрос Мэри Лили подняла хвост. — У меня сейчас ужасный цвет волос, да и в целом хочется каких-то перемен. А она настоящий профи по части окрашивания, — учитывая, что они сидели на общественном пляже, все старались быть осторожными в формулировках. Обе подруги почти синхронно выдохнули «нет!» и начали, перебивая друг друга, пытаться ее отговорить. Лили ничего не оставалось кроме как рассмеяться. — Я не собираюсь менять цвет полностью! Мне нравится быть рыжей! — А что ты тогда хочешь? — спросила Беттина. — Может, мелирование? Покрашу несколько прядей в кроваво-красный цвет, какой был у Кло пару лет назад? Просто хочу добавить немного акцента так, чтобы не выглядеть как «морковная макушка». — Знаешь, думаю, тебе пойдет, — задумчиво сказала Мэри. — Сначала вернем твой обычный цвет, а кончики затемним, растушуем. — Да, рискни, — одобрила Беттина. — Темно-красный хорошо подчеркнет твои глаза. — Но настоящий кроваво-красный, а не обычный рыжий. — Окей, окей, — с ухмылкой согласилась Лили, чувствуя себя всё более и более взволнованной этой идеей. — Твои родители не будут возникать? Мать точно взбесится, но отец тоже, возможно, не будет рад. Ей хотелось сделать что-то настолько возмутительное, только чтобы посмотреть на их реакцию. Лили облизнула губы и пожала плечами. — Скорее всего. Плевать, это мои волосы. — Ты злишься на них? Ну, из-за расставания? — тихо спросила Беттина, и девушка испуганно вздохнула: чувство кристаллизовалось, когда ему дали название. — Да. Да, злюсь. На них обоих, — Лили сжала кулаки на коленях и почувствовала, как ее дыхание участилось. Чувство горело в ее венах, жгло как кислота, и она не могла вспомнить, почему должна сдерживаться, не разрешать словам вырываться наружу низким шипением. — Знаете, что бесит больше всего? То, как они сначала скрывали это, а потом просто вывали на меня. Петуния хотя бы догадывалась, ведь она с ними живет, но кому какое дело до второго ребенка, который практически все свободное время проводит в школе. И я злюсь на папу за измену, да, но мама просто в ярость меня приводит, потому что ничего не хочет об этом рассказывать. Как будто я не заслуживаю узнать ее мысли, ее чувства. Как будто я недостаточно хороша, чтобы ее утешить. — Может, она просто не хочет обременять тебя всем этим? — предположила Мэри. — Скорее всего, она никому говорит. Слова имеют силу. Может, ей сейчас нужно ничего не обсуждать? — А как насчет того, что нужно мне? — спросила Лили. — Что насчет ее обязанностей ко мне как матери? Папа понимает, он всегда понимал, всегда. Но я не помню, когда в последний раз у нас с ней был нормальный разговор, не касающийся моих Хо- школьных успехов или того, как плохо, по ее мнению, мой друг детства на меня влияет. Хотя, последнее уже не актуально, сбылись ее мечты. Она снова разразилась одной из своих тирад, а сейчас не время и не место, поэтому девушка с усилием проглотила поток слов и тряхнула головой. Голову кружило от внезапного гнева, от того, что она наконец-то высказала всё, о чем не смела даже думать. Отца обвинить легко, ведь его ошибки очевидны, и к тому же он облегчил ей задачу, признав их, проговорив и раскаявшись. Но стрелки легко поворачивались, потому что их отношения с отцом всегда были полноценными и глубокими, с ним Лили чувствовала, что она прежде всего личность, свой собственный человек, хоть и связанный родительско-детскими узами. А с матерью она могла быть только дочерью, только кем-то определенным по отношению к ней, только кем-то, кто лишь выполняет роль, в которой нет места для более глубоких понимания и признания. Тот факт, что мать отказывалась ей открыться, хотя Лили страдала не меньше, доказывал ее точку зрения, ведь оно работало в обе стороны — да, она не хотела обсуждать свои чувства с дочерью, но за те четыре дня, что Лили провела дома после случившегося, Моника ни разу не спросила, как та себя чувствует, ни разу не попыталась узнать об эмоциях дочери, в отличие от Стивена. Неважно, делала она это потому, что была неспособна облечь переживания в слова, неспособна даже задуматься над ними, неважно, была ли в этом вина самой Моники или нет, конечный результат не менялся — в штормовом урагане разваливающейся семьи, Лили чувствовала себя брошенной матерью. — Я злюсь, — глядя на свои руки, сжимая и разжимая пальцы, тихо сказала она, скорее для себя, чем для девочек. — Меня злит, что я не достаточного важна. Лили почувствовала, как пляжное полотенце сдвинулось и натянулось под ее бедрами, и вот Мэри уже сидит рядом и обнимает ее, прижимаясь прохладным саронгом к плечам. Пухлые пальцы Беттины протиснулись между ее и крепко обхватили. — Порой слишком сложно разобраться даже в собственной голове, — сказала ей маленькая ведьма уверенным и напряженным голосом. — Порой у них не получается, даже если они понимают, что ошибаются как родители. Это не значит, что они тебя не любят. — Дело не в этом, Беттс, — тихо ответила Мэри, все еще крепко прижимаясь к подруге. — Любовь побуждает тебя заботиться о чем-то кроме своей головы, и если ты не готов пытаться, то отношения пострадают. Никто из нас не ценен для других больше, чем мы сами для себя. Это инстинкты — защищать себя от обид, даже ценой отношений. Но это не всегда правильно. — Да, — согласилась Лили, потянув за мягкую кожу нижней губы, пока кусочек не оторвался, оставляя на языке острый привкус меди. Она встретила взгляд Мэри, снова облизнув губу, удивляясь, откуда девушка понимает, на что похожа ее домашняя жизнь. — Нельзя позволять другому человеку разрушать тебя, какой бы ни была любовь между вами. Но и ты тоже права. Может, мне просто нужно дать ей время. Если ей это нужно, чтобы себя защитить, я не могу быть так строга к ней. Папа разрушил все привычное, что было у нас дома. И может, когда мама наконец с этим справится, то вспомнит и обо мне. Но в глубине души Лили плакала от мысли, что недостаточно хороша для своей матери, что та забыла о чувствах дочери, растворившись в собственной боли. — Ты уже решила, чью сторону займешь? — Я не хочу выбирать сторону. И это тоже правда. Ей нужны были оба ее родителя, а выбрать сторону означало потерять одного из них. — Это несправедливо. — Жизнь несправедлива, Лили. Ты — их ребенок, часть семьи, и ты не можешь оставаться беспристрастной, как бы тебе этого ни хотелось. Ты можешь притворяться, но в глубине души ты все равно займешь чью-то сторону. Так всегда бывает. Так что лучше определиться с выбором сейчас, пока его не сделали за тебя. Лили не знала, что с этим делать. Возвращение Алисы и Клотильды прервало дальнейшие разговоры, за что она была им благодарна. Девушка начала уставать от этой темы.

__________________________________________________

Светила полная луна, яркая и круглая, и Лили лениво глядела на неё, гадая, как там Ремус, началась ли его трансформация. Друг как-то упомянул, что превращение никогда не начинается до того, как луна станет полной, но девушка не совсем понимала, что это означает с практической точки зрения — в какой именно момент та начинает считаться полной по астрономическим картам. Она надеялась, дела у него идут получше, чем в июне. — Еще не спишь, — поприветствовала Клотильда, босиком шагая из кухни к шезлонгам на пляже. — Не могу уснуть, — призналась Лили. — Полнолуние частенько мне мешает. — Можем поговорить, если хочешь, раз уж мы остались вдвоем. Как раз этого Лили и хотела. Если быть с собой честной, то с самого начала она больше всего ждала услышать именно ее мнение, потому что (у сейчас серебристоволосой) девушки самая нетрадиционная семейная жизнь из всех, а Лили нужно было нетрадиционное мнение. Она примерно представляла, что ей скажут Алиса, Мэри и Беттина, но они так и не смогли помочь ей прийти к окончательному решению. Но было у нее предчувствие, что Клотильде удастся подсветить проблему так, как не получалось у других. — Ты когда-нибудь задумывалась, с кем из родителей предпочла бы жить? — Не то чтобы, — легко ответила Клотильда. — У нас с mon père очень хорошие отношения, и треть своего времени я провожу с ним, но мы бы не очень хорошо функционировали как единая семья, больше нет. Он склонен становиться властным, так ему комфортнее, а я слишком независима по натуре. Мы с Maman, с другой стороны, гораздо более гармоничны. Она всегда уважала меня прежде всего как личность, а не как своего ребенка, что становилось все важнее для меня, пока я росла. Не знаю, в курсе ли ты, но когда я была совсем крошкой, то попеременно жила то у Maman, то у папы каждый месяц. Ее стиль воспитания не подходил для маленького ребенка, и она была достаточно ответственной, чтобы признать это и попытаться найти решение. Вот почему меня не растили во Франции. — Ничего, если я спрошу — а как так получилось, что ты родились вне брака? — Папа был в турне по континенту и встретил Maman в Париже. Она тогда несколько лет гастролировала по маггловскому миру в качестве оперной певицы. У них случился очень жаркий и очень быстрый роман, и к тому времени, как папа уехал из Парижа в Рим, они уже практически расстались навсегда. Только вот, как оказалось, он оставил ей небольшой подарок. Они отличные друзья, и им бы, наверное, удалось заключить какой-нибудь