The Path Not Tread // Непроторенная тропа

Предлагать помощь

Гости в одиннадцать вечера не были обычным явлением в семье Поттеров — мать Джеймса вставала рано и поэтому к десяти тридцати обычно уходила готовиться ко сну, а отец проводил вечера либо с ней в их спальне, либо над своими деловыми книгами в кабинете. Поэтому, когда по дому разнесся резкий стук в дверь, все повыскакивали из своих комнат встревоженные и напуганные. Джеймс немного замешкался, пока натягивал брюки и сражался с эрекцией (в таких делах спешить опасно для здоровья, черт возьми), но, что бы там внизу ни стряслось, оно, несомненно, стоило спешки. По крайней мере, за это время Афинора успела набросить на себя свободную летнюю мантию и пригладить взъерошенные волосы, так что его задержка явно не прошла впустую. Он пронесся через коридор и с грохотом спустился по лестнице как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лонни, второй по старшинству домовой эльф в семье, поспешил встать перед Юфимией, выглядя встревоженным и свирепо оборонительным. Джеймс довольно рано усвоил, что по эльфам можно понять о любой ситуации гораздо больше, чем по родителям — так было и сейчас. Флимонт, скрестив руки на груди и сжимая в правой палочку, стоял в дверях с обманчиво спокойным видом и, судя по всему, довольно успешно заслонял собой проем, что было удивительно для человека его комплекции. — Нет, Блэк, пожалуй, в свой дом я тебя не пущу, — договаривал он, когда Джеймс, перепрыгнув три последние ступеньки, с грохотом остановился. Юфимия бросила на сына быстрый взгляд, и парень, оторвавшись от вида матери в ночной рубашке и домашнем халате, почувствовал как его брови поднимаются, когда наконец понял, кто стоит у двери. — Где он, Поттер? — Орион Блэк требовал ответа холодным, жестоким и крайне яростным голосом. Джеймс лишь однажды видел такой гнев — когда Регулус спорил с Сириусом в прошлом году, и что ж, яблочко не далеко упало. От этого тона по позвоночнику пробежал холодок, и парень инстинктивно вытянул руку назад, заслоняя собой Афинору. Он чувствовал, что она стоит совсем рядом, на нижней ступеньке, отчего столпотворение в дверях ей было видно даже лучше, чем Джеймсу. — Ты сейчас же предъявишь его мне. — Понятия не имею, о чем ты, Блэк, но уверяю, даже если бы знал, не стал бы потакать твоей истерике, — пренебрежительно отозвался Флимонт. — Сириус. Ты вернешь его, иначе я вызову авроров. — Потерял сына? — усмехнувшись, переспросил волшебник. — Не сказать, что я удивлен. Учитывая, как ты и твоя жена с ним обращаетесь, поражает, что он не потерялся еще лет десять назад. — Он не терялся, Поттер. — Сириус сбежал? — воскликнул Джеймс, и его сердце вдруг забилось в груди, как хогвартский экспресс. — Что вы с ним сделали? — Джеймс, — резко бросил отец, и зубы парня болезненно лязгнули от того, как быстро его рот захлопнулся. — Так в этом всё дело, Блэк? Сириус сбежал? Ноздри Ориона Блэка раздулись, и он резко выдохнул, сжав губы. — Он отправил свою мать в больницу, напал на родного брата, сбежал сюда, и я верну его, Поттер, или ты- — Я бы посоветовал, — тихо, но очень решительно перебил его Флимонт, — не заканчивать фразу угрозой, если ты конечно не заинтересован в том, чтобы Министерство узнало о твоих грязных делишках. Особенно тех, что связаны с лордом Волдемортом. Как я слышал, твоя племянница успела пополнить ряды этого человека? — Пустые угрозы, Поттер. — О, отнюдь. Я может и не унаследовал интерес отца к делам Визенгамота, но вот его связи с нужными людьми, в дополнение к моим собственным, — да. Что касается твоего сына, то Сириуса здесь нет. — Я знаю, что ты лжешь, Поттер. — Но даже если бы он здесь был, я бы тебе не сказал, потому что то, чего он от вас натерпелся за шестнадцать лет, — просто ни в какие рамки, и он прекрасно знает, что я готов его защищать, стоит только попросить. Однако, как бы то ни было, на самом деле я не лгу. Сириуса здесь нет. — Он не тупой. Он в курсе, что это первое место, где вы будете его искать, — Джеймс в три шага пересек фойе, встал рядом с отцом, расправил плечи и встретился взглядом со стальными серыми глазами Ориона Блэка. — Если ты мне не веришь, можешь задержаться, пока Юфимия связывается через Камин с аврорами, — предложил Флимонт. — Уверен, они будут в высшей степени профессиональны и сохранят в тайне тот факт, что твой старший ребенок и наследник рода настолько не выносил жизнь с вами, что решил сбежать, не в силах вытерпеть еще две недели. — В конце концов, ты сам предложил их вызывать, — тихо проговорила мать Джеймса, внимательно наблюдая за движеними Ориона у двери. Мужчина несколько долгих мгновений молча изучал всех троих, затем выпрямил спину, поднял голову и взглянул на Джеймса. — Передай этому никчемному разочарованию, что если завтра к восьми часам утра он не предстанет передо мной, то для меня и для моей семьи он мертв. Затем, не говоря больше ни слова, он крутанулся на каблуках и с треском аппарировал, позволив всем облегченно выдохнуть. Облегчение быстро прошло. Сириус, по-видимому, исчез из дома после грандиозного скандала, за ним охотились, а у него почти ничего наверняка не было с собой. Джеймс молился, чтобы он взял хотя бы палочку. — Нам нужно найти его, Флимонт. Страшно подумать, что с ним сделает Орион, если доберется до него первым, — озабоченно произнесла Юфимия. — Ты сможешь связаться с ним, сын? — Мы… есть один способ, но шансов мало, бать, — признался Джеймс, сразу же подумав о зеркалах. — Если он не взял его с собой, когда сбежал из этого дома… — Все равно попробуй. Я оповещу Аластора, может, ему удастся отследить его через След. — Орион бы об этом подумал, — заметила Юфемия. — А Сириус не настолько глуп, чтобы использовать магию, которую можно отследить, точно не сейчас, когда он сбежал, — напомнил Джеймс, раздумывая, активирует ли анимагия След. Одна из тех вещей, которую они никогда не поверяли, и теперь парень проклинал это упущение. — Может стоит обратиться к Альбусу. — Давай не будем лишний раз его втягивать. Его участие все только усложнит, а я хочу максимально оградить Сириуса от влияния Ориона, — решительно заявил Флимонт. — Джеймс, как ты думаешь, захочет ли он вернуться домой, если мы его найдем? Сын машинально покачал головой. — Точно нет, бать. Я с самого Рождества предлагал ему остаться с нами на каникулы, но он был очень категоричен в том, чтобы пережить это лето и со всем покончить. Сириус понимает, чего стоит его побег, и, если он все равно пошел на это, значит дела настолько плохи, что возвращения он боится больше отречения. — Что ж, ты знаешь его лучше всех нас, дорогой, — заключила Юфемия. — Я свяжусь Камином с Альфардом. Сириус мог пойти к нему, если не к