BERMUDA TRIANGLE

                    

† 🔮 †

      

[Two Feet — go fuck yourself]

             Сонхун с трудом разлепляет глаза, чувствуя себя неуютно в своей кровати. Он спихивает одеяло к животу, кажется, оно слишком тяжёлое, или он слишком слаб после сна. Но это не помогает. Что-то давит на его бедро и тазовые кости, даже рёбра. Сонхун хмурится, протирая сухими ладонями уже с утра уставшее лицо, и нехотя опускает взгляд вниз. Уже не дёргается, как в первые разы, но чувствует, как злость свинцом собирается в грудной клетке.       — Какого чёрта ты здесь делаешь? — раздражённо вздыхает он, глядя в голубой глаз огромной белой змеи, сворачивающейся неподъёмным клубком внизу его живота. — Слезь с меня. Он с радостью бы скинул его в сторону прямо так, в змеином облике, но Чонсон имел дурную привычку — кусаться в такие моменты, а у Сонхуна не было под рукой заготовленного противоядия, чтобы разбираться сейчас с этими проблемами. И почему этот безмозглый анимаг не мог научиться превращаться в неядовитую змею? Сонхун закатывает глаза, переводя взгляд на узкое искусственное окно, за решёткой которого занимался безжизненный серый рассвет. Ещё едва ли даже утро, он мог спать, как минимум, пару часов после выматывающей дежурной ночи. Но Чонсон решил иначе, пробравшись к нему. Тяжесть стекает на бёдра, оказываясь теперь на них обнажённым юношей.       — Мы не были наедине больше месяца, — недовольно тянет Чонсон, склоняясь ближе и касаясь прохладным носом челюсти Сонхуна. — С тех пор, как родители увезли меня следить за Сохи в Америку, ты даже не написал ни строчки, — его ладони упираются в бледную, грудь, скрытую изумрудным шёлком. — Где моя благодарность за заботу о твоей сестре? Сонхун отворачивается и, схватившись за худые бёдра, наконец спихивает грубо Чонсона на постель рядом. Слышит злобное шипение, но даже не смотрит на друга, упираясь всё ещё сонным взглядом в потолок из тