The Path Not Tread // Непроторенная тропа

Нести груз прошлого

Скрыть большую часть своей памяти оказалось достаточно легко, как только он разобрался с теорией. Все сводилось к сортировке воспоминаний по ассоциативным путям и созданию вокруг них щитов, дополняющих эти ассоциативные пути. Поскольку весь смысл был в том, чтобы отвлечь любого, кто попытается по ним пройти, одним из наиболее безопасных вариантов считалось завести непрошенного гостя в искусственное воспоминание — так удавалось если не изгнать, то хотя бы запутать его, лишая власти над разумом окклюмента. Но эффективность такого рода защиты напрямую зависела от способности манипулировать собственной памятью. Ведьмы и волшебники, у которых не получалось создавать убедительные фальшивые воспоминания, обычно использовали другие методы. Северус изучал и их тоже, но в последние несколько дней они с директором сосредоточились на первом подходе, потому что, как оказалось, подросток схватывал на лету. Парень решил, что они вернутся к другим способам защиты тогда, когда доведут до совершенства этот. Корректировать память считалось невероятно сложным еще и потому, что хорошие, дотошные легилименты легко замечали подмену — чаще всего цеплялись за какие-то крошечные детали: от нечетких границ изображения до фоновых объектов и личных триггеров. Дамблдор продемонстрировал это в своем Омуте, показав настоящее, поддельное и измененное воспоминания. В итоге они провели почти час просматривая их, и это был очень необычный опыт, не только потому, что подросток впервые проживал события от третьего лица, но и потому, что директор дополнительно показал ему, как легилимировал самого Северуса, чтобы тот понял, как менялось восприятие с этой точки зрения. И они действительно отличались — если естественные воспоминания в Омуте казались обширнее и содержали множество деталей, которые, как знал Северус, он не смог бы вспомнить самостоятельно (хотя деталей, ожидаемо, не очень подробных, ведь он воспринимал их неосознанно), то в воспоминаниях, добытых путем Легилименции, угол обзора был меньше и границы выглядели размытыми. Два из трех, судя по всему, вообще были от первого лица — очень двоякое ощущение при просмотре в Омуте, поскольку он одновременно смотрел на мир как бы глазами Дамблдора и своими собственными. — Так обычно не делают, поскольку органы чувств имеют тенденцию путаться, — пояснил директор, когда они вышли из Омута во второй раз. — Однако это весьма эффективно демонстрирует, насколько детализированным должно быть построение памяти, чтобы обмануть экспертов. Естественно, в большинстве случаев тебе не придется прибегать к подобным мерам, поскольку Легилименты редко полагаются на внешние инструменты, такие как Омут Памяти. Стратегии обмана, всё же, сильно отличаются, поэтому стоит учитывать и эту возможность, если существует опасность извлечения твоих воспоминаний. — Кажется, разумнее с самого начала создавать ложные. — Абсолютно верно, мой мальчик! Разбить настоящие впоследствии уже проще, если ты оказался ограничен во времени. Для новичков лучший способ создать фальшивые воспоминания — использовать фрагменты из уже существующих, и здесь Северус не испытывал особых трудностей. Самым сложным было сделать воспоминание достаточно реалистичным, чтобы обмануть злоумышленника, но не настолько убедительным, чтобы запутать самого себя — и директор, и книги по Окклюменции предупреждали об опасности вживления ложной памяти в сознание. — Всегда необходимо закладывать триггер, который рассеет воспоминание, если оно исчерпало свою надобность, — сказал Дамблдор, глядя на Северуса серьезными голубыми глазами. — Длительное удержание ложных воспоминаний может привести к тому, что твои разум и магия начнут протестовать, особенно если сознание не сможет разобраться, где реальность, а где ложь. Твой разум в таких случаях почувствует твою магию, но, неспособный ее идентифицировать, попытается искоренить. Некоторых начинающих практиков это доводило до безумия. — А что насчет имплантации ложных воспоминаний в умы других людей? — спросил Северус. — Самый эффективный способ — создать каркас воспоминания и внедрить его под действием Конфундуса. Благодаря чарам, сознание человека будет достаточно открытым и податливым, чтобы заполнить детали имплантированного воспоминания и таким образом легче его принять, в то время как его магия не сможет распознать ту сложную работу, что вы проделали, за обычным Конфундусом. — Так, насколько широко можно использовать эту технику? — Она краеугольный камень Мутаменции, в рамках которой ты практически не ограничен — настолько, что способен с нуля построить и заменить внутреннюю идентичность человека. Однако в Окклюменции ее можно сочетать с собственными методами защиты, чтобы временно редактировать огромные сегменты своей жизни, пока твой разум не воспротивится. Данная техника чрезвычайно опасна, но если обычные способы экранирования уже не помогают, она может оказаться последним оставшимся вариантом. Перед тем как ее применять, нужно научиться встраивать триггеры отмены, незаметные для любого стороннего наблюдателя, но которые твоя магия сможет достаточно легко распознать. Триггеры должны быть достаточно сильными, чтобы гарантировать, что твой разум не начнет интегрировать ложные воспоминания вместо истинных, которые ты сам от себя скрыл. Но оставим это на потом, сейчас оно тебе точно без надобности. Вместо этого они практиковались в интеграции эмоций и диссоциации, что было крайне важно для создания убедительных ложных воспоминаний, а также для сокрытия истинных — сильные эмоции всегда заставляли воспоминания выделяться, независимо от того, делали ли они их четче или искажали, и секционные щиты работали эффективно, только если ни одно воспоминание не отличалось ярко от остальных. Учитывая, что в первую очередь Северусу необходимо будет скрывать всё, что касалось Лили и его чувств к ней — где замешаны чрезвычайно сильные эмоции — это был, возможно, самый важный этап в его обучении Окклюменции. Северус думал, что подготовился достаточно и сумеет скрыть самые дорогие моменты. Парень, однако, не учел двух вещей: во-первых, новые воспоминания всегда ярче старых, и поэтому выделяются сильнее, а во-вторых, алкоголь искажает память, от чего у него уже не получалось оперировать ей так, как он привык. Вот почему, хотя подростку удалось более или менее успешно защитить недавние события о лете, Дамблдор в конце концов откопал ту пьяную ночь в его сознании. Северус был в таком ужасе, что его магия неосознанно изгнала старого волшебника с гораздо большей силой, заставив кресло директора отлететь и опрокинуться. Начинающий Окклюмент, схватившись за голову, боролся с унижением, осознавая, какое именно событие открылось его наставнику. — Что ж, — произнес Дамблдор, немного отдышавшись, — абсолютно комичное зрелище: директор все еще сидел в своем перевернутом кресле, и Северус мог видеть только его нелепо торчащие ноги, болтающиеся в воздухе. — Такого я не ожидал, мой мальчик. Будь добр, помоги старику подняться. Вскочив, Северус повиновался, чувствуя, как жар расползается по его щекам и шее. Мысли метались между смущением, как нелепо он вел себя в воспоминаниях, унижением, что Дамблдор это увидел, гневом, что они больше не были чем-то личным, и ужасом, ведь он показал не только себя, но и Лили, голыми одному из самых могущественных волшебников в мире. Дамблдор вывел его из бессмысленных метаний, положив на плечо