условный брак, что в здешних чистокровных кругах в порядке вещей, но Maman и слышать об подобном не желала. Она пыталась растить меня одна в Париже около года, прежде чем они с отцом решили, что будет лучше, если мы переедем лет на десять в Англию. Я чуть было не оказалась в Шармбатоне, но мне показалось благоразумнее остаться здесь, учитывая все те проблемы, что возникли у Maman с родителями из-за меня, и, кроме того, я хотела учиться в Хогвартсе, как и любой другой британский волшебный ребенок. От Франции ожидаешь больше принятия к подобным вещам, но та сторона моей семьи довольно консервативна. — У вас с родителями были какие-то проблемы здесь из-за этого? — Ну, чистокровные, конечно, смотрят на это не очень положительно, но и моя фамилия не принесла мне особой популярности. Это не легко, конечно, но, думаю, в твоем случае хуже то, что твои родители — магглы. К сожалению, большинству людей будет плевать на вашу ситуацию, если ты им расскажешь. — Да, я в курсе, — согласилась Лили, закатив глаза. — Я тебе еще не рассказывала, но со слов папы, он попытается наладить отношения с мамой, если я попрошу, хотя сам он считает, что они достигли своей конечной точки. — Ты, наверное, расстроилась. — Да. Я чуть было не согласилась с его предложением, но побоялась сделать хуже. Поэтому и уехала раньше. — Не думаю, что с его стороны справедливо просить о подобном, если хочешь знать мое мнение. Это их жизнь, не твоя. И не думаю, что тебе стоит сердиться на отца из-за измены. Ты имеешь такое же право злиться на него за то, что он причинил ей боль, как мы на Снейпа за то, что он причинил боль тебе. Дерьмово, что он так поступил с твоей мамой, но почему он вообще решился на роман на стороне, их личное дело. Ты к этому не имеешь никакого отношения. Можешь осуждать его, но это детское поведение, а я думаю, мы обе согласимся, что больше не можем позволить себе оставаться детьми. — О чем ты вообще, Кло? — Ну, как мне кажется, когда ты замечаешь, что твои мама и папа так же несовершенны, как и твои сверстники, ты начинаешь относиться к ним как к отдельным личностям, а не как к семейной ячейке или родителям, перестаешь быть ребенком и становишься взрослым. И это работает в обе стороны: они должны осознать, что ты выросла, что с тобой уже нельзя так обращаться, потому что это очень бесит, уж поверь мне. Я, наверное, разбираюсь в этом лучше ребят нашего возраста, поскольку росла с этим пониманием. У меня никогда не было классической семьи, и мои родители относились ко мне настолько по-разному, что я всегда видела контраст. Так что, полагаю, это может пойти тебе на пользу, — Клотильда саркастично улыбнулась. — Тебе нужно пересмотреть ваши с ними отношения. Через каких-то два года ты начнешь жить самостоятельно. — Но как мне это сделать? — Во-первых, не позволяй тому дерьму, что между ними, мешать тебе. Измена — предательство, и это только часть общей картины. Как они ее видят, как на нее реагируют, что изначально к ней привело, что произошло в промежутке между случившимся и настоящим. Нужно учесть всё, пока будешь разбираться в этом беспорядке, смотреть глубже самых очевидных обид. Перевернувшись со спины на бок, чтобы лучше видеть лицо Клотильды в лунном свете, Лили нахмурилась. — Очевидных? — Ты сказала, что твой отец попытался довольно развернуто ответить, как он видит ситуацию, и я не знаю, заметила ты или нет, но ты продолжаешь упоминать, что твоя мама слишком упряма и отказывается поговорить с тобой откровенно. И твой отец подчеркнул, что проблема с его стороны заключается в недостатке общения между ними. Из чего я делаю вывод, что причина, почему они не общаются, в том, что твоя мама отказывается это делать, и хотя это менее очевидная обида, она все равно должна быть болезненной для твоего отца. Лили прокрутила это в голове и сразу же обнаружила параллель с Северусом — она годами чувствовала, что разговаривать с ним — словно биться головой о стену, потому что он не хотел ее слышать, не хотел признавать ее взгляды и мнения. И теперь, стоило об этом задуматься в таком ключе, внезапно возникла острая злость на мать, потому что Лили прекрасно понимала, как это больно, когда от тебя дистанцируются и игнорируют, и если ее отец постоянно чувствовал подобное дома, то девушка не могла винить его за то, что он был несчастлив. — Мама как Петуния, — заключила она, — ни та, ни другая не готова отступать от своих взглядов и мнения. — Что именно сказал тебе отец? — Я не… немного, наверное. Сказал… — Она попыталась вспомнить, как именно он это преподнес. — Сказал, что ему было одиноко и именно поэтому он начал чаще задерживаться в университете, из-за чего и случился роман. Но это все еще… не знаю, измена кажется такой… непропорциональной. — Думаешь, месть? Лили тут же покачала головой. — Нет, мой отец ни капельки не такой. Я просто не понимаю… мне кажется, дело не только в общении, но и в чувствах. Я бы поняла, если всё из-за сексуальной неудовлетворённости, но этот роман явно серьезнее обычного перепихона, мой отец точно до сих пор любит эту женщину. Как можно влюбиться в кого-то, когда у тебя уже есть эмоционально удовлетворяющие отношения? — Чувство одиночества не похоже на эмоционально удовлетворяющие отношения, — заметила Клотильда. — Но мне кажется, я понимаю, о чем ты. Ты думаешь в этом было что-то посерьезнее, в смысле не просто бесцельное одиночество оттого, что они больше не подходили друг другу, а как если бы твоя мама негативно на него влияла и отталкивала. — Наверное… наверное, да, — Она прокрутила мысль в голове, пытаясь понять, почему она, пусть и неуклюже сформулированная, звучит правильно. — Я годами позволяла Северусу отдаляться от меня, но только… когда он назвал меня тем словом, это оказалось в сто раз больнее, — По правде говоря, больно было до сих пор, хотя Лили считала, что за два месяца она примирилась с этим инцидентом настолько, насколько это вообще возможно. Но глаза все равно щипало, если слишком зацикливаться. — Но самым худшим было то, когда он со мной спорил, когда настаивал, что я не объективна, когда обвинял меня в лицемерии, что меня больше волнуют его дружки из Слизерина, чем издевательства Поттера и Блэка. То, что он оказался прав, не имело никакого значения. Ослепленная гневом и болью, девушка ему не верила, и только позже поняла, что сама послужила причиной боли. — Это более чем несправедливо с его стороны. Ты годами защищала его от Поттера и Блэка, и, судя по тому, что я про него слышала, он никогда не хотел признавать вину своих дружков, ни в малейшей степени. — Я не… Я действительно не хочу о нем говорить. Эту страницу я перевернула, — сказала она более или менее правдиво. — Просто привела пример. — Ну, если ты думаешь, что за этим кроется нечто большее, стоит расспросить отца. Он дал тебе такое право, когда разрешил принимать решения касательно их брака. — Я просто… Мне кажется, нечестно спрашивать его о таком, но в то же время, если я этого не сделаю, всё будет выглядеть так, будто я заняла его сторону, вместо мамы, а это тоже неправильно. — Послушай, Лилс, оставь все это в покое на минутку. Хочешь ли ты, чтобы они остались вместе? — Конечно, хо… — Клотильда бросила на нее острый взгляд, и голос Лили затух. Она нервно облизнула губы. — Не знаю. Я… Я просто хочу, чтобы они были счастливы, наверное. — Но ты больше не веришь, что они могут быть счастливы вместе. — Я… — Она попыталась сглотнуть комок в горле, в памяти промелькнуло лицо отца во время их последнего разговора. — Я больше не верю, что они могут быть счастливы вместе. О, Боже! В следующее мгновение Клотильда, поднявшаяся со своего стула, уже крепко обнимала подругу, пока Лили тряслась и дрожала. Ее разум и сердце наконец-то приняли правду — она хотела, чтобы оба родителя были счастливы, а значит, она хотела, чтобы ее семья распалась, ведь так будет лучше для них обоих. Они оба могли бы начать всё с чистого листа, вместо того чтобы жить во лжи, в молчаливом, непризнанном страдании. Кто бы ни был виноват, как бы они к этому ни пришли, правда в том, что назад дороги нет. Лили именно это и сказала Ремусу пару месяцев назад — иногда люди просто не могут больше оставаться вместе. Порой ты пытаешься стать другим человеком, лучшим человеком, и уже не можешь поддерживать прежние связи с другими. И когда это происходит, ничего не остается, кроме как просто попрощаться и двигаться дальше — и это справедливо не только для дружбы, но и для других отношений. Она скорбела о случившемся с ее родителями, о том, какими они были, какими привыкли быть раньше, и о том, какую боль они неосознанно причинили себе, друг другу и двум своим детям. Она оплакивала их семейный союз, оплакивала жизнь, в которой существовало ее детское «я» до этого лета. Но она не плакала по своей невинности и наивности, не плакала о вере в идеальных родителей, потому что такие вещи свойственны детям, а Лили уже не была ребенком. Когда она наконец заснула в ту ночь, то спала так крепко, как не удавалось несколько недель, а может, и месяцев. И впервые с тех пор, как увидела, как та женщина целует ее отца у отеля в Манчестере, Лили, проснувшись, чувствовала себя уверенной и решительной — чувствовала себя хорошо.