нам, но даже если нет, он наверняка объяснит, что вообще произошло. И, может, с Лукрецией тоже стоит. Все разбежались в разные стороны. Афинора поспешила за Джеймсом, пока он, перепрыгивая ступеньки, взбегал по лестнице обратно в свою комнату. — Как ты планируешь с ним связаться? — У нас есть ручные зеркала, зачарованные на двустороннюю связь, — объяснил парень, быстрым движением открывая крышку сундука, в котором хранилось одно из самых драгоценных, самых хрупких его сокровищ. Опустившись на колени, Джеймс вытащил зеркало из кармана и попытался в него заглянуть, но безуспешно — за его собственным отражением была только темнота. — Сириус? Сириус, ты меня слышишь? Сири, где ты, черт возьми? — позвал он, чувствуя, как зеркало слегка нагревается в его руках. — Бродяга, Мерлин, помоги мне, если не ответишь, я задушу тебя, когда в следующий раз увижу. Бродяга! Ответа не последовало, и Джеймс, выдохнув с разочарованием, уселся на пятки и прислонился к кровати. Он чувствовал себя более чем немного нервным, адреналин бурлил, потому что ему нужно было двигаться, нужно было что-то делать, но сделать в данный момент ничего было нельзя. Афинора с сочувственным выражением опустилась на пол. — Насколько плоха его домашняя ситуация? — Ужасна, — признал Джеймс. — Его мать использует Темные проклятия в качестве наказания как минимум с нашего первого года в Хогвартсе. Когда мы перешли на второй курс, он вернулся с поврежденными нервными окончаниями. Ему было двенадцать, а эта чудовищная женщина, судя по всему, применяла к нему ебанный Круциатус, потому что он посмел бросить вызов семье, поступив на Гриффиндор вместо Слизерина. — И почему никто и ничего с этим не сделал? Джеймс горько фыркнул. — А ты как думаешь? Потому что его семья слишком влиятельна, а с появлением Сами-Знаете-Кого никто не осмеливается открыто высказывать мнение, которое можно счесть нетрадиционным и подобная херня. Мои родители не раз предлагали помощь, но Сириус всегда отказывался. Он идиот, но я понимаю, что у него свои причины, и уважаю их, уважаю его мужество противостоять им и бороться за свои права. Единственная причина, по которой он мог сбежать, — если бы он… если бы он боялся за свою жизнь. — Глупые маленькие мальчики, со своими узколобыми представлениями о храбрости и доблести, — покачала головой Афинора, заставив Джеймса нахмуриться. — И что это должно зн- — Джеймс? Сохатый, ты там?

__________________________________________________

Бродяга не имел ни малейшего представления, как далеко он убежал. Расстояние ощущалось собакой иначе, чем человеком, от преследующего его ужаса все вокруг расплывалось и горело в стаккато учащенного сердцебиения, воздуха не хватало для полного вдоха, и все его мышцы неуклонно охватывало напряжение. Но он бежал, потому что если он не будет бежать, придется сражаться, а если он начнет сражаться, он умрет. Для Бродяги все было просто — бей или беги, и он готов биться, если его загонят в угол, но до тех пор он будет бежать, бежать как можно дальше от места, где причиняют боль, где мир уныл и тяжел, бежать от жестокости и ненависти, которыми было окрашено слово «семья». К собачьим инстинктам примешивался разум молодого человека, который знал, что назад дороги нет, никогда не будет, и которому было все равно. Да, он облажался, и за это его накажут и сошлют, но впервые в жизни парень ощущал себя свободным. Безрассудное чувство, оно обжигало вены и заставляло чувствовать себя полубезумным. Он был свободен, нищий бездомный сирота, без дома, без палочки, но свободный, и будь Сириус в человеческом обличье, то, без сомнения, смеялся бы, как сумасшедший, пока бежал, но поскольку сейчас он был собакой, все, что оставалось, — выть на ночное небо, на звезды и луну. Он знал, что в этой форме никто не сможет его найти. По крайней мере, ему казалось, никто и никогда не замечал его пока он был им — черным Куджо, Гриммом в тени, еще одним лесным порождением тьмы. Единственный шанс скрыться, и все его усилия были направлены на то, чтобы защититься от любого, кто попытается его отыскать. Жгучий зуд в бедре, который он не сразу заметил, отвлек Бродягу от мыслей о побеге, и псу пришлось остановиться и погрызть лапу, чтобы попытаться его унять. Зуд отличался от напряжения в мышцах, но теперь, остановившись, он почувствовал и их тоже, почувствовал, что его тело очень тяжелое, громоздкое и уставшее. Жжение улеглось, но Бродяга продолжил грызть бедро, потому что это приносило облегчение, расслабляло, и ему казалось, если он будет и дальше грызть себя, тяжесть глубоко внутри не раздавит его сразу же, будет отсрочена хотя бы на один момент, хотя бы на одно мгновение. Сириус никогда не искал облегчения в физической боли. Для него боль ассоциировалась только с проклятиями матери, но изливать ее, выплескивать наружу, помогало. Разум Бродяги был человеческим, но инстинкты тела неизбежно собачьими, — именно поэтому анимагию было так трудно контролировать и совершенствовать, именно поэтому многие эксперты в трансфигурации так ею и не овладели, потерявшись в животном и забыв о человеческом, — и собачьи инстинкты требовали облегчения в виде щипков и укусах острых зубов на нежной, горячей коже и в покалывающих, ноющих мышцах. Сириус позволил Бродяге делать то, что ему было нужно, чтобы почувствовать себя лучше, до тех пор пока во рту не появился медный привкус крови, и парень не осознал, что успел навредить себе. Тогда он вырвался из животной сущности, заставил себя остановиться, чтобы на мгновение сформировать связную мысль, человеческую мысль… и тяжесть его поступков внезапно придавила, как камень, так что он больше не мог дышать, только пыхтеть и скулить, и Бродяга был не в состоянии с этим справиться, он бы не смог… и Сириус вновь трансформировался в потерянного мальчика-подростка, свернувшегося в клубок и сухо всхлипывающего сквозь тяжелое дыхание, потому что ему было больно, Боже, как же ему все еще больно, каждое нервное окончание гудело от воспоминаний о той боли, и он больше не был Блэком, от него отреклись, он одинок и беззащитен, связанный Следом, в месяце от Хогвартса, без палочки, потерянный в глуши, измученный, с тяжестью в груди и замерзший изнутри, замерзший настолько, что казалось, он уже никогда не согреется, что бы ни случилось. Как назло, ему захотелось домой. Не на Гриммо, потому что это место перестало быть ему домом с тех пор, как он впервые увидел великолепие Хогвартса, его ночные огни над Черным озером. Но и Хогвартс не был ему домом, не совсем, и внезапно проскользнула безумная мысль, что именно поэтому он так ненавидит своих родителей, потому что они лишили его дома, что бы это ни значило. Через некоторое время боль в бедре вывела его из непроглядной черноты, окутавшей сознание, и парень, протянул руку, чтобы проверить кожу, зашипел, когда его пальцы коснулись следов собачьих укусов. Ему не привыкать — последний раз он сталкивался с такими отметинами в апреле, когда Ремус подошел слишком близко к- Нахуй его, злобно подумал Сириус и вернулся к вопросу о ранах, которые он не мог ни залечить, ни продезинфицировать, потому что мало того, что при использование магии его засечет проклятый След, так у него еще и палочки с собой не было, так что парень вообще не мог колдовать. Но, пробираясь по рваным складкам мантии, его пальцы в конце концов наткнулись на что-то гладкое и твердое, внезапно жгучий зуд обрел смысл, — резкое облегчение, охватившее его, было таким приятным, что он зарыдал еще сильнее, вытаскивая из кармана зеркальце двусторонней связи и крепко сжимая его в пальцах. — Джеймс? Сохатый, ты там? — шмыгнул носом подросток, безуспешно пытаясь подавить рыдания. — Джеймс, пожалуйста, ответь. Пожалуйста. — Сири?! Сири, я здесь, Сири! Где ты, приятель? Скажи мне, где ты, Бродяга, и я приду за тобой. — Джеймс, — Сириус всхлипнул еще раз, затем заставил себя сглотнуть и оторваться от земли, чтобы сесть, шипя от боли в ранах на бедре. — Джеймс, я сбежал из того дома, я не мог… не мог… — Я знаю, Бродяга, мы знаем. Просто скажи мне, где ты, пожалуйста. Намек на панику в этом прекрасном голосе и в знакомых карих глазах за круглыми стеклянными линзами парадоксальным образом успокоил истерзанные внутренности Сириуса, и он сделал несколько глубоких вдохов в попытке сосредоточиться. — Я не знаю, где я, я… Я бежал, бежал и не мог… Я не знаю. — Джеймс, пусть он покажет мне свое местоположение, — произнес приятный глубокий женский голос с американским акцентом, и Сириус схватился за голову, сердце заколотилось в груди. Кто-то еще в курсе, что с ним случилось, кто-то, кто не Джеймс и не его родители. Он не знал, как к этому относиться, не знал, что это значит, отправят ли его обратно, если- Но нет, Джеймс бы никогда с ним так не поступил, никогда. Джеймс единственный человек во всем мире, которому Сириус доверял. — Бродяга, можешь повернуть зеркало так, чтобы было видно, где ты находишься? Афинора аппарирует к тебе. — Как же След, Сохатый, что насч- Я не могу к ним вернуться, не могу… — Ты не вернешься, — ответил друг так твердо, что в голове прояснилось и сразу же стало легче дышать. Пока Джеймс на его стороне, он знал, что сможет сделать все, что угодно, преодолеть любые трудности — как уже случалось раньше. Джеймс всегда был на его стороне. — Нужна карта страны и около десяти минут, чтобы настроить заклинания, — сказала девушка. — Дождешься нас, Сириус? — Какой тогда план? — Я отмечу наше местоположение и сориентирую карту по магнитным полюсам. Затем аппарирую к нему и установлю второй набор рун, он покажет на карте, где именно мы находимся, так ты сможешь приехать за нами на лошадях. При таком раскладе, След не активируется на обратном пути, а когда Сириус окажется в доме волшебников, автоматически затухнет, так что это должно быть безопасно. — Окей. — Хорошо. Принеси мне карту, у твоего отца наверняка есть одна. — Раздался звук шаркающих шагов, а затем в зеркале появилась довольно привлекательная девушка. — Сириус, скажи, если ты ранен, чтобы я знала, какие из средств первой помощи взять с собой. Он ответил, и девушка начала расспрашивать его о том, насколько безопасно, по его мнению, место, где он находится, и о других вещах. И только когда Джеймс вернулся, Сириус понял, что она делала это специально, чтобы отвлечь его от постоянной нити страха и паники, а также установить что-то вроде взаимопонимания между ними, потому что им придется вместе ждать, пока к ним прилетит Джеймс, и, хотя его лошади были быстрыми, это все равно займет какое-то время. Поттер-Мэнор находился в Стаффордшире, и Сириус не знал, как долго он бежал, но вряд ли он успел уйти дальше чем на полдюжины или около того километров от Лондона. — Окей, Бродяга, я вернулся. Афина сейчас установит обереги и аппарирует к тебе, а я возьму карту и отправлюсь на юг. Мы доставим тебя домой в комфорте, хорошо? И она — отличная компания, я уверен, вы отлично поладите и быстро найдете общий язык. — Как скажешь, Сохатый. Девушке действительно потребовалось около пяти минут, чтобы закончить, и Джеймс все это время болтал о чем-то, во что Сириус не слишком вникал, потому что ему было достаточно просто слышать голос своего друга, тихонько бубнящий, и парень позволил этому голосу отвлечь его, успокоить истеричное желание сбежать как можно дальше. Когда они были готовы, Сириус, сглотнув комок в горле, развернул зеркало к довольно уродливому мертвому дереву неподалеку и держал его направленным туда, пока не услышал подтверждение с другой стороны. — Так, у меня достаточно подробностей, — пробормотала девушка. — Отойди на полмили или около того, этого должно хватить, чтобы След не засек меня при появлении, я дам тебе пару минут. Джеймс будет держать зеркало, так что мы все останемся на связи друг с другом. — Окей. — Еще немного, приятель, и весь этот ужасный день останется позади, и все изменится к лучшему, я уверен. В итоге Сириус держался достаточно далеко от мертвого дерева, настолько, что даже не услышал треска аппарации. Лишь когда отдаленный голос окликнул его по имени, он вернулся на прежнее место, где на поваленном бревне сидела та самая девушка с маленькой квадратной сумочкой на коленях и смотрела на него пристальными голубыми глазами. — Сириус, я полагаю, — поприветствовала она, как только он подошел достаточно близко, и да, она была очень даже сексуальна, одетая в летние мантии, отлично подчеркивающие фигуру. Парень настороженно посмотрел на нее. — Афинора Адельманн. У меня с собой аптечка. Она немагическая, но, скажу по своему опыту, сгодится в критической ситуации. Предпочтешь сам обработать свои раны или позволишь помочь? — Сам, — сказал он ей, дождавшись, пока она поставит сумочку на пол, после чего поднял ее, не сводя с девушки глаз. Сумочка застегивалась на одну из тех молний, которые магглы используют на одежде и чемоданах, и когда Сириус ее открыл, он почувствовал себя немного ошеломленным: парень понятия не имел, для чего нужны те или иные штуки. Афинора провела его через содержимое, держась в отдалении, и в ее голосе не было никаких жалости или неловкости. На самом деле, ей, казалось, даже нравилось подшучивать над ним, и Сириус понял, что, несмотря на случившееся, немного расслабляется. Он все еще ей не доверял, но она, похоже, знала, как себя вести, чтобы не расстраивать мальчика. После того как он промыл и заклеил самые серьезные раны на бедре, Афинора перехватила разговор, рассказывая о себе и о том, чем они с Джемсом занимались этим летом. Сириус слушал, и под конец даже задал пару вопросов, хотя не смог заставить себя как следует включится в беседу. Джеймс появился только через час, а может, и того больше — казалось, прошло лет сто. Но когда друг спрыгнул со своего Гранианца, передав поводья Афиноре, и направился к тому месту, где Сириус пытался аккуратно встать, не тревожа раны, беглец понял, что готов бы был ждать и несколько дней, лишь бы Джеймс оказался рядом и подставил плечо. Мальчик в очках подбежал первым, опустился на колени, осторожно возвращая Сириуса в сидячее положение, и начал осматривать на предмет травм. И стоило ему подойти достаточно близко, чтобы обнять, как туго скрученные страдание и липкая, склизкая чернота развеялись в голове Сириуса, и парень расслабился окончательно. — Что она с тобой сделала, Бродяга? — спросил Джеймс, широко распахнутыми глазами изучая его стриженую голову, пальцы правой руки без ногтей и глубокие царапины от Кровавого Пера на предплечье. По крайней мере, он не видел ни заживающих рубцов на спине, ни поврежденных ног. — Ничего, с чем не справилась бы капелька магии, — слабо пошутил он, потянувшись ко всей доступной привычной фальшивой браваде, потому что у него не хватало духу просто сказать: «испугался до смерти и обоссался, после того как моя собственная мать наслала на меня самое болезненное из проклятий». Смысла притворяться особо не было, он знал, что, должно быть, дерьмово выглядел, не говоря уже о том, что от него воняло мочой, кровью и чем похуже, но внешность — все, что у него осталось, и он не хотел, чтобы друг слишком сильно волновался. — А это? — тихо спросил Джеймс, добравшись до раны на бедре. — Нет, тут я сам, — очень тихо признался Сириус. — Забыл, что у меня с собой зеркало, и когда ты позвал — это же ты звал, да? — оно зачесалось. Джеймс понял сообщение. — Справишься с полетом? — Да, — твердо ответил парень, потому что собирался лететь, даже если бы им пришлось привязать его к лошадиной спине для устойчивости. — Похоже я полный профан в залечивании ран маггловским способом, но твоя пташка сказала, что пока сгодится, и я полагаю, у нее в этом опыта побольше нашего. Ты, кстати, в курсе, что магглов в Штатах называют «не-магами»? Я вот не знал. Весело фыркнув, Джеймс встал, затем наклонился, чтобы помочь Сириусу. — Давай, поднимайся, мама с батей очень волнуются, хотя я и пытался их убедить, что это хороший план. — Это отличный план. Афина, ну разве это не отличный план? Со своего места у лошадей Афинора ухмыльнулась. — Я посоветовала ему принять обезболивающее. Полагаю, обычно он не так разговорчив? — О, он та еще болтушка, просто… И да, раз уж она об этом упомянула, Сириус действительно чувствовал себя немного не в своей тарелке, хотя и считал, что это связано с прекрасным, неразбавленным облегчением, а не какими-то маггловскими таблетками. К тому же, его разум всё ещё был слишком неспокоен и мрачен, и он понимал, что фасад его бравады шаткий, так в чем проблема, если он немного преувеличивает? Было так приятно хоть на мгновение притвориться, что ничего необычного не произошло, что он не отвернулся от своей прежней жизни. — Афина — настоящий эксперт, ты знал, Сохатый? Как ты мог прятать ее от меня? Если бы знал, кто у вас гостит, приехал бы гораздо раньше. Девушка коротко и весело рассмеялась. — Уверена, мы найдем способ узнать друг друга получше, Сириус. Не так ли, Джеймс? Они обменялись взглядами, от которых вышеупомянутый парень сильно покраснел, и Сириус моргнул в удивлении, потому что он не мог припомнить, чтобы девушки когда-либо заставляли краснеть его лучшего друга, даже та когтевранка, сорвавшая его цветочек. Даже Эванс, если подумать. Парень взобрался на Гранианца, а Джеймс уселся прямо за ним, потому что Сириус никак не мог проехать на Этонане весь обратный путь в одиночку, и он, черт возьми, не будет чувствовать себя в полной безопасности с Афинорой за спиной, даже если он решил, что она ему нравится. Но крепкая спортивная фигура Джеймса служила защитной стеной, а его руки, держащие поводья, скорее приземляли, чем сковывали, и Сириус решил, что он слишком измотан, чтобы беспокоиться о чем-то еще, кроме сохранения равновесия и аккуратного обращения с травмами. — Насколько сильно ты пострадал на самом деле, Бродяга? — тихо спросил Джеймс, пока они ждали Афинору, поправляющую ремни своего седла, — спросил с такой заботой, что Сириус прикусил губу, чтобы не развалится окончательно. Сделав несколько глубоких вдохов, парень попытался силой вернуть себе подобие презентабельности, потому что, если уж на то пошло, теперь он в безопасности, и что бы ни случилось завтра, он не проведет ночь в одиночестве, потерянный в какой-то ебаной глуши. — Я справлюсь, Сохатый, разве когда-то было иначе? — Твой отец пришел к нам домой, — тихо сказал ему Джеймс. — Настаивал, что ты должен быть у нас, требовал, чтобы мы тебя отдали. Батя отправил его восвояси, а потом бросил все силы на твои поиски. Просто чтобы ты знал — и мама, и батя хотят, чтобы ты остался с нами. Сириус с трудом сглотнул, в горле завязался удушающий комок, и впервые с тех пор, как началась вся эта неразбериха, его глаза наполнились слезами. — Тебе удалось захватить с собой что-нибудь, кроме зеркала? Благодарный за то, что Джеймс знал его достаточно хорошо, чтобы оставить без внимание молчание, Сириус кивнул. — Орион забрал мою палочку, но Реджи уронил свою в суматохе, поэтому я ее одолжил, чтобы собрать как можно больше вещей, уменьшить их и распихать по карманам. Но денег у меня нет. — Забудь ты о деньгах, Бродяга! У тебя нет палочки, мать твою! — Видимо, придется купить новую, — легкомысленно ответил Сириус, и сердце бешено забилось в его груди. — Ты получишь все необходимое, Сириус, — твердо припечатал Джеймс, как раз когда Афинора наконец сказала: «Готово, можем ехать», — и сразу же пришпорила коня. Друг последовал за ней. Поездка была неудобной, долгой и, несмотря на летнюю жару, холодной, но она прошла быстрее, чем Сириус ожидал. Может, он даже немного задремал, наверняка из-за чертовых маггловских таблеток. Впрочем, они сработали, потому что тело болело, но не так сильно, как до их приема, так что полет, к счастью, прошел без происшествий. Когда они приземлились во дворе, ему помогли спуститься с лошади и провели прямо в гостиную. И когда Юфимия Поттер крепко его обняла и положила его голову себе на плечо, Сириус разрыдался. Потому что в объятиях той, что стала ему лучшей матерью, чем женщина, которая его родила, он наконец почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы отпустить себя по-настоящему. Так, как ему было нужно.

__________________________________________________

Летом ночь всегда наступала позже. Питер лениво отметил это, бродя по темным переулкам захудалой части Лондона. Он никогда не чувствовал себя здесь комфортно, но парень знал эти улицы, поэтому не слишком беспокоился. Мать впервые отвезла его сюда, когда ему было десять, еще до поступления в Хогвартс, — денег на няню не хватило, а Энид в тот вечер не смогла взять его к себе. Тогда мать еще скрывала свою растущую зависимость, по крайней мере от невестки. Питер не помнил, пыталась ли она когда-нибудь прятаться от него. Даже если и пыталась, он был слишком мал, чтобы запомнить. Энид и Питер заставили Лаурис пообещать, что она будет держаться подальше от подобных мест и ходить к Джареду только за пополнением запасов. Но Питер ни одной из женщин подобного обещания не давал, и еще в прошлом году провел большую часть лета, слоняясь по этим районам города, испытывая одновременно странное влечение и искреннее отвращение к тому, как люди существуют в подобных местах — в наркопритонах и заброшках. Люди, забытые и отвергнутые обществом, люди вроде Энид и Лаурис, неспособные выкарабкаться самостоятельно, которым некуда было идти. Смешанные чувства покалывали его кожу странно знакомым и в то же время не знакомым образом. Питер иногда чувствовал что-то похожее и в школе, когда Джеймс и Сириус разыгрывали ничего не подозревающее население Хогвартса или преследовали Снейпа и других потенциальных Пожирателей смерти. Подобное будоражило мальчика, заставляло нервничать, и он до сих пор не мог понять, нравится ему это или нет. Он провел несколько дней зарывшись в книги о человеческой трансфигурации, ища любые упоминания об анимагии в сочетании со Следом, но так и не смог найти то, что искал. В конце концов он обратился за помощью к Ремусу, и ответ друга, дружеский и тёплый, хотя и несколько скованный и неестественный, дал ему надежду, что то, что произошло в июне между ними четырьмя, не означает, что Питер потерял дружбу мальчика, который относился к нему лучше всех за пределами семьи. Ремус писал, что из его первоначального исследования Анимагии он сделал вывод, что эта ветвь магии является внутренним магическим процессом, наравне с Окклюменцией, искусством разума, сфокусированным на создании ментальной защиты от воздействий извне. По мнению друга, это означало, что магия не выплескивается наружу, а скорее расходуется внутри организма. Поскольку След регистрировал магические разряды в определенном радиусе от носителя (именно поэтому Лаурис не могла творить магию в их квартире, пока Питер был рядом), Ремус предположил, что След не засечет самостоятельное превращение человека в животное, хотя, он конечно, не мог быть уверен на все сто. Но Косая аллея находилась слишком далеко от тех районов Лондона, где Питер хотел прошмыгнуть в образе Хвоста, а денег после лечения Энид, оставалось все меньше. Парень в итоге решил, что, принимая во внимание мнение Ремуса, все же стоит рискнуть, ведь Ремус обычно разбирался в таких вещах лучше, чем кто-либо другой из его знакомых, поэтому он попробовал трансформироваться там, где его магия ничем не перекрывалась. Только на следующий день Питер смог вздохнуть с облегчением. Ремус, как он и надеялся, оказался прав — След не смог засечь его превращение, что значительно упрощало план. Несколько невыносимо жарких дней лета он провел, заново знакомясь с грязными, кишащими наркотиками районами Лондона, изучая их запахи, вкусы и вид чувствами грызуна, искал углубления в стенах, решетки, через которые можно было пролезть, норы, закоулки и щели, способные вместить его маленькое крысиное тело. Так многое предстояло открыть, столько всего исследовать и попробовать, перед ним открывался целый мир, который можно было обернуть себе на пользу. И пухлый мальчик знал, как воспользоваться этим по полной программе — именно поэтому он сейчас в облике Хвоста пробирался в полуразрушенное здание, где в одной из заброшенных квартир можно было по неоправданно высоким ценам приобрести то, что, как удалось выяснить Питеру, считалось довольно приличным героином. Будучи крысой, ему никогда не составляло труда поддерживать свои высшие психические функции. Он знал, что некоторым, Сириусу например, это не всегда давалось легко, и Питер не раз видел, как тот растворялся в собачьих инстинктах, прежде чем кто-то или что-то привлекало его обратно. Конечно, был еще страх, постоянный страх перед большими угрозами, но Питер всю жизнь провел страшась самых разных вещей, а для того, кто проводил одну из ночей месяца в компании одичавшего оборотня, контролировать свой страх было крайне важно. Поэтому, несмотря на звуки и запахи наркопритона, в который он пробрался, несмотря на опасность задуманного, Питер легко сдерживал непреодолимое желание выбраться из этого места на свежий воздух, в вечернюю прохладу лондонского смога. Мальчик полз сквозь стены и под половицами, мимо обезумевших наркоманов и бдительных преступников этого скрытого маггловского Лондона, пока не добрался до комнат, где продавались наркотики, комнат с тайниками и маленькими пакетиками, наполненными сильнодействующим белым порошком. Затем он забрался под пахнущий грязью диван и стал напряженно наблюдать за происходящим. Питер знал, что ему предстоит и как сложно все это провернуть. Он делал это не в первый раз — даже не во второй и не в третий, и к настоящему времени отлично понимал, какие риски существуют и как их минимизировать. Если наркотики были в пакетиках, как сейчас, а не в кейсах, то риск возрастал, потому что он не мог просто подцепить их зубами — крысиные зубы достаточно острые, чтобы легко продырявить тонкую обертку. А это значит, ему придется частично трансформировать себя — процесс, который он всегда находил гораздо более трудным, чем полное превращение. Постараться не оказаться прижатым к стенке в облике крысы также важное условие, поскольку он еще не умел аппарировать. Но с другой стороны, он имел дело с магглами, и пока те не замечали чего-то, что их ограниченный ум был не в состоянии объяснить (например, крысу с человеческой рукой), они бы вряд подумали, что их наркотики спер грызун. Возможность представилась раньше, чем Питер надеялся: как только покупатели ушли, оба наркоторговца отошли от своего тайника, один направился в узкую маленькую кухню, а другой упал прямо на него, пружины дивана зловеще заскрипели. Презрительно раздув ноздри, Питер взглянул на дверной проем кухни и, решив, что раз мужчина готовит себе кофе, то будет занят несколько минут, как можно тише прокрался к маленькой сумке в углу. Затем, сосредоточившись изо всех сил, пустил магию в лапу, удлиняя пальцы и втягивая шерсть, укорачивая ногти и превращая подушечки ладоней в гладкую кожу. Самым сложным было сделать руку больше, поскольку это означало смещение баланса, чтобы выдержать дополнительный вес. Он всегда был ужасен в этих разделах обучения Анимагии, но руководство и терпеливые наставления Ремуса помогли ему справиться, и теперь оставалось просто работать в обратном направлении, с чем он довольно быстро разобрался. У него всегда была отличная память на вещи, которым он видел цену, и да, в обычных методах обучения, зубрежке и повторении, он может и не спец, но сталкиваясь с чем-то, что можно было использовать в своих целях… ну, Питер умел видеть выгоду в определенных навыках, и мог преисполняться решимостью, чтобы ими овладеть, если они были полезны. А всё это очень полезно. В конце концов, было достаточно просто схватить сумку с героином и отвести руку назад, чтобы та переместилась вместе с ней. Выскользнуть из комнаты тоже не составило труда, учитывая, каким запущенным было здание. Ему пришлось немного повозиться (разорвать сумку было немного сложно), но как только он нашел пустую комнату, Питер ненадолго трансформировался обратно в человека, чтобы надежно спрятать героин в карман, а затем снова превратился в крысу и выскользнул на улицу. Шагая обратно к автобусной остановке, Питер улыбался про себя с большим удовлетворением. Действительно ли он такой глупый и некомпетентный, каким его всегда считали Джеймс и Сириус? Проследить, чтобы тёте хватило денег на все необходимые процедуры и лечение, достать матери требуемые наркотики и вернуть её из загула к уровню зависимости, с которым она могла справиться и нормально функционировать, не заплатив при этом ни пенса в карман преступников, которые промышляли на зависимости — о, с этим он смог разобраться. Питер не сомневался, что его друзья посмотрят на него другими глазами, если узнают с чем ему приходится справляться летом, начнут думать о нем лучше, и одна эта мысль (потому что он никогда не расскажет им о своей домашней жизни, никогда), придавала ему сил. Приятно думать, что хотя бы в чем-то они ошибались на его счет — в тех вещах, которые он мог обернуть в свою пользу, Питер мог разобраться.