обветренную руку. — Я в своей жизни и не такое видал, Северус, — добродушно сказал старик, — ведь когда-то и сам был подростком, как ни трудно тебе это представить. Молодость нам дана как раз для таких легкомысленных поступков, тут нечего стыдиться. А что касается других твоих опасений — что ж, большую часть своей жизни я был членом преподавательского состава. Детская нагота — частая опасность в школе-интернате. Я бы скорее предпочел обсудить с тобой ваши с мисс Эванс отношения. — А что с ними? Мы работаем над нашей дружбой, — оборонительно ответил Северус, все еще чувствуя себя не в своей тарелке, пока Дамблдор усаживал его обратно. Поправив свое кресло, директор тоже сел. — Я рад, что события конца учебного года вас не разлучили. И ты, видимо, пришел к какому-то взаимопониманию с мистером Люпином? — В некотором роде. Он гостил у Лили пару недель. — Вы решили провести каникулы на море? — Нет, всё дело в… — Северус вздохнул, потирая лицо рукой, чувствуя и усталость, и покорность, поскольку понял, что случайно раскрыл карты. Поэтому, чувствуя себя так, словно нарушает какое-то обещание, слизеринец все же объяснил события лета старому волшебнику, который слушал его так же внимательно, как и тогда, когда речь шла о родителях Северуса, и никоим образом не выдавал своего отношения. Хотелось бы надеяться, что директор не начнет смотреть на Лили снисходительно из-за ситуации в ее семье. Несмотря на предполагаемую прогрессивность, Дамблдор был представителем сильно старшего поколения и мог повести себя невероятно предвзято в отношении вещей, которые его не устраивали (пример тому — явным фаворитизм в сторону гриффиндорцев на фоне остальных факультетов, и особенно слизеринцев). — Хорошо, что ты был рядом с ней в трудную минуту, — первое, что сказал Дамблдор, как только подросток замолчал. — Я просто надеюсь, этого было достаточно, — признался Северус. — Мисс Эванс — стойкая девушка, и я не сомневаюсь, что она с этим справится. И с твоей стороны весьма похвально помириться ради нее с мистером Люпином. — Как будто у меня был выбор. — Ты мог остаться при своей обиде, Северус. Я знаю, так тебе было бы гораздо комфортнее. — Я ни за что не стану рисковать нашими отношениями снова, какими бы они ни были, больше никогда, — твердо произнес Северус, не сводя взгляда с директора. — Я сделал то, что должен был. Старый волшебник несколько мгновений задумчиво гладил бороду, а затем наклонился вперед. — Ты говорил с ней о том, как именно пришел к своему решению относительно этой войны? Парень нахмурился, прежде чем понял, что имел в виду директор. Почувствовав, как его желудок опускается, он сжал кулаки на коленях. — Нет, я-, мы не-, нет, я не думаю, чт- — Северус, когда мы только пришли к нашему соглашению, я размышлял, будет ли благоразумнее, если о нем узнает мисс Эванс. Лишний риск, учитывая мистера Стоуна, посвященного в наш секрет из-за его содействия в обмане ваших соседей по факультету. Но я посчитал, что риск оправданный, ведь я не настолько глуп, чтобы верить, будто наши с тобой отношения станут главным мотивом твоих действий в качестве шпиона на стороне Света. Мисс Эванс заслуживает доверия, и с того момента, когда она в марте ворвалась в мой кабинет, чтобы отчитать за то, как я разобрался с инцидентом в Визжащей хижине, мне стало ясно, что она очень дорожит тобой и вашей дружбой. На нее можно положиться, она защитит твой секрет ценой собственной жизни. — Да, я это знаю, но- Дамблдор поднял руку, заставляя Северуса замолчать, и парень тяжело выдохнул, полный желания просто встать и уйти, не решаясь однако на это. — Я считаю — и, думаю, ты со мной согласишься, — одна из причин, по которой семейная ситуация мисс Эванс этим летом была такой напряженной, заключается в том, что она почувствовала себя преданной своими родителями. Вполне естественная реакция, и ее следовало ожидать. Учитывая, каким неожиданным для нее было их расставание, неудивительно, что она восприняла это так, будто они ей лгали. Но в трудную минуту Лили обратилась к вам с мистером Люпином. Девушке необходимо твое доверие, Северус. И именно поэтому я согласился просветить ее касательно твоего решения в выборе стороны, именно поэтому ты должен рассказать ей о своем непосредственном участии в нападении на мистеров Шафика, Фэрлота, Вемеера и мисс Шенвик. Шансы на то, что она сама обо всем узнает, достаточно высоки, учитывая их дружбу, твою связь с контактами лорда Волдеморта здесь, в Хогвартсе, и тот фактор, что в обозримом будущем остальные нападавшие все еще будут в школе. Как, по-твоему, она отреагирует, если информация поступит от кого-то кроме тебя? О, Северус не сомневался, как она отреагирует. Он помнил, как она разозлилась, увидев Холланда Вемеера кричащего от боли из-за старого германского заклинания, которое где-то откопал Филс. Если бы подруга узнала, что Северус причастен, но лгал ей об этом… Тем не менее он покачал головой. — Я не могу. Если расскажу, все будет напрасно. Я просто не смогу. — Если не расскажешь, и она узнает из другого источника, Лили тебя не простит. Но если сам признаешься, у тебя еще будет шанс показать, что ты сожалеешь по поводу этого печального дела. — Моих поступков это не изменит, — резко ответил Северус, тяжело дыша, сердце бешено колотилось в груди. — Для нее они непростительны. — Для Лили твое раскаяние будет важнее твоей вины, Северус. И если она не сможет понять, как сильно ее друг сожалеет и хочет вернуться тот день, чтобы все исправить, то ты, хотя бы, сможешь отпустить ситуацию. Секрет больше не будет висеть зазубренным топором над вашими отношениями. А если не расскажешь, дружба окажется построена на очередной лжи. Их дружба не выдержит подобного, не после всего того, что случилось раньше. Дамблдор говорил вполне логичные вещи, но проблема была в том, что Северус ужасно боялся последствий. Он хотел поверить старому волшебнику, так чертовски сильно хотел, но не мог, потому что знал Лили гораздо лучше, чем их директор. Парень знал, что, признавшись ей, перечеркнет всё, чего пытался добиться этим летом: весь тот дискомфорт, все те просьбы, на которые он поддавался, все попытки сделать жизнь подруги легче, а их отношения — ровнее. Рассказать — значит потерять ее, и Северус не знал, сможет ли он с этим справиться. Рука Дамблдора на плече вывела его из панического состояния, в голубых глазах, заглянувших ему в самую душу, было ужасающее количество сострадания. — Это сожжет тебя изнутри, мой мальчик, и чем дольше ты откладываешь, тем хуже последствия. — А что насчет- после Хогвартса, когда- когда я окажусь в кругу Темного Лорд- — Эти действия будут необходимы, эту жертву ты принесешь ради мисс Эванс и всего остального волшебного мира, и она это поймет. Когда придет время, вы с ней обсудите и договоритесь, скольким делиться, а сколько утаивать. Но это не то же самое. Эта ситуация отличается, и поэтому ее нужно решать по-другому. Ты ведь и сам понимаешь, не так ли? Северус сглотнул и кивнул, борясь за каждый вздох. Парень не знал, что с этим делать, но он видел разницу, конечно, видел. Он понимал неизбежность, знал, что поговорка верна — все тайное когда-нибудь становится явным. Он просто не был уверен, как ему поступить — признаться сейчас, когда так страшно еще раз испортить отношения и вновь потерять Лили, или продолжать цепляться за надежду, что тайна никогда не вскроется, рискуя укрепить их связь настолько, что потеря подруги окончательно разрушит его изнутри.

__________________________________________________

Как Лили и предполагала, не успела она зайти на кухню, чтобы поцеловать маму в щеку, как та повернулась, быстро окинула девушку взглядом и воскликнула. — Что ты сделала со своими волосами?! Вчера днем четыре гриффиндорки сели обсудить, как лучше покрасить Лили волосы (за главную была Клотильда, но подруга пообещала, что научит ее краситься самостоятельно). Весь процесс был любопытным сочетанием магических и немагических средств: Клотильда избавилась от эффекта выгорания на солнце с помощью нескольких косметических заклинаний, в основном заклинаний трансфигурации плюс парочка чар, а затем маггловской краской затемнила кончики до насыщенного неестественно рыжего цвета. Подруга объяснила, что химически внедрять пигмент в фолликулы проще, так как цвет волос обычно меняли трансфигурацией, а такие заклинания не могут быть постоянными. Магию она использовала, чтобы создать эффект затемнения, при котором натуральные темно-рыжие волосы Лили заканчивались кроваво-красными на концах мягким переходом, который она описала французским словом «омбре». Результат оказался изумительным, новый образ подчеркивал зеленые глаза девушки и в целом придавал Лили свежий вид, поскольку глубокий загар перестал сливаться с волосами. И ей это нравилось, более того, она видела в этом внешний индикатор внутренних изменений — что-то, что напоминало ей каждый день, когда она смотрелась в зеркало: она уже не та девочка, какой была в марте или даже в июне. Мать, естественно, оказалась не в восторге. — Покрасила, — коротко ответила Лили. — Ох, твои прекрасные волосы… — Мам, сверху я их не трогала, — подметила девушка, как ей казалось, безуспешно. А еще, наверное, бессмысленно. — Лили, дорогая, если ты… если всё из-за… Раздраженно фыркнув, она закатила глаза. — Нет, мам, это не какой-то бунт с моей стороны, потому что вы с папой расходитесь. И я не красилась в черный, не обесцвечивалась до платины или что похуже, это все еще в основном мой естественный цвет. — Но зачем? Твои волосы и так были прекрасны. Что подумают твои профессора? — Они стали какого-то отвратительного выгоревшего оттенка, чем-то средним между персиковым и блондинистым, мам. Вот что с тобой делают три недели на солнце. О чем ты, кстати, меня даже не спросила. И да, я прекрасно провела время, спасибо. Что касается учителей, то они не обратили бы внимания, даже если бы я перекрасилась в зеленый, за исключением, быть может, слизернского оттенка. Раскаяние матери было очевидным, и Лили внутренне вздохнула, ругая себя за то, как резка была с ней из-за чего-то, с чем не разобралась в первую очередь. Разве она не усвоила урок, когда поступала так с Северусом? — Мам, прическа — это ерунда, — попыталась она снова, уже гораздо мягче. — У Клотильды каждый семестр новый цвет волос, и никто и никогда не возражал. — Вы с девочками хорошо провели время? — Да, всё было очень мило. По большей части мы оставались на той части пляжа, где отдыхает семья Клотильды, он защищен от нежелательных посетителей, но несколько раз ходили и на общественный. И погляди на мой загар! Разве я когда-нибудь была такой коричневой, как орех? — Да, прекрасный загар. Ты ведь почти месяц у моря провела, да еще и в такую погоду, — согласилась Моника. — Алиса смогла остаться только на неделю — она ужасно занята своими тренировками, — но я так рада, что она вообще смогла приехать, мы ведь не виделись с конца прошлого года. И, ох, я совсем забыла сказать по телефону: она следующим летом выходит замуж, а меня попросила стать свидетельницей! По лицу Моники расплылась счастливая улыбка. — О, как чудесно! — Ты ведь поможешь мне со всем, что нужно организовать, правда, мам? Платье и все такое? Видимо самой свадьбой занимаются ее и Фрэнка мамы, но теперь, когда я об этом задумалась, я же понятия не имею, что на самом деле означает быть свидетельницей. — Конечно помогу, не волнуйся, милая, мы вместе со всем разберемся. — Спасибо, мама. Как у вас тут обстоят дела? — рискнула спросить Лили. — Как ты? Со слов Петунии, уже связалась с адвокатом? — Да. Я твердо намерена покончить со всеми этими неприятностями побыстрее. Но твой отец тянет время, что, на самом деле, невероятная наглость с его стороны, ведь это он заварил эту кашу! — Может, он хотел дать вам обоим время, еще раз все обдумать? — предположила Лили, скорее из желания узнать, как на эту идею отреагирует мама, а не потому, что сама верила в предложенное. Лицо Моники исказилось в презрительной гримасе. Вздохнув, девушка оперлась всем весом о край обеденного стола. — Так, ты вообще об этом не думала? О том, чтобы попытаться все исправить? — А что тут исправлять? Он однозначно все для себя решил. — Разве ты не готова бороться за свой брак, совсем? — Моргнув, она обнаружила, что смотрит на мать с открытым ртом. — Вот так просто его отпустишь? — Ты же знаешь, как он со мной поступил, Лили, — огрызнулась Моника, заставив девушку вздрогнуть от удивления. — У меня еще осталось достоинство. Его он у меня не отнимет. — Достоинство? А как же любовь? — Внезапное подозрение заставило ее выпрямиться и твердо встать на ноги. — Мама, когда ты впервые узнала о нем и той женщине? — Повернувшись к Лили спиной, Моника подошла к холодильнику и начала переставлять в нем продукты. — Задолго до, не так ли? Я перечитала письма Петунии за последний семестр, она намекала, что вы двое не ладите, еще в январе. Как давно ты в курсе, мам? Еще несколько мгновений продолжалось шумное звяканье банок, бутылок и контейнеров, прежде чем Моника выпрямилась и с силой захлопнула дверцу холодильника. — Не понимаю, при чем тут это вообще. — Как это при чем, мама! С его слов, это случилось два года назад! И если бы он хотел новой жизни с другой женщиной, то ушел бы еще тогда, вместо того чтобы остаться и попытаться наладить ваш брак. — Ничего подобного он не делал! — Вы вместе ходили к семейному психологу, так что что-то он, очевидно, пытался сделать! А та пасхальная поездка в прошлом году, разве не попытка начать все с чистого листа? Ты говорила, всё стало лучше после вашего тяжелого периода и до недавнего времени, это о чем-то да говорит! И если ты уже несколько месяцев догадывалась, что что-то не так, что… о, ну я не знаю, что та женщина — твоя соперница или нечто в этом роде, то почему просто закрывала на это глаза, вместо того чтобы попытаться разобраться?! — Потому что я и не обязана соперничать с этой… потаскухой! Я больше двадцати лет была его женой! Разве это не дает мне больше прав на его любовь?! И да, может они и вели себя прилично последние два года, но все эти два года она каждый день стояла между нами, не смей по глупости думать, будто это не так! Он даже не пытался покончить с ней, но это я должна за ним бегать, чтобы удержать?! Собственного мужа, которому посвятила всю свою жизнь?! Стоя на кухне и слушая эту женщину с лицом ее матери, Лили испытала глубокий момент полнейшей растерянности, потому что смысл ее слов не улавливался, они звучали как полная тарабарщина. Возможно, это было связано со всем тем, что произошло между ними с Северусом за последние несколько месяцев, с тем, на какие жертвы ее друг с готовностью пошел из-за своей искренней к ней любви, и продолжил бы идти, даже если бы они с Лили так и не помирились, а остались просто людьми, изредка натыкающимися друг на друга в школьных коридорах. Возможно, дело было в том, что она провела лето, размышляя о выборе и долге в отношениях, об услугах и манипуляциях, о вложениях и вознаграждении. Возможно, дело в том, как, признав свою долю вины в ухудшившихся отношениях с Северусом тогда в Хогсмиде, девушка поняла, что в разрушенных отношениях всегда замешаны двое. И неважно, кто больше виноват и кто больше пострадал — прошлые ошибки подпитывали будущие, негатив накладывался негатив, создавая порочный круг. Нет. Какими бы отвратительными ни были поступки ее отца в связи с его неверностью, Лили не могла возложить всю вину на него одного, ведь Моника поставила свою обиду и чувство гордости выше любви, которую взращивала двадцать пять лет и дольше, ведь даже видя, как Стивен тянется к ней навстречу, она предпочла это проигнорировать по причине, которую не собиралась разглашать, по крайней мере не Лили. Она могла его бросить, впервые узнав об измене, и девушка не подумала бы о ней ничего плохого, но Моника выбрала остаться, ничего не предпринимая для улучшения ситуации, она переложила решение на Стивена, а затем разозлилась на него за то, что тот его принял. Если вопрос в том, насколько далеко ты готов зайти, чтобы сохранить нечто столь для тебя драгоценное, как любовь и жизнь с другим человеком, то тут Моника, конечно же, ничуть не лучше Стивена. Независимо от того, действительно ли он потратил два года пытаясь наладить отношения с ее матерью, с другой женщиной на стороне (а Лили не доверяла маминым убеждениям, не тогда, когда та так часто противоречила сама себе), факт оставался фактом: ее мать показала, насколько высоко их с отцом брак стоит в ее приоритетах, когда ничего не предпринимала последние полгода, после того как поняла, что их отношения летят в тартарары. Лили порой тоже не замечала некоторых своих недостатков, но она, по крайней мере, с самого начала и изо всех сил старалась сохранить дружбу с Северусом, как только они начали друг от друга отдаляться, и продолжила после июньского конфликта. А еще девушка понимала, как важно знать, что другой человек борется так же упорно — в конце концов, Северус с готовностью отдал свою свободу и свое будущее Дамблдору и Свету ради нее. У нее до сих пор дыхание перехватывало, если она задумывалась о масштабах сделанного всерьез. В конце концов, не так уж важно, что отношения между Лили и Северусом только платонические, не столь богатые на историю и оттенки эмоций, как брак, длящийся двадцать с лишним лет. Важно лишь то, что параллели очевидны, они позволяли ей понять ситуацию между родителями, помогали смириться с тем, что ей придется что-то решать в этой ситуации — ставить личные отношения с каждым из родителей выше всего остального. — Любовь — это не то, на что у тебя есть какое-то право, мама, — в конце концов сказала девушка. — Это что-то, что нужно заслужить, вкладываясь в нее каждый день. А если решишь, будто у тебя на нее есть какие-то безусловные права, что она дается просто так, то начнешь ею пренебрегать и в конце концов потеряешь. Моника скрестила руки на груди. — Какая же это любовь в семье, если она не безусловна? Лили пожала плечами. — Отец Северуса бьет его, когда пьян, потому что тот — волшебник. По-твоему, он безоговорочно его любит или у него есть какие-то права на любовь Северуса только потому, что он его отец? — Это абсолютно другое. — Только потому, что ты отказываешься признать, что даже небольшая часть вины в вашем с папой расставании лежит и на тебе. Оставив мать размышлять над этими словами, Лили пошла к отцу. Она нашла его в кабинете, где Архимед уже спал на своей жёрдочке, свернувшись в маленький пушистый клубок из перьев. И если мать радостно ее приветствовала, но была совершенно обескуражена физическими изменениями Лили, то отец оказался сдержан в приветствии, но похвалил цвет, сказав, что тот прекрасно выглядит и очень ей идет. Они оба понимали, что сейчас не время светских бесед, и напряжение в комнате можно было потрогать руками, когда Лили закрыла дверь и прислонилась к ней. — Как прошел отпуск, золотце? — спросил Стивен. — Хорошо. Даже очень, — ответила Лили, слегка кивнув головой. — Я хотела спросить о некоторых вещах, о тебе, маме и… Джокасте. — Без проблем. Вздохнув, она оттолкнулась от двери и села в свободное кресло, прежде чем встретиться с отцом взглядом. — Ты сказал мне, что между вами с мамой больше нет глубокой связи. Сказал, что именно поэтому был одинок и несчастен. Но… — она облизнула губы, а потом продолжила, — но ведь дело не только в этом, правда? Ты сказал, что слишком часто поддаешься маме. Что… ваши отношения построены на ее условиях. Что ты имел в виду? Стивен вздохнул и откинулся в кресле, покорно проведя пальцами по бороде. — Я не… Я не хочу повлиять на то, что ты думаешь о своей матери, милая. — Да я уже не знаю, что о ней думать, пап, — ответила Лили. — Она ничего не говорит мне о своих чувствах, как бы я ни просила. Только что я попыталась надавить на нее еще раз, и то, как она видит это… Просто я, я никогда раньше не осознавала, насколько она… поверхностна в эмоциональном плане. Или нет, не поверхностна — незрелая. Это… не знаю, это тревожит, пап. — Ты считала ее идеальной, — озвучил отец то, что у нее получалось. — Ты считала нас обоих идеальными, ведь мы твои родители. А теперь мы тебя разочаровываем, заставляем увидеть, что мы всего лишь люди, и ты не знаешь, что с этим делать. — Со слов Клотильды, это часть взросления. — Да, соглашусь с твоей подругой. Просто мне хотелось бы, чтобы мы не показывали тебе свои худшие стороны. Столкнуться с правдой достаточно сложно. — Теперь ты видишь, что я не так наивна, чтобы позволить одним только твоим словам на меня повлиять, — возразила Лили. — Папа, пожалуйста. Петуния, когда писала о должности в Бристоле, сказала, цитирую, «видимо это один из тех редких случаев, когда мама не добьется своего» и что «все, что она пробовала, не удалось». Плюс ты упоминал, что никогда с ней не споришь, но… это же преуменьшение, правда? Что ты на самом деле имел в виду? — Цветочек… — Стивен поморщился и провел рукой по лицу, после чего покорно выдохнул. — Да, я немного приукрашивал, потому что я тебя знаю, знаю, какая ты независимая, поэтому беспокоился о том, как ты это… воспримешь. — Тогда скажи мне и позволь решать самой, пап. Я понимаю, что ты чувствуешь себя виноватым из-за Джокасты, развода и всего, что произошло, но и мама не безупречна. Я в курсе, что чаще всего, когда отношения рушатся, виноваты обе стороны. — На мне лежит гораздо большее бремя вины, родная. — Но ты признаешь эту вину, а она нет, — резко возразила Лили. — Папа, ты переложил решение на мои плечи, и это несправедливо даже обладай я всей необходимой информацией, но ее ты мне не давал! — Потому что это вопрос твоих чувств, Лили, а не моих или твоей матери. Речь про твою принадлежность семье. — Но я не единственный пострадавший в этой семье, папа! — вскричала она с досадой. — Дело не только в том, что теперь я ребенок разведенных родителей, что мне придется жить на два дома, делить воскресные ужины и все остальное. Это было бы эгоистично и, и… — Сделав глубокий вдох, Лили сменила тему. — В этом году произошли некоторые вещи, которые заставили меня задуматься, кто я и как отношусь к людям. Я судила обо всем только со своей точки зрения и обижалась на людей и ситуации, если они не соответствовали моим представлениям. Мы с Северусом чуть не перестали дружить из-за этого, по крайней мере отчасти. У нас с Петунией долгие годы были ужасные отношения, потому что я никогда не задумывалась о том, как она видит меня и мои действия, только о том, как ее и ее действия вижу я. А теперь ты просишь меня сделать то же самое касательно твоих отношений с мамой, твоих отношений с Петунией, отношений Петунии с вами обеими, и моих отношений со всеми тремя. У меня нет такого права, папа. — Ты не дашь мне ответа, верно? — Нет, — призналась Лили. — Я знаю, что Петуния высказалась, и три недели назад я тоже хотела, но именно поэтому мне нужно было отступить и попытаться все как следует обдумать. Я больше не могу действовать импульсивно, я уже не ребенок. Ты сам сказал, папа — ты разводишься с мамой, не со мной или Петунией. Какое право я имею указывать тебе, какими должны быть ваши с мамой отношения? Я и так почти не бываю дома, чтобы быть свидетелем происходящего. Это бесило с самого начала, что я ничего из этого не видела. И знаешь, за время каникул я поняла, что больше всего меня расстраивает то, что я единственная, кого ошеломило случившееся, что вы все о чем-то знали, но не посвятили меня. И это ваша вина, что вы меня не информировали, ведь о всём происходящем здесь я узнаю только из писем, но часть вины лежит и на мне, потому что Пет права — я настолько погрязла в мире волшебников, что лето и Рождество, проведенные здесь, ощущаются скорее кратковременным отпуском от моей настоящей жизни, а не ее частью. Так какое право я имею диктовать, как здесь все должно происходить, если меня это касается минимально? Только замолчав, Лили заметила, что довела отца до слез. Стивен смотрел на нее стеклянными голубыми глазами и немного мучительно, но гордо