__________________________________________________

Ночь полнолуния выпала на понедельник–вторник, и прошла ничуть не легче предыдущего превращения. В прошлый месяц Ремус все еще переживал потерю друзей, и волк выплеснул всю ярость и боль за то, что его бросили, на самого себя. В этот раз он был спокойнее. Две недели, проведенные с Лили и Снейпом, странным образом привели его в порядок, и, как следствие, волк не чувствовал необходимости злиться сильнее обыкновенного, помимо того, что его удерживают в неволе и запирают на замок. С другой стороны, полнолуние наступило около часа ночи, а в такие разы ожидание всегда ощущалось слишком долгим и остаток ночи проходил тяжелее, чем хотелось бы. Утром позвонила Лили, чтобы его проведать, и они немного поболтали о том, как прошли ее каникулы на побережье. Парень рад был услышать, что подруга примирилась с тем, что происходит у нее дома, и составила план на остаток лета. Во время разговора она спросила его об одной конкретной вещи: о той ночи, когда она, Ремус и Снейп разбили лагерь у высохшего русла реки, и о том, как отреагировали ее родители, когда он к ним сходил объясниться. Девушка непреклонно требовала всю правду, без прикрас, поэтому Ремус согласился, хоть и неохотно. — Когда я вернулся, было довольно поздно, — сказал он подруге. — Думаю, они уже начали беспокоиться. Даже спорили об этом, если я правильно помню. Поэтому я пошел в гостиную и сказал, что ты уснула, что мы со Снейпом будем рядом, и что нам кажется, будет лучше, если ты останешься с нами и как следует отдохнешь. Твой отец почти сразу согласился, думаю, он понял, что тебе нужно немного пространства. Твоя мама… сказала нет, и довольно прямо, сказала, что ты не можешь остаться на всю ночь с, эм… с двумя мальчиками. Видимо она немного недооценила нас со Снейпом и решила, мы ее послушаемся, только потому, что она старше. И, Лили, я понимаю, она твоя мама, и я в вашем доме был гостем, но мы решили, что не вернем тебя обратно, даже если бы мне пришлось собирать вещи и уезжать на следующее утро. Ее мои слова, конечно, не обрадовали, она так и настаивала, что мы не можем говорить «в твоих интересах», хотя не уверен почему: то ли потому, что ночевать вне дома опасно или же дело было в нас. Твой отец её прервал, и он… слушай, всё это не очень красиво, но ты хотела знать правду, так что… он сказал, что здесь упрется и на этот раз его решение останется в силе, что она может сколько угодно возражать, но он запрещает ей делать что-либо, что, по нашему со Снейпом мнению, может причинить тебе больше боли. Тогда я ушел, но, насколько слышал, они продолжили спорить. Лили казалась наполовину задумчивой, наполовину раздраженной, когда благодарила его за описание, и Ремус надеялся, он поступил правильно, рассказав ей все это. Позже днем пришло еще одно письмо от Питера с вопросом о самочувствии друга и подтверждением их академических дебатов, занимавших мысли Ремуса всю неделю после возвращения домой. Их дискуссию начал Питер — Ремус всё же ответил, воспользовавшись совой подруги, на неуклюжую и неловкую попытку мальчика восстановить их общение, чуть припозднившуюся на несколько недель, но явно не нежеланную, и когда Архимед вернулся, во втором письме, гораздо длиннее и спокойнее первого, тот спрашивал об анимагии. Учитывая, что в их четверке Ремус самый дотошный и начитанный, вопрос, кто будет заниматься этими исследованиями, даже не стоял — еще тогда, на втором курсе, когда Сириусу пришла в голову безумная идея изучать трансфигурацию в животных, после того как они раскрыли секрет своего друга. И Ремус с радостью согласился, ведь, раз уж они берут на себя всю практическую часть, он мог, по крайней мере, хоть немного облегчить им задачу. Поэтому он разобрался в теории, и сейчас знал даже больше их троих, несмотря на отсутствие практического опыта в этом виде трансфигурации. Из-за того, что Питер обратился к нему именно за этим, первое письмо показалось Ремусу немного подозрительным и обидным, но парень, немного поразмыслив, решил забить — учитывая общую уступчивость Питера Джеймсу и Сириусу, если это нужда разобраться в личном вопросе придала ему храбрости действовать за их спинами и попытаться восстановить с ним дружбу, то так тому и быть, Ремус согласен работать с тем, что есть. Поэтому он ответил — засечет ли След анимагию или нет — настолько подробно, как мог. Не забыв добавить, что не располагает никакими достоверными фактами и что его предположения, даже хорошо аргументированные, остаются лишь предположениями. Ремус не был злопамятным по своей натуре (хотя бывали, конечно, моменты, как, наверняка, и у всех), да и он не возлагал на плечи Питера столько вины за случившееся в конце года, сколько на Джеймса и Сириуса, поэтому даже не подумал воспользоваться возможностью для какой-то мести, не говоря уже о том, что это достаточно серьезное дело, чтобы попасть в Азкабан, если незаконные способности Питера вскроются. Несколько последующих недель они продолжали общаться, искусно обходя стороной ту ссору и раскол их группы в июне, и то, что это происходило в формате писем, значительно упрощало ситуацию. Ремус, полный стремления по-настоящему понять человека, с которым переписывался, и перестать поддаваться мнению их группы о нем (хорошо