__________________________________________________

Ремус встретился с Лили в «Дырявом котле», куда девушка зашла, держа отца за руку (необходимое условие, чтобы пройти сквозь анти-маггловские обереги, ему пришлось сделать то же самое со своей мамой, чтобы перенести их сюда из Уэльса Камином). Профессор Эванс похудел с тех пор, как они виделись последний раз, выглядел уставшим и изможденным, но было в нем и чистое удовольствие, свидетелем которого парень стал, когда они с дочерью подвозили его к себе, легкость их отношений, заметная лишь тогда, когда ни Петунии, ни миссис Эванс не было рядом. Ремус обрадовался этим изменениям и почувствовал, как расслабляется, хотя его сердце пропустило удар, а желудок затрепетал от легкой нервозности, когда зеленые глаза Лили встретились с ним, и она улыбнулась. — Мы ведь не опоздали, правда? — спросила подруга, обняв его с легким восторгом. — Нет, мы сами прибыли Камином всего пару минут назад, — подтвердил Ремус. — Лили, мистер Эванс, это моя мама. Ма, это Лили и ее отец. — Стивен, приятно познакомиться. — Хоуп, мне тоже. Слышала много хорошего о вашей дочери, Стивен. Она действительно нечто. Лили мило покраснела и обняла Хоуп. — Я так рада познакомиться с вами лично, миссис Люпин. — И я, дорогая. Итак, — объявила она, радостно хлопая в ладоши, — у нас есть план действий, или мы бесцельно ходим-бродим? В целом, это была увлекательная прогулка. Стивен и Хоуп быстро сдружились, оба были в восторге от магического мира. У Хоуп, конечно, за плечами гораздо больше опыта, ведь она уже почти два десятка лет как замужем за волшебником, но она никогда не теряла своего благоговения перед магией, и было совершенно очевидно, что они, подпитанные энтузиазмом друг друга, вели себя как пара магглорожденных во время их первой поездки на Косую Аллею, а не как взрослые люди на четвертом и пятом десятке лет жизни. Ремус и Лили периодически вставляли комментарии и объяснения, чаще всего вдаваясь в ненужные подробности только потому, что им так хотелось, наслаждаясь довольно забавной сменой ролей. — Макгонагалл ответила на твое письмо? — спросил Ремус у Лили, как только они вошли в книжный магазин и начали собирать учебники из списка для занятий Ж.А.Б.А., которые они оба планировали посещать. — Написала, что ей еще нужно обсудить это с Дамблдором, но сама она готова сделать исключение, — ответила Лили с широкой ухмылкой на лице, от которой его рот дернулся в ответ. — Я получу свою дозу знаний в любом случае, потому что, даже если не пройду, ты станешь моим преподом на следующие два года. — Ни мгновения не сомневался. Мои Трансфигурация и Защита в обмен на твои Чары и Зелья? — Конечно, добрый сэр. — Приятно иметь с вами дело, миледи. Они вместе похихикали над этой глупостью, пока собирали книги, которые им понадобятся, и отправились на поиски своих родителей, которые нашлись в отделе художественной литературы «Флориш и Блоттс». — О, книги Норвилла Флосслекса! Я совсем забыла, что обещала их прочитать этим летом. — Какие книги, родная? — Жермен Ласситер? Он великолепен, — согласилась мать Ремуса, быстро переместившись к нужной полке и вытащив четыре опубликованных романа, чтобы передать их Эвансам. — Криминальные истории, хорошо проработанный нуар, в общем, типичный крутой детектив. Первый роман рассчитан скорее на молодежь, но это история взросления, так что ожидаемо. — Они необычны тем, что главные герои — представители разных факультетов, и ни один из них не изображен негативно, что довольно часто случается — выпускники Гриффиндора обычно изображают слизеринцев плохими парнями, а выпускники Слизерина видят всех остальных некомпетентными идиотами. Лили сложила эти четыре книги поверх всех остальных, которые она уже несла в руках, несколько драматично заявляя: «Папа, я куплю всю серию, чтобы ты смог их прочитать, а я просто возьму их в библиотеке Хогвартса». — Как скажешь, цветочек. Отец и дочь обменялись какими-то тайными взглядами, и Ремус решил, что это их внутренняя шутка. — Прекрасное прозвище, — прокомментировала Хоуп, когда они несли покупки к кассе, чтобы расплатиться. — Лилс — для всех моих друзей, — объяснила девушка, — кроме Клотильды, она зовет меня Лис, как fleur-de-lis — она наполовину француженка. Цветочек — мое прозвище в семье с самого детства, и, если у сестры хорошее настроение, она называет меня Лилиан. Когда нет, обзывает Лилипуткой, потому что знает, как сильно я ненавижу эту книгу. В детстве у меня от нее были кошмары. — Что за книга? — спросил Ремус, не знакомый с этим термином. — «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта, — пояснила мама. — Сатира XVIII века на приключенческие романы. Возможно, немного слишком фантастичная. — Сказала женщина в торговом центре Волшебной Британии, — заметил Стивен с ноткой игривости в голосе, от чего Хоуп слегка хихикнула. — Она ужасна, — решительно заявила Лили. — Лилипутия — первая страна, куда он попадает, и лилипуты — маленькие, отвратительные человечки, пытаются выколоть ему глаза, прикрываясь своим законом. Я прочитала эту книгу вскоре после того, как познакомилась с Северусом и узнала о магии, и мне потом постоянно снилось, что они ходят вокруг меня и делают со мной всякую гадость. Боялась, что они действительно существуют в магическом мире. — Так вот откуда прозвище, — пробормотал Ремус, испытывая жалость к подруге и находя в этом еще одну причину для неприязни к ее старшей сестре — Петуния на самом деле не сделала почти ничего, что оставило бы положительное впечатление. — Для такого короткого имени у тебя, конечно, много прозвищ, — заметила Хоуп, переводя тему в более позитивное русло. — Боюсь, что ни мое, ни Ремуса не очень хорошо поддаются альтернативным формам. Ремми — пожалуй, единственный вариант, которым мы когда-либо пользовались, верно, дорогой? Ремус покраснел от смущения, но все же кивнул. — Еще Лунатик, — напомнила ему Лили. — Я слышала, как они называли тебя Лунатик. Наверняка идея Сириуса, да? Вечно он придумывает гадости — Лунатик, Хвост, Сопливус. Ну, если только ты не Джеймс, хотя я не уверена, что означает Сохатый. — Лунатик? — спросила Хоуп голосом, заставившим его съежиться. Он еще не успел поделиться с мамой этим маленьким сокровищем, потому что знал, прозвище приведет ее в ярость, хотя сам Ремус практически не сопротивлялся, когда Сириус объявил, что это его официальное имя Мародера. Правда, по сравнению с бедным Питером, он еще легко отделался, подумал парень. — Ох уж эти мальчишки! Чем больше я узнаю, тем больше радуюсь, что ты теперь дружишь