улыбался. — Ты так выросла, а я и не заметил, — прошептал он, качая головой. — Хотел бы я это увидеть. — Нет, на самом деле не хотел бы, — ответила Лили, смущенно улыбаясь и подрываясь со стула, чтобы крепко его обнять, позволяя отцу притянуть себя к нему на колени, чтобы не пришлось неловко наклоняться. — Тебе было бы стыдно за меня. — Но сейчас я очень тобой горжусь. Девушка прижалась к нему крепче на долгий-долгий миг, а потом осторожно высвободилась, давая ему возможность прийти в себя, пока она усаживается на свое место. — Правду, папа. Пожалуйста. Он глубоко вдохнул и кивнул, а затем тихонько выдохнул, проведя пальцами под глазами. — Правду. Хорошо, правду. Но, пожалуйста, родная, не суди свою маму строго. Можешь осуждать меня сколько угодно, я справлюсь, но сейчас ты ей нужна, и ты, и твоя сестра. — Думаю, я заслуживаю права самостоятельно решать, как и на каком основании мне судить людей, пап, — заметила Лили, скрестив руки на груди. — Я знаю, что по своей природе та еще критикантка, и, как уже говорила, этим летом я пыталась над этим работать, но это все равно должно быть моим решением. И я уже сужу тебя. Просто в кои-то веки не позволю этому суждению встать на пути моих отношений, ни с тобой, ни с мамой. Мама меня не потеряет, никогда, об этом не беспокойся. Так что, пожалуйста. Большего отец не получит, и Стивен это знал. Кивнув, он наконец окончательно согласился. — Правда в том, что я больше не чувствую, как мой взгляд и мнение хоть как-то учитываются в браке. И тому есть множество причин. Начиная с того, что я сам не хотел отстаивать их перед Моникой, и заканчивая ее нежеланием понимать чужую точку зрения. Лили тихонько застонала и покачала головой. — Думаю, и я, и Петуния унаследовали это от нее. Она с самого начала была такой? — Не совсем. Она всегда пылко отстаивала свои убеждения, и не могу сказать, что мне нравились методы воспитания твоих бабушки с дедушкой или то, как они с ней обращались до нашей встречи, но… Я обнаружил, что с возрастом люди всё сильнее костенеют в своих взглядах, и это, безусловно, коснулась нас обоих. После того как ты уехала в Хогвартс, мы стали чаще спорить. Ей не нравилось, что она не могла обсудить твою школу со своими друзьями, и, думаю, поэтому начала компенсировать ту ложь и замалчивания, на которые нам пришлось согласиться, вознося волшебный мир, а с ним и тебя, на высокий пьедестал. — И посмотри к чему это привело. Ее нелепое превозношение всего магического над немагическим влияет на наши отношения с Петнунией. — И от меня явно было мало пользы, когда я отстранялся, позволяя ей продолжать. Наши споры редко бывали такими… взрывными, как тот, что произошел на Рождество, когда ты осталась в школе. Обычно Моника прилюдно говорила что-то, что я считал в каком-то смысле сильным преувеличением и возражал (без злобы или желания «поставить на место», я никогда не хотел становиться одним из тех, кто считает, будто единственная роль жены — готовить, убираться и воспитывать детей), но, как ты знаешь, мне свойственно сглаживать углы. Уже дома она обижалась на меня за мои замечания, и в конце концов я перестал их делать, потому что до нее не доходило, как невнимательна она к достижениям детей наших друзей, что только вызывало больше трений между нами. Я не придавал большого значения, ведь у нас мало общих друзей, поэтому упустил, как это влияло на Петунию, когда она начала так делать и дома, поскольку к тому времени я настолько привык, что просто игнорировал. Добавь сюда еще то, как сильно я хотел узнать от тебя больше о мире волшебников, одна из немногих тем, что мы обсуждали до недавнего времени. — А остальное? Несвязанное со мной и моей магией? — Да примерно то же самое. Мы не соглашались в каком-то из вопросов, я так или иначе уступал, а когда ситуация обострялась до момента, когда что-то становилось достаточно для меня важным, чтобы это отстаивать, твоя мать все равно непреклонно добивалась своего, за что уже я на нее обижался. Выходные, конференции, на которые мне приходилось ездить, ужины с друзьями, крупные покупки, разговоры за едой, заботы о моей матери за год до ее смерти, ее поиск работы или увлечений вне детей, твои друзья, будущее Петунии и, самое главное, наши личные проблемы. Маленькие моменты последних несколько лет всплыли в памяти Лили. Моменты, когда мать просто заявляла, как всё будет происходить, и никто из них не спорил, или, даже если символический протест выражался, все равно в итоге уступал. События этого лета, когда из-за напряжения в доме Лили стала чуть ли не параноиком и постоянно что-то подмечала. И теперь, когда Стивен представил это в правильном свете, в их расставании виделось гораздо больше смысла. В конце концов, мысли девушки остановились на том, как Ремус описал пятничный вечер, когда они с парнями разбили лагерь у русла реки. Именно его рассказ заставил Лили обо всем этом задуматься. — Для нее либо по-моему, либо никак. — Моника никогда не уступала, и я почувствовал, что она совершенно перестала считаться с моим мнением или желаниями. Это… удушающе… но в том есть и моя доля вины, Лили. Я позволил нашим отношениям дойти до такой стадии, не заметив, что в какой-то момент уже не было пути назад. — Но это мама не хочет работать над вашими отношениями, сколько бы ты не просил. — Думаю, теперь она уже не сможет измениться. Как и я. Наши бесконечные препирательства, постоянное ни туда и ни сюда повлияли на меня не меньше, чем на нее, и не в лучшую сторону. Я замкнулся, отдалился, солгал ей, предал. Самая большая ошибка, которую я когда-либо совершал, — нежелание искать способ рассказать ей обо всем, что меня беспокоило, когда еще можно было все наладить. Я пытаюсь все исправить, Лили, потому что мне не нравятся те люди, в которых мы превратились, но факт остается фактом: мы достигли точки невозврата совместными усилиями. — Тебе удалось донести все это до Петунии? — Не так, как мне хотелось бы. Она злится на меня за предательство Моники, и я не могу ее винить. — Она умеет затаить обиду, как никто другой, — согласилась Лили. — Я могу попытаться поговорить с ней, но… — Нет, вы двое сейчас работаете над своими отношениями, не хочу вставать между вами. Пет разберется. — Надеюсь. Лили знала, каким должен быть ее следующий вопрос, но поняла, что никак не может его озвучить, пока нет. Поэтому, рассеянно ковыряя заусенец и борясь с тошнотой, задала другой, не менее насущный: — Когда съезжаешь? — Я нашел съемную квартиру с двумя спальнями в Манчестере, — признался Стивен. — Еще не подписал контракт, но она принадлежит университету, так что у меня есть гарантии, что ее не займут до конца месяца. — Я помогу тебе собрать и перевезти вещи, может быть, попрошу Северуса присоединиться. Мы не сможем воспользоваться магией, так было бы гораздо быстрее, но… — беспомощно пожала плечами Лили. Мысль причиняла ей почти физическую боль — жить в доме, спать, есть, читать, смотреть телевизор, делать все это без присутствия отца на заднем плане, без знания, что он рядом, если понадобится. Но девушка понимала, что вечно откладывать все на потом бессмысленно, если не вредно. Она также знала, что будет чувствовать себя увереннее, отправляясь в Хогвартс, если будет знать, что отец хотя бы в какой-то степени устроился. — Тогда… — произнесла Лили после минутного молчания, мысленно готовясь к самой неприятной части разговора, обнаружив, что у нее закончились терпение и сдержанность. — Расскажи мне о Джокасте. Стивен склонил голову, похоже, сам готовясь к следующим нескольким минутам. — Джокаста была моей студенткой четыре года назад, в течение двух семестров. Она немного старше обычных ребят, которым я преподаю, ей около тридцати, и мы подружились благодаря общей страсти к военной истории, хотя она в основном посещала мои курсы по экономике и истории общества. Но наше взаимодействие не выходили за рамки отношений профессор-ассистент. Мы иногда обедали в кафетерии после занятий, но на этом все. У нее всегда был очень интересный, хотя и немного своеобразный подход к материалу моих лекций, и мне было интересно узнать, как она пришла к своим взглядам. Да, Джокаста меня… привлекала, но это достаточно распространенное явление, ничего такого, с чем бы я не справлялся раньше, просто