усвоив урок за время каникул на побережье со Снейпом), отметил, что Питер наедине кажется более открытым, чем в компании. Парень с сожалением понял, что причина была в том, о чем он говорил Лили еще во время их злополучной поездки в Манчестер: Питер, как и он сам, в их прежней компашке не дотягивал до дуэта Джеймса и Сириуса, и поэтому вполне логично, что мальчик вел себя по-другому, если исключить этих двоих из уравнения. Ремус решительно отказался от дальнейших размышлений на эту тему. Сейчас нужно сосредоточиться и решить, хочет ли он восстанавливать дружбу с Питером и возможно ли это вообще, учитывая, насколько сильно тот был подвержен влиянию Джеймса и Сириуса. Никаких сомнений, стоит им прознать об их переписке и как следует надавить на своего друга, Питер прекратит с ним любое общение. Тот всегда плохо справлялся с давлением, и, хотя это и снижало мнение Ремуса о нем, мальчик-оборотень не слишком его осуждал, ведь разве он сам, в конце концов, не поступал точно так же в отношении Мародеров к Снейпу и прочим слизеринцам, пренебрегая правилами Хогвартса и приличиями, или когда забивал на небольшие обиды в их четверке. Теперь, не такой одинокий, как в начале лета, он относился к недостаткам их компании проще. Его дружба с Лили казалась прочной и настоящей, особенно после того, как он пообещал им со Снейпом хранить всё в тайне. Ему доверили огромную тайну, и, наблюдая за их общением в течение двух недель, легко было поверить, что ему не лгали. Ремус всё равно собирался держать руку на пульсе, а если это не поможет, всегда можно обратиться к Дамблдору, но пока что у них есть его доверие, ведь они его заслужили.

__________________________________________________

Возвращаясь домой, Лили сначала воспользовалась Камином до Манчестера, а после автобусом до Сток-он-Трента, где ее встретила Петуния. Окунувшись в легкую болтовню о прошедших трех неделях — ничего такого, что нельзя было обсудить по телефону — Лили изучала старшую сестру на предмет признаков расстройства. Петуния выглядела спокойнее, чем три недели назад, так что, чем бы она не занималась в эти три недели (договаривалась о переезде в Лондон с Мартиной Даллоуэй), это должно было хоть как-то помочь ей справиться с потрясением. — Отец будет жить в гостевой спальне, — сообщила Петуния, припарковав машину на подъездной дорожке. — Мама связалась с адвокатом, но отец медлит, думаю, хочет сначала обсудить всё с тобой. — Она сжала руки на руле и сглотнула, а затем перевела проницательный взгляд на Лили, сидящую на пассажирском сиденье. — Что собираешься ему сказать? — Что это его решение, не мое, — тихо ответила девушка, встретившись с Петунией взглядом. — Но если хочешь знать мое мнение… Думаю, будет лучше, если они окончательно разойдутся. — Хорошо. Это… хорошо, — немного высокомерно заявила сестра, но голос ее был хрупким. — Они ссорятся? — Лили задала вопрос, который не давал ей покоя с момента последнего телефонного разговора с Ремусом. — То есть, по-моему я вообще никогда их такими не видела, но наверняка… Петуния пожала плечами. — Все очень холодно и вежливо. Отец изображает из себя виноватого и пострадавшего одновременно, но мама не видит причин ему потакать. Они пытаются ограничиваться моментами, когда я иду гулять с Мартиной или другими своими друзьями, но не слишком успешно. Может, с твоим возвращением станет лучше. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через все это в одиночку, Пет. — Мне твоя жалость не нужна, Лили, — огрызнулась сестра, пристально на нее уставившись. Не выдержав, девушка сжала ее пальцы. — Я не это имела в виду, Петуния. Мне жаль, что они заставили тебя через это пройти, и что меня не было рядом, чтобы разделить твое бремя. Успокоенная, Петуния снова опустила плечи. — Я даже рада, что тебя не было, — призналась сестра. — Одной из нас достаточно, а я умею справляться с ними двумя. Как делала уже много лет. — Знаю. — Подождав, пока Петуния припаркует машину на подъездной дорожке, Лили отстегнулась, чтобы обнять сестру, которая удивленно, но, тем не менее, с готовностью ответила. — Люблю тебя. Петуния, явно чувствуя себя неловко, немного поерзала, но через мгновение успокоилась, и Лили показалось, она услышала сказанное шепотом: «И я тебя». Затем сестра крепко ее сжала и отстранилась. — Мама должна быть на кухне. — Спасибо, что съездила за мной, — улыбнулась Лили и вышла из машины. Выгрузив чемодан из багажника девушка потащила его в дом, сетуя на то, что впереди еще две недели августа, а жара не ослабла ни на йоту, а значит, снова придется адски потеть и прятаться от зноя. Оставив распаковку вещей на потом Лили побрела на кухню, где, по словам сестры, должна была быть мама, и всю дорогу сама с собой спорила, как в свете новых решений и выводов, к которым она пришла за последние три недели, ей с ней общаться. На переднем плане в ее сознании твердо стояла мысль, что она не позволит подтолкнуть ее в чью-то одну сторону. Выбор, который она никому не позволит у нее отнять или сделать за нее, и плевать, что это был выбор вопреки всем. В конце концов, когда дело касалось действительно важных вещей, Лили становилась такой же упрямой и твердолобой, как ее мать и сестра. Пришло время использовать эту особенность характера в конструктивных целях.