с Лили, а не с ними. — Ма! — Ты же знаешь, что я права. К счастью, вместо того чтобы расспрашивать дальше, отец Лили сосредоточился на чем-то другом из сказанного. — Правильно ли я понимаю, что «Сопливус» относится к бедному Северусу? А «Хвост» это про кого? — Про четвертого из их группы, Питера. При всех его недостатках он этого не заслуживает. — Питер многого из того, что получает от них, не заслуживает, — согласился с ней Ремус, хотя от сказанного у него заныло в животе. Одна из тех истин, что никогда не признавались в их группе, наряду с реальной опасностью, которой он был в полнолуние, тем, как Сириус проецировал семейные проблемы на всех слизеринцев, и раздутым чувством собственного достоинства Джеймса, которое он получил от своих чересчур заботливых родителей. — Так это этих мальчишек ты заставила плеваться слизняками и летучими мышами? Лили захихикала, Ремус фыркнул, и вот так они оба одновременно подтвердили предположение Стивена. Хоуп похлопала Лили по плечу и сказала: «Молодец, дорогая. И хоть я и не одобряю никакого насилия, но, учитывая, как ужасно воспитали этих мальчиков, думаю, им не помешает, чтобы кто-то поставил их наконец на место», — от чего Лили покраснела и тепло улыбнулась его маме, а у Ремуса в груди потеплело и затрепетало. И да, окей, его мама права, признал он про себя — возможно, Лили ему правда немного нравилась. Уж явно больше, чем любая из девушек, с которыми Сириус пытался его свести. Однако он до сих пор не знал, что с этим делать. Закончив с обязательными покупками, они еще немного поболтали в том же духе, после чего Ремус проводил маму домой через Камин с вещами, а Лили попрощалась с отцом, который отнес ее покупки к машине. Подростки встретились снова в «Дырявом котле» пять минут спустя, нашли столик у окна, но немного в стороне, где они удобно устроились и пообедали. Говорили в основном о прошедшем месяце, теперь, когда их импровизированные сопровождающие больше не присутствовали. Ремусу было приятно слышать, что Лили в основном примирилась с событиями лета, и он с удивлением отметил в ее рассуждениях зрелость, которой в апреле, когда они только начали общаться, еще не было. Это гармонично сочеталось с его собственным ощущением роста и взросления, особенно на контрасте с тем, каким жалким он себя чувствовал всего пару месяцев назад — отдаление от Джеймса, Сириуса и Питера позволило ему лучше взглянуть на себя, а знакомство с Лили и Снейпом показало, насколько узкими были его первоначальные взгляды на мир. Урок, который, как он знал, он пронесет через года, и парень не мог не задаться вопросом, насколько заметны будут эти изменения, когда через десять дней наконец столкнется с другими шестикурсниками Гриффиндора. Ни у кого из них не было особого желания задерживаться на Косой аллее, но жара, которая уже несколько месяцев не отпускала страну, все еще не спала. Ремус не слишком от нее страдал, учитывая, что его дом был магическим, а значит ему в любое время были доступны охлаждающие чары длительного действия (а из двух недель в гостях у Лили одну они провели рядом с большим водоемом, в который можно было занырнуть каждые полчаса или около того), но от прогулки по заасфальтированному Лондону в оживленную субботу он был не в восторге. Ребята пошли на компромисс, согласившись пройтись по многочисленным книжным магазинам на Чаринг-Кросс-роуд, поскольку это было прямо за углом «Дырявого котла». Ремус даже купил уцененную копию «Путешествий Гулливера», и взгляд, которым его одарила девушка, оставил у него странное чувство — хотелось одновременно и глупо смеяться, и виновато съежиться в углу. Тем не менее они вернулись в волшебный квартал раньше, чем планировали, и послеполуденное солнце нещадно било им в головы. Мороженого, судя по всему, снова было в достатке, и на этот раз они заняли небольшой столик под навесом и немного понаблюдали за людьми, периодически махая знакомым лицам и обсуждая особенно возмутительные решения в нарядах. Учитывая, что это был предпоследний уик-энд перед началом занятий, на улице хватало людей в обычной маггловской одежде, что придавало Аллее довольно красочный колорит. — Думаю, мне бы понравилось здесь работать, — задумчиво заметила Лили, высунув розовый язычок, чтобы проследить путь маленькой белой струйки мороженого по рожку, и Ремус вдруг почувствовал, как его желудок сжимается, а тепло устремляется в пах. — Постоянно знакомишься с новыми людьми, оживленный задний план. — Для меня чересчур людно, — с улыбкой ответил он, не сводя глаз с толпы и не поддаваясь искушению понаблюдать за тем, как Лили ест мороженое. — Как так получилось, что в это время месяца нет места, куда бы ты мог пойти? — Типа больницы? — Нет, скорее… вольеры. О, не делай такое лицо, ты же знаешь, что я не это имела в виду, — улыбнувшись закатила глаза подруга, что смягчило ее первоначальный комментарий. — Я имею в виду, сколько вас во всей Великобритании, тысяча? Две тысячи? Это не мало. Что они делают в полнолуние, беспорядочно бродят по лесу и надеются, что не наткнутся на отдыхающих? Ремус тяжело выдохнул, удивляясь, как она умудрилась найти тему, которая наверняка испортит настроение. — Они обычно бегают стаями. Очень многие встали на сторону Сама-Знаешь-Кого, — тихо сказал он подруге, облокотившись на стол, чтобы его не подслушали, и уловил запах ее любимых духов, когда она наклонилась в ответ. Цветочные, мягкие и освежающие в жару. — Они не примут помощи от Министерства, даже если бы оно было готово помочь. Сириус любит сваливать вину за то, как Министерство с нами обращается, на сторонников Сама-Знаешь-Кого, но в основном все наоборот. — И что, они скорее рискнут обратить еще больше людей, чем облегчат жизнь всем? — Лили была совершенно возмущена. — Что такое парочка маггловских трупов, навсегда стертых Обливиэйтом? — с горечью заметил Ремус. — А волшебники знают, что в это время месяца стоит держаться подальше от безлюдных мест. Шлепнувшийся на пол шарик полурастаявшего мороженого заставил их обоих вздрогнуть, и Ремус ошарашено уставился на искореженный рожок в сжатом кулаке подруги. Она выглядела страшно разъяренной и даже не обратила внимания на то, что часть рожка попала ей на рубашку. Поморщившись, Ремус отставил чашку, достал из держателя пару салфеток, громко отодвинул свой металлический стул, обошел стол, чтобы взять ее сжатый кулак в свои ладони, разжал его и стал вытирать липкие пальцы. Лили не противилась, её зелёные глаза пылали. — Парочка маггловских трупов, — тихо и низко прошипела девушка. Но она позволила