игнорируя. Помнишь вашу ссору с Северусом, два года назад, сразу после зимних каникул? — В тот год, когда я осталась на Рождество в Хогвартсе. — Да. Ты отправила мне очень длинное письмо о концепции чистоты крови и важности традиций в волшебном обществе, на добрых пяти страницах. Я до сих пор время от времени возвращаюсь к нему. — Как раз тогда, когда вы с мамой сильно поссорились, Петунии даже пришлось вас разнимать. Она думает, именно тогда… измена… и случилась. — Всё так, — подтвердил Стивен. — Это было одно из худших наших Рождеств. Я сильно по тебе скучал и оставался замкнутым, что расстраивало Монику, поскольку ей казалось, что я не только отодвигаю ее на второй план, но и молчаливо осуждаю ее как родителя, будто она недостаточно грустит, что ты не приехала — честно говоря, не знаю, откуда у нее взялась такая идея, это был, пожалуй, тот единственный случай, когда я действительно ни капельки ее не понимал. В конце концов мы очень сильно поссорились, наговорили много лишнего, что на самом деле не имели в виду. Ранее вечером мы выпили, что, несомненно, лишь усугубило ситуацию. Петуния была очень потрясена, и я, честно говоря, до сих пор не могу себя простить за то, что заставил ее пройти через подобное. Она заслуживала лучшего от нас обоих. — Помню, как подумала, что что-то не так: в тот раз она прислала мне очень странное письмо, — Лили вытащила из глубин своего сознания его содержание. — Но когда я спросила вас с мамой, вы оба написали, что ничего особенного не случилось, мол она просто по мне скучает. Но я с самого начала поняла, что всё это звучит странно. — Что ж, я сбежал в свой кабинет на работе и провел вечер, перечитывая все твои письма. Джокаста зашла, чтобы пригласить меня на быстрый ужин, и увидела их. Спросила меня, какой твой любимый предмет в Хогвартсе. Лили в шоке выпрямилась. — Подожди, что? — Только ведьмы и волшебники используют пергамент. Увидев твои письма она быстро сложила два и два. — Так она волшебница? Я раньше не слышала, чтобы волшебники посещали маггловские университеты. Стивен покачал головой. — Нет, сквиб. — Ты не знаешь, из какой семьи? — По документам она Роул, но Джокаста призналась, что ее настоящая фамилия — Роули, если тебе это о чем-то говорит. Лили чуть побледнела. — Роули?! Это… Это не очень хорошие новости, пап. Стивен пожал плечами. — Джокаста прекратила любой контакт с родными тридцать лет назад, с тех пор как окончательно подтвердилось, что она сквиб. Ей было восемь. Это все еще очень болезненная тема, но насколько я понял, ее забрала овдовевшая тетя, когда узнала, что родители планируют стереть племяннице память и оставить в маггловском приюте. Со слов Джокасты ей повезло: тетя позаботилась, и они «затерялись» у маглов. Родители объявили ее мертвой, желая скрыть отсутствие магических способностей у своего ребенка. Тетя отправила девушку сначала в начальную, а затем и в среднюю школу-интернат, и с тех пор Джокаста сама прокладывает себе путь. Она писательница и преподает английский язык в школе для детей с особыми потребностями. — Это просто… вау. — Она поддерживает связь с тетей и до сих пор помнит многое из раннего детства, поэтому помогла мне понять, с чем ты столкнулась и столкнешься в будущем. Хотела познакомиться с тобой. — Она… не обижается на меня за то, что я волшебница? — Злится на семью и социальные условности волшебного мира в целом, но она не из тех, кто будет проецировать это на других. Уж на тебя-то она точно не сердится. — И что, после тех двух недель, ты хоть раз задумывался о необходимости прекратить общение? Ты же должен был понимать, что твои к ней чувства помешают вашим с мамой попыткам наладить отношения? В ответ Стивен нахмурился. — Разумеется, я с ней порвал. По-твоему, я настолько бессердечен по отношению к твоей матери, что продолжил бы наши с Джокастой встречи после моего предательства, кот… — Ну, именно так мама и думает, — недоверчиво оборвала его девушка. — Вообще-то, судя по всему, и она, и Петуния. — Конечно нет, Лили, — решительно ответил Стивен. — Нет, после того декабря два года назад я сделал все возможное, полностью посвятил себя твоей матери и нашему браку, что абсолютно точно исключало любые контакты с Джокастой. Моника вольна не верить — Господь свидетель, она всегда верит только в то, во что хочет, — но так и было. И какое-то время после случившегося я не сомневался, что у меня получится. В течение года или около того, я искренне считал, что мне удалось восстановить наш брак. Решил даже, будто мне удалось ее разлюбить. Очевидно, как раз поэтому мама настаивала, что в тот период у них все стало «хорошо». Теперь временная шкала начала приобретать для Лили некоторый смысл. Тем не менее, девушка, нахмурившись, заметила: — Но ты сказал, что это Джокаста убедила тебя обратиться за профессиональной помощью, так что вы с ней явно продолжили общаться. Когда все изменилось и почему? — В этом-то и проблема, Лили: ничего не изменилось, — со вздохом ответил отец. — Ты можешь форсировать события лишь до тех пор, пока не устанешь, и тогда все неразрешенное вновь выходит на первый план. Я пытался искупить свое предательство, изо всех сил старался стать ей тем мужем, каким обещал быть, когда она выходила за меня, но в какой-то момент понял, что могу хоть из кожи вон вылезть, и все равно потерплю неудачу. Повторять старый шаблон уже не получалось, что я понял примерно тогда же, когда осознал, как вся эта фальшь влияет на Петунию. Поэтому я начал говорить, что чувствую, начал спорить с Моникой- — И Петуния стала еще более колючей с вами обоими, — закончила за него Лили, вспомнив, как вела себя сестра в начале летних каникул. — И, видимо, в итоге приняла мамину сторону, когда та подключилась. Стивен скорчил гримасу, что было достаточным подтверждением. Да, это похоже на ее старшую сестру. — Я не хотел ухудшать наши с Петунией отношения, но, видимо, именно это каждый раз и происходило, когда я при ней пытался спорить с Моникой, даже если это было связано с попытками исправить ситуацию с разговорами о магии. В то время я уже не мог терпеть моменты, когда с моим мнением совершенно не считались. Дошел до точки, когда мне нужен был хоть кто-то, с кем я бы не чувствовал себя так, будто постоянно ошибаюсь. Думаю, я нуждался в ком-то, кто смог бы выслушать и помочь мне разобраться в ситуации, потому что, честно говоря, я был на пределе. Так что прошлой осенью, после почти двух лет молчания, я отправил Джокасте письмо и мы начали переписываться, потом разговаривать по телефону, тогда же она настояла на том, что нам с Моникой нужна профессиональная помощь. Я обратился к психотерапии, но ты знаешь, чем это закончилось. К тому времени все стало настолько плохо, что Гатри даже предлагал твоей матери услуги священника, и, честно говоря, идея неплохая, хотя и не приходила мне в голову, поскольку я более или менее сдался, но она и этому воспротивилась. — Гатри Дэллоуэй? — спросила Лили, удивленно подняв брови. — Не знала, что он тут замешан. Стивен поморщился и пожал плечами. — Если не считать той единственной попытки помочь, он и не вмешивался. В последние пару лет Пет и Мартина стали очень близки, так что он узнал обо всем от дочери. Моника выглядела раздавленной его осведомленностью и яростно отвергла любые предложения. Судя по всему даже Мартина Даллоуэй узнала об всём раньше Лили. Ее настроение окончательно испортилось. — А переезд в Бристоль? — спросила она. — Петуния писала мне об этом, кажется, в апреле. — Да, мы обсуждали это после того, как перестали ходить на терапию в марте, когда вновь начались занятия. В университете мне предложили перевод в другое отделение с очень небольшой прибавкой к зарплате по сравнению с Манчестером, где бонусом шла должность лектора. Отчасти поэтому я и отказался. Другая причина в том, что я просто не хотел переезжать из северной Англии, и, признаюсь честно, мелочность тоже сыграла определенную роль. Думаю, к тому времени я уже понимал, что между нами с Моникой все кончено. Но я тянул время, ведь это последнее лето Петунии дома, и я не хотел, чтобы она столкнулась со всем этим в дополнение к переезду. Я бы поднял вопрос в сентябре, когда вы обе уедете. — Чем шокировал бы нас обеих, а не только меня, — с горечью заметила Лили. — Как