__________________________________________________

Пока не увидел своими глазами, Регулус и представить себе не мог, на что похож его старший брат с выбритой головой. Это выглядело как-то неправильно, и даже спустя несколько дней он так и не смог с этим смириться. На голове Сириуса теперь была неравномерная щетина новой растительности, достаточная, чтобы скрыть покрытые струпьями порезы от случайных взглядов, но даже так брат выглядел довольно глупо, как будто с волосами он утратил свой аристократический вид, и теперь казался бандитом. Регулус точно знал, что отец не позволит Сириусу появляться на людях в таком виде: коротко подстриженные волосы присущи только магглам и на волшебнике выглядели неприлично, поэтому чем бы Сириус ни заслужил такое наказание, явление это временное. Видеть раны на теле брата каждый раз было больно. Больно, потому что, хотя Сириус редко говорил ему что-то доброе с тех пор, как младший попал в Слизерин, Регулус все еще любил — даже обожал — своего старшего брата, и не мог спокойно относиться к тому, что другой мальчик с собой делает. Сам он не особенно любил лето, но и не испытывал сильной неприязни. С Сириусом все было иначе, но этого следовало ожидать. Брат не распознает тонкости, даже если упрется в нее лицом, и чаще всего не хотел даже пытаться сохранить мир. Словно кто-то, раздающий личные качества, решил, будто Сириусу не нужна никакая самозащита. Словно, по его мнению, в том, чтобы намеренно провоцировать жестокую сторону их матери, был какой-то смысл. Но Регулус полагал, именно поэтому брат и гриффиндорец — в его теле нет ни одной слизеринской косточки, и с каждым разом он все сильнее старался это показать. После инцидента, произошедшего несколько дней назад, из-за которого Сириус и ходил теперь с лысой головой, покрытой струпьями, и мать, и тетя Друэлла в срочном порядке отстранили его от участия в свадьбе Нарциссы, что, возможно, было к лучшему, хотя слизеринец и возмущался, видя, как все заботы спихнули на него. По большей части скучная работа — следить за изменениями в рассадке гостей, за тем, чтобы домовые эльфы оставались в курсе миллиона крошечных (бессмысленных для Регулуса) изменений, которые женщины вносили в церемонию, получать ответы на приглашения, обновлять список тех, кто еще не согласился, и так далее. Регулус обижался на Сириуса за многое, и не в последнюю очередь за то, что его брат не может успокоиться и перестать устраивать скандалы в последнее лето. Мальчик не питал иллюзий и знал, что как только Сириусу исполнится семнадцать, он будет держаться как можно дальше от площади Гриммо. Ну правда, учитывая его историю с их родовым домом, это было настолько само собой разумеющимся, что Регулус удивлялся, как их родители еще не догадались — они действительно не понимали. Отец, по крайней мере, до сих пор делал вид, будто поддерживает идею передать со временем титул главы дома Блэков Сириусу. Мальчик искренне надеялся, что так оно и случится, поскольку сам был «запасным», а эта роль ему нравилась — Орион часто ему говорил, что он слишком тихий и нерешительный, что нужно научиться быть более властным (Регулус знал, за словами отца скрывалось «на случай, если Сириус не оправдает ожиданий», вполне разумное беспокойство и весьма вероятный исход в долгосрочной перспективе). Но это было трудно, и он не очень-то хотел меняться — Сириус вот громкий и напористый, но разве это когда-нибудь приводило к чему-нибудь хорошему. Регулус сомневался, что справится лучше брата. Он вмешивался, когда мог, но это было нелегко. Мать иногда отвлекалась на тетю Друэллу, но у нее инстинкты как у ястреба, острые и сосредоточенные на Сириусе, всегда на Сириусе, и там, где дядя Альфард обычно мог помочь, Регулус был слишком юн, чтобы справиться. К тому же он не настолько глуп, чтобы рисковать собственным благополучием ради Сириуса, не тогда, когда брат сам напрашивался. Кто-то же должен быть хорошим сыном, уважать и продолжать традиции их дома. Toujours Pur, — таков их девиз, и Регулус узнал от дяди Альфарда и тети Лукреции, что эти слова означают разные вещи для разных людей, но суть одинакова для всех — семья превыше всего. А Сириус этого, похоже, совсем не понимал, что доставляло мальчику немало головной боли. Если бы его брат, черт его дери, просто взял себя в руки… Регулус знал еще о двух инцидентах между Сириусом и матерью, хотя и сравнительно меньших, чем те, что стоили брату ногтей и волос. После них тот выглядел хуже некуда, в глазах появилось притворство, скрывавшее ощущение, будто того преследуют, которое только подчеркивалось