Ремус присесть рядом с ней, чтобы вытереть чистой салфеткой пятна на её рубашке. Мальчик чувствовал, как горят его шея и уши от того, насколько близко к её груди находились некоторые из них, настолько, что он разглядел кружева ее бюстгальтера. — Я знаю, что ты чувствуешь, — тихо сказал он Лили, сжимая ее пальцы, заставляя переключить внимание на него, а также скрывая, как его руки слегка дрожат от адреналина, возбуждения и ужаса, которые эта тема всегда поднимала в нем. — Боже, как… как люди могут быть такими чертовски равнодушными, Ремус? — спросила она, задыхаясь от гнева. — Как будто никто, кроме них, не заслуживает человеческого отношения. Магглы, оборотни, вампиры, сквибы, душевнобольные — как будто магия — какая-то печать, доказывающая, что только они имеют право на существование. Но им и этого мало, они сужают круг до тех, кто может похвастаться ее наличием на протяжении многих поколений и тех, кто в их узком сознании является «цельным». Боже, я ненавижу магический мир, правда. — Нет, не его, — с сочувствием поправил ее друг, — ты ненавидишь несправедливость, и в маггловском мире ее столько же, сколько и здесь, ты сама это говорила. Присуща всем людям, не только волшебникам. — Я знаю, — прошептала она, и пальцы, сжимавшие его руку, медленно разжались. — Не то чтобы я сама не возводила магию на пьедестал. Но я так делала по глупости, а не потому, что искренне верила в идеи превосходства. — И, думаю, многие другие ведьмы и волшебники похожи в этом на тебя. Легко отворачиваться, когда тебя это не касается. Вот если б ты не дружила со мной, волновала бы тебя несправедливость в сторону оборотней? Не будь ты магглорожденной, возмущали бы тебя маггловские смерти? И, как ты знаешь, многие боятся Сама-Знаешь-Кого и той власти, которой чистокровные обладают в Министерстве. — Тогда мы заставим их заботиться, заставим понять, что трусливо отворачиваться — не выход, — горячо заявила Лили, глядя в глаза Ремусу с пугающим, останавливающим сердце и перехватывающим дыхание намерением. В таком положении она возвышалась над ним, нависала, и мальчику-оборотню казалось удивительно головокружительным, что ему приходится вытягивать шею, чтобы встретиться с ней взглядом. — Весь чертов мир тридцать лет назад смог это сделать. Мы тоже сможем, сейчас. — Да, — выдохнул Ремус, едва осознавая, с чем именно соглашается, но не находя в себе ни капли сомнений. Он прочистил горло и кивнул, пытаясь прогнать туман из головы. — Да, конечно. — Хорошо, — отчеканила подруга со свирепым выражением на лице. И это был тот самый момент, Ремус чувствовал в своей крови, всем своим волчьим нутром, — тот самый момент, когда у него появилась возможность сделать шаг, поднять руку, коснуться ее щеки, притянуть девушку к себе и поцеловать со всем огнем и адреналином, который горел в том небольшом пространстве, что осталось между ними. Ему казалось, время едва ли двигалось, когда увидел, как его рука поднимается к ее лицу. Момент все тянулся и тянулся, дольше, чем любой другой, который он мог бы вспомнить в своей жизни, тянулся достаточно долго, чтобы парень смог осознать, что собирался сделать. Он позволил моменту пройти. В конце концов, это оказалось на удивление легко: отвести руку от ее лица к стыку шеи и плеча, положить и ободряюще сжать — обещание, гораздо сильнее, чем все, что он когда-либо давал в своей жизни. Ремус позволил моменту пройти, и почувствовал почти шокирующее спокойствие, даже облегчение, несмотря на воздух, наполненный потенциалом и напряжением, на низкое урчание волка, протестующего против его решения сквозь сон новой луны. И самое главное — он не жалел, ни в тогда, когда сделал это, ни в последующие секунды, когда Лили сжала его пальцы в знак признательности и кивнула, совершенно не обращая внимания на все, что творилось в голове у ее друга. Ремус поднялся на ноги, колени и мышцы ног гудели после неудобной позы, пока Лили смотрела на беспорядок на столе с гримасой, от которой мальчик невольно улыбнулся — восхитительное зрелище. Ремус предположил, что именно так ощущается любовь, направленная на кого-то кроме семьи, и он принял это, потому что подруга всего за несколько коротких месяцев стала для него вторым после матери человеком по значимости, и ему не требовалось большего от их отношений. Влюбленность угаснет, в этом он не сомневался. Но любовь, которую парень к ней испытывал, не была романтической, по крайней мере, пока, и теперь, когда он отказался от этой идеи, он был уверен, ею и не станет. У них был момент, который Ремус сознательно оставил нереализованным, и что-то подсказывало ему, других в будущем уже не будет. Но ничего страшного. Он не думал, что Лили когда-либо рассматривала его в таком свете, а значит, вероятность всё испортить и посеять неловкость была слишком высока. Джеймс, Сириус и Питер называли себя его лучшими друзьями на протяжении многих лет, но только знакомство с Лили показало ему, каково по-настоящему иметь такого друга, и он хотел сохранить это чувство на ближайшие годы и месяцы. Ремус хотел, чтобы Лили оставалась его лучшим другом, и он не настолько идиот, чтобы верить, будто девушка и лучший друг могут быть одним и тем же. Из этих двух вещей он выбирал безопасный вариант, но для мальчика, которого предали те, кому он доверял свою спину, безопасный вариант казался правильным. И было приятно осознавать, что он сделал это только ради себя и нее — Джеймс давно предостерегал его от романтических отношений с Лили, но Ремус плевать хотел на мнение этого избалованного гормонально озабоченного подростка. Снейп тут тоже был ни причём, поскольку Ремус ничем ему не обязан, у того и так было много возможностей. Но для Лили сейчас не самое лучшее время, и даже если это был его единственный шанс, парень не хотел нагружать ее еще больше, учитывая разваливающуюся семью и всё то, что они со Снейпом запланировали на следующий год. Решение правильное, он это чувствовал. Размышлять, пожалеет ли он об этом в будущем, не хотелось, но прямо сейчас он не жалел, и этого было вполне достаточно. Вскоре после они разошлись. От прощального взгляда подруги Ремус почувствовал, как машинально распрямляется, вытягивается во весь рост, словно он пообещал ей весь мир, а не просто помощь в борьбе, в которой, по ее мнению, она нуждалась. Ближайшее будущее выглядело ярким, позитивным и полным обещаний, впервые на его памяти. Даже мысль, что всего через десять дней ему придется встретиться со своими бывшими друзьями, не могла сбить его настрой, ведь она означала, что он увидит Лили снова.