благородно с твоей стороны. Облизнув губы, ее отец склонил голову в знак признания. — И я искренне сожалею об этом, родная. Оглядываясь назад, я понимаю, насколько эгоистичным и глупым был весь этот ход мыслей, но в тот момент меня волновало только одно: как бы не… — Не испортить наше последнее совместное лето, — закончила за него Лили, когда он стыдливо замолк. Закрыв глаза, девушка немного подождала, пока пройдет первая волна гнева. — Знаешь, пап, вы оба друг друга стоите, — наконец сказала она, встречаясь с ним взглядом. — Мама со своей эмоциональной незрелостью, ты со своей абсолютной пассивностью. Я заслуживала лучшего, чем так глупо застукать тебя три недели назад. Петуния заслуживала лучшего, чем быть свидетелем всех ваших ужимок за последние два с половиной года. И я не… Я абсолютно точно не хочу становится такой, как вы, несчастной, неспособной признаться в этом ни себе, ни кому-либо еще, портящей жизнь всем, кто находится поблизости. Стивен, пораженный, только кивнул. — Вы с сестрой заслуживали, чтобы мы ставили вас на первое место, но мы не справились, мы оба. — Да. Но я тебя прощаю. Не так давно я сама вела себя ужасно со своими друзьями, но они меня простили, все они, даже Северус, с которым я обращалась хуже всего. Ты пытаешься исправить ситуацию, и я ценю это, даже если это означает… ну, всё вот это. Я бы предпочла видеть вас двоих разведенными, но счастливыми, чем в браке и несчастными. И я в курсе, что люди порой просто перестают друг другу подходить, что у них уже не остается душевных сил придумывать новые способы всё наладить. Мерлин знает, если я чему-то и научилась за последние три месяца, так тому, что и я, и все остальные, даже мои собственные родители, совершают ужасные, чудовищные ошибки, глубоко ранящие других людей. И я считаю, что если ты готов загладить вину, исправить ситуацию и измениться сам так, чтобы больше никогда не совершать подобных ошибок, то ты заслуживаешь еще одного шанса. Так что я… Я не хочу ни на кого из вас злиться, не хочу, чтобы все то, что случилось между вами, отравляло наши с тобой отношения, наши отношения с мамой. Так что… — кивнув сама себе, Лили почувствовала, как решение окончательно укореняется в ее костях. — Я этого не допущу, не позволю случившемуся влиять на меня. Но, пожалуйста, пообещай мне, что в будущем не будешь больше скрывать от меня важную информацию. Пообещай, что больше никогда не поставишь меня в такое положение, пап. Отец встал, чтобы обнять ее, и Лили крепко зажмурилась — что-то глубоко внутри нее разжалось впервые за более чем три недели. — Я обещаю, родная.

__________________________________________________

Громкий шум, донесшийся снизу, предупредил Сириуса, что что-то случилось. Мгновенно насторожившись, парень выпрямился на кровати и уставился на дверь со всей настороженностью, на которую был способен, потому что, что бы там ни случилось, оно наверняка вновь прилетит и по нему, но на этот раз он не позволит матери застать его врасплох. Боже, его скальп все еще зудел как сукин сын, а он даже не мог почесаться, опасаясь содрать струпья. Не говоря уже о руке, все еще вспыхивающей острой болью, стоило сделать неверное движение. По крайней мере, спина и ноги достаточно зажили и больше его не беспокоили. Шум быстро перетек в яростный стук каблуков на лестнице, и Сириус в тревоге соскочил с кровати, схватившись за палочку, хотя и знал, что она мало ему поможет. Не смог сдержаться, как ребенок, прижимающий к себе плюшевую игрушку, чтобы успокоиться. — Да я ему за это голову оторву! — раздался с лестницы пронзительный визг Вальбурги. — Матушка, пожалуйста, подожди! — голос Регулуса, торопливый и панический, эхом отразился от стен, и именно это, а не заявление Вальбурги, напугало Сириуса. Перепрыгнув через одежду на полу, он умудрился хлопнуть дверью о косяк и запереть ее как раз в тот момент, когда голова Вальбурги показалась на лестничной площадке. Сердце бешено колотилось, парень оглядывал комнату, ища любые варианты. Спрятаться в комоде? Нет, он делал так в детстве, старый трюк, она подумает об этом в первую очередь. Под кроватью? Она перевернет всю мебель в комнате и раздавит его в процессе. Дать отпор? Он понятия не имел, что вообще ее спровоцировало, поэтому не представлял, что она задумала в качестве наказания на этот раз. Но именно Реджи, который шел за ней и пытался остановить, перепугал Сириуса сильнее всего. Брат никогда не вмешивался в ее наказания, не тогда, когда Вальбурга решалась привести их в исполнение. Реджи пытался влезать заранее, пытался с переменным успехом ее успокаивать, но не вставал на пути, как только она выходила на тропу войны. То, что запертая дверь разъярить ее лишь сильнее, он понял только тогда, когда она попыталась повернуть ручку и обнаружила, что та не поддается. — Открой эту чертову дверь немедленно, чудовище! — закричала она, дергая несчастную ручку с такой силой, что, казалось, даже стены затряслись. Сириус сделал непроизвольный шаг назад, потом еще один и отступил в хренов угол комнаты, как раз в тот момент, когда ударная волна снесла дверь с петель и впечатала ее в стену, оставляя в штукатурке глубокую дыру. Сириус встретил взгляд Вальбурги и отшатнулся, когтистая паника сжала его за горло. Он никогда не видел ее такой разъяренной, ни разу в жизни. — Ты заплатишь за это, заплатишь! — кричала она наступая, пытаясь стряхнуть с себя Регулуса, хватавшего ее за предплечье. — Матушка, пожалуйста! — Не вмешивайся, Регулус, иначе разделишь его судьбу! Сириус на мгновение бросил взгляд на брата, затем посмотрел чуть дальше и нашел хотя бы частично ответа на вопрос, что вообще происходит — в коридоре стояла Беллатриса с таким леденящим душу злобным удовлетворением, что не осталось и тени сомнений, кто же на самом деле виновен. — Это был не я! — закричал он, тело попыталось отступить еще на шаг и, ударившись об угол стены, сползло вниз, колени подкосились. — Я этого не делал, это был не я! — Лжец! — практически пропела Беллатриса. — Ты — единственный магглолюбец в этой семье, кто ж еще, как не ты? — Что- Я не понимаю, я не- — Кровь на платье! Прямо как на тех говорящих маггловских фотографиях, которыми завешан весь Лондон! Парень понятия не имел, о чем она говорила, но ему и не нужно было, сказанного хватило, чтобы уловить суть — платье Нарциссы испорчено, и Беллатриса валила вину на него. — Я не- Мать, пожалуйста, я бы не стал! — Матушк-, — Регулус попытался еще раз, но Вальбурга отпихнула его в сторону шкафа, а затем подняла палочку. Сириус забился в угол, закрывая голову руками, пытаясь свернуться в как можно меньший клубок. Впервые с тех пор, как она начала наказывать его, причиняя боль, Сириус испугался за свою жизнь. — С меня довольно! Ты заплатишь за это, маленькое чудовище! Crucio! Сириус закричал, и от боли в каждом нервном окончании в тот же миг побелело в глазах, и Боже, все, о чем он мог думать, пусть это закончится пожалуйста пусть это закончится божепустьэтозакончитсяпустьэтозакончитсяпустьэтозакончится- Что-то взорвалось, и боль ушла, оставив его задыхаться, руки и ноги бесконтрольно тряслись, мозг цеплялся за все подряд, но резкий запах мочи помог ему сосредоточиться, потому что это был еще не конец, даже не близко, и он должен был понять, должен был понять, чего ему ожид- Кровати раскидало по стенам комнаты, простыни рассыпались по сломанным деревянным каркасам. Вальбурга лежала на полу в растущей луже крови, но она была в сознании, или почти в сознании, булькала от боли, какая-то магия все еще на нее действовала. Регулус сидел у комода, его плечо выглядело болезненно вывернутым, но на этом всё. Ни следа Беллатрисы. И тут раздался зловещий грохот и стук, возвещающий о громких хлопках Аппарации. К тому времени, как Сириус осознал, что это сделал он, что его рука все еще судорожно сжимает палочку и что это его магия бесконтрольно поднялась, пытаясь защитить, Орион уже был там, бледный как простыня и убийственно злой, и один взгляд на него заставил Сириуса выронить палочку и заскулить от ужаса, сводящегося к мысли пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста. Уверенность, заглушая все остальные, заполнила его тело, разум и душу, пока не осталось места ни для чего другого- Он умрет сегодня ночью.

__________________________________________________

— Регулус, принеси его палочку, сейчас же! Борясь с рвотными позывами, Регулус попытался встать на ноги, тихо вскрикнув от мучительной боли в плече, следствие удара о край шкафа во время взрыва. Мать все еще хрипела на полу, и мальчик немного поскользнулся на ее крови — Мерлин, столько крови, кровь сегодня просто повсюду — но схватил палочку Сириуса, валяющуюся возле свернувшегося калачиком тела. От вида брата его чуть не стошнило, потому что он никогда не видел его таким напуганным и сломленным, трясущимся и пытающимся свернуться в как можно более тугой клубок, белки глаз ярче радужки, мантия прилипла к желтоватой луже, в которой он лежал. Мерлин, что здесь вообще происходит, какого- Она использовала Круциатус на Сириусе, и теперь истекала кровью на земле, может быть, вообще умирала, может быть, Сириус убил их мать, а отец выглядит так, будто у него сейчас случится очередной сердечный приступ, и Регулус не знал, что ему делать, Боже, как, чёрт возьми, всё так обернулось, как… Отец выхватил палочку Сириуса из слабых пальцев Регулуса. Мать затихла и лежала на полу без сознания. Поднявшись, отец наколдовал носилки и перенес ее на них. Регулус заметил, до сих пор шокированный, что ее волосы выпали из пучка. По лбу тянулась прядь, перепачканная кровью. — Пойдем, в больнице Святого Мунго они вправят тебе плечо, — приказал Отец, левитируя Мать из комнаты, прежде чем повернуться к Сириусу. — А с тобой я разберусь после, — произнес он тихим, смертельным тоном, от чего Регулус почувствовал, как его волосы встали дыбом, а глаза расширились от страха за брата. Отец наложил на окно сложное запирающее заклинание и вышел из комнаты, вновь позвав за собой сына. Регулус, замешкавшись, в последний раз встретился взглядом с братом, увидев в этих серых глазах, что Сириус полностью осознает, в какой ситуации оказался. Тяжело сглотнув, Регулус очень намеренно перевел глаза с Сириуса на платяной шкаф, на самую дальнюю от двери ножку. Он не прибегал к этому способу уже четыре года, и в нем не было ни капли сомнения или неуверенности в том, правильный это шаг или нет. Регулус вновь посмотрел на брата и увидев, как взгляд Сириуса оторвавшись от гардероба остановился на нем, убедился, что брат его понял. Затем он закрыл дверь, дал отцу запереть её заклинаниями, против которых Регулус определенно ничего не смог бы сделать, и, прижав к груди вывернутую руку и стиснув зубы от боли, позволил отцу аппарировать их троих в больницу Святого Мунго, где целителям потребовалось десять минут, чтобы вправить ему плечо — ослепительная вспышка агонии, после которой его вырвало в ведро, сменилась умопомрачительным блаженством облегчения. Отец нашёл его через пятнадцать минут и проводил обратно к общественному Камину, сообщив, что заклинание, которое Сириус применил к их матери, было своего рода Тёмным проклятием, скручивающим внутренности, купировать которое он успел еще дома, но оно требует срочной операции, и мать останется здесь как минимум на день, а возможно, и на два. Регулус должен был отправиться домой и проследить, чтобы семья не была излишне встревожена случившимся, и чтобы свадьба прошла без помех. Регулус, послушный сын, каким он и был, сделал всё, как было велено, а затем сел у двери в комнату Сириуса, держась как можно дальше от Беллатрисы. Ей повезло, что у него нет с собой палочки, потому что в своем нынешнем состоянии он мог бы наслать на нее очень, очень болезненное проклятие, обеспечивая койку в Святого Мунго прямо рядом с матерью. Мальчик все еще сидел там, когда вернулся Отец и сообщил, что операция прошла успешно, Мать идет на поправку. Затем тот снял чары с двери и вошел в комнату. В комнате не было ни души, и Регулус почувствовал облегчение, хотя Отец побледнел от ярости. Вещи Сириуса тоже исчезли, а в стене, прямо у окна, зияла неровная дыра, начинающаяся от оконной рамы, словно кто-то расплавил и растворил кирпичи и раствор, достаточно большая, чтобы в нее могло протиснуться тело. Рядом валялся сломанный стул. И палочка Регулуса лежала на подоконнике — жуткая, злобная визитная карточка, демонстрирующая, что это сделал Сириус. — Это твоя палочка, Регулус? — тихо спросил отец, и мальчик сглотнул, затем ахнул и сгорбился. — Он… он, должно быть, украл ее у меня, я даже не… Я даже не заметил, как я мог не- Отец, мне так жаль, тысячу извинений, я не… он, должно быть, схватил ее, когда вывихнул мое плечо, когда мы с матерью, я, я, я- — Верно, — перебил Отец, пристально изучая его лицо, и Регулус сдержал панику, ужас и сожаление, вырывал их из себя, и некоторое время смотрел в серые глаза Отца, прежде чем опустить взгляд в стыде. — Прости меня. Рука Отца мягко легла на его раненое плечо, и мальчик сдержал вздох. — Нечего прощать. Это дело рук твоего брата, а не твоих. Почему он оставил палочку? — Я, я не знаю, я… Думаю, он, видимо, не умел ей пользоваться, он несколько раз крал ее этим летом, чтобы попробовать, и потом всегда злился. Отец… стена… — Стены не защищены изнутри. — Вот почему стул сломан. Он пытался разбить окно, — пробормотал Регулус. Внутренности сжимались от мысли, какое отчаяние должно быть испытывал брат, швыряя мебель в стекло и осознавая, что оно пропитано какими-то несокрушимыми чарами. Глаза отца презрительно сверкнули. — Ни один уважающий себя волшебник не стал бы прибегать к подобным маггловским методам, даже понимая, насколько это бесполезно. Тупой мальчишка. Глава Дома Блэк крутанулся на каблуках и вылетел из комнаты отправившись, несомненно, на поиски своенравного первенца, оставив Регулуса стоять в эпицентре, возможно, самой большой бомбы, которую их семья видела за последние двадцать лет. Он долго изучал комнату, противоречивые чувства облегчения и гнева сражались в нем, две мысли, пытающиеся одержать победу одна над другой. Бледное, потное лицо Отца и страдальческая гримаса Матери всплыли в сознании, чтобы столкнуться с голым ужасом и безнадежностью в глазах брата, когда Регулус видел его в последний раз. В конце концов он подошел к окну, выглянул наружу, посмотрел на старый дуб, украшающий задний двор и темнеющую внизу землю, и задумался, как Сириус умудрился спуститься с трех этажей. Осторожно взяв рукоятку своей палочки, мальчик потёр дерево кончиком большого пальца, представляя, что до сих пор чувствует остаточное тепло от вцепившейся в нее руки брата. На мгновение облегчение взяло верх, и он рассеянно улыбнулся сам себе — малюсенькая улыбка, которая то появлялась, то исчезала. Затем облегчение исчезло, и на смену пришел ужас, потому что он знал, что окно для возвращения к нормальной жизни быстро закрывается, и если оно захлопнется до возвращения Сириуса, жизнь Регулуса уже никогда не будет прежней. Он почти отчаянно желал, чтобы его брат стоял в этой комнате, поскольку не был уверен, что сможет вынести то бремя, которое висело над его головой, словно гильотина, готовая вот-вот опуститься. Он так хотел, чтобы Сириус не был таким разочарованием семьи, каким он был. Больше всего он мечтал о брате, которому не все равно.