темными мешками под ними — результат истощения. Регулус редко был посвящен в наказания, которым Мать подвергала Сириуса, а домовые эльфы всегда добирались до брата раньше, чем он, так что, худшие повреждения наверняка устранялись до того, как кто-то мог их увидеть. После этих двух случаев мальчик решил, что ситуация не так плоха, как иногда бывает. Подросток решительно старался не думать о том, что после всех этих лет он уже не был уверен, действительно ли дела обстоят так плохо, как Сириус всегда молчаливо проецировал (и домовые эльфы, быстро исцеляющие брата, не помогали ему разобраться), или же все дело было в знаменитой склонности Сириуса к преувеличению, в его попытках заставить Регулуса и остальных членов семьи думать, что ситуация хуже, чем есть на самом деле. От этого у мальчика появлялось ощущение беспомощности, что недопустимо для любого уважающего себя слизеринца. За три дня до свадьбы со всех концов страны начали съезжаться родственники. Церемония состоится здесь, в доме, а после свадебная процессия отправится к месту приема, где смогут разместиться все приглашенные гости. Это было довольно сложно организовывать с учетом решения использовать крылатые кареты, поскольку жили они в центре чертового маггловского Лондона — кто из предков решил, будто лучшим местом для главной резиденции одной из самых важных британских волшебных семей будет чертов таунхаус в центре высшего общества магглов, Регулус не знал, но подозревал, что это какой-нибудь младший сын побочной ветви, неожиданно дорвавшийся до поста Главы Дома из-за смертей, увечий или подковёрных игр прямых наследников, поскольку от такого идиотизма воняло неуместной претенциозностью, отсутствием здравого смысла и тонкости, не говоря уже о самоуважении. Но имеем, что имеем, поэтому пришлось приспосабливаться. Это включало использование фестралов (уместно жутких для этого мрачного дома и в то же время довольно элегантных) и некоторой продвинутой магии, чтобы замаскировать карету, в которой Нарцисса и Люциус отправятся к месту встречи — прекрасному поместью в графстве с огромным старинным особняком, который удовлетворял всем требованиям. Регулус не представлял, как их отец сможет справиться со всем этим со своим больным сердцем, и как у матери не взорвется голова от хаоса. В настоящий момент дядя Сигнус, тетя Друэлла, Нарцисса и, к всеобщему ужасу, Беллатриса уже практически переехали к ним, заняв по комнате на третьем и втором этажах. Подселять бедную Нарциссу к Беллатрисе было жестоко, учитывая все обстоятельства, подумал Регулус, но, поскольку альтернативой был он, мальчик не собирался жаловаться. Как бы то ни было, его переселили в комнату Сириуса, чтобы освободить место для тёти Лукреции, старшей сестры отца, и её мужа, а также для бабушки и дедушки Регулуса по материнской линии — Поллукса и Ирмы, которые обычно жили с дядей Сигнусом и тётей Друэллой. К счастью, более дальние ветви семьи — женские, так сказать, — к ним в дом не собирались, хотя три лучшие подруги Нарциссы, ее подружки невесты, заняли комнату на втором этаже. Из-за того, что родители тети Друэллы приезжали каждый день и совали нос не в свое дело (как будто в этом бардаке и без того не хватало носов), дом трещал по швам, и даже Регулус начинал потихоньку сходить с ума, так что он мог только догадываться, каково Сириусу. Тот, конечно, пытался скрыть от брата последствия стресса, хотя и не слишком успешно — предсказуемо, Сириус часто недооценивал слизеринцев. Ограждающие чары вокруг его кровати не помешали мальчику заметить частоту и тяжесть его кошмаров, а еще у него появилась странная привычка стучать по кровати, как будто он был животным, запертым в человеческой коже и конечностях. Регулусу даже однажды показалось, что он услышал рычание, но вряд ли, конечно, магия Сириуса достаточно сильна, чтобы не позволять ни одному звуку покинуть пределы кровати. Так что да, он не был слеп к состоянию брата и беспокоился гораздо сильнее, чем мог себе позволить. Но когда за два дня до свадьбы он зашел в гардеробную невесты в поисках каких-то чертежей, которые тетя потребовала сию же секунду ей предоставить, и обнаружил роскошное, потрясающее, великолепное свадебное платье, на пошив которого ушли месяцы, предмет гордости и радости матери и тёти Друэллы, покрытым кровью, ведрами крови (все ещё влажная, та стекала в уродливую тёмную лужу на ковре) — первой мыслью Регулуса было: «Даже Сириус не настолько безумен, чтобы выкинуть подобный трюк». С замиранием сердца Регулус понял, что он, без сомнения, единственный человек в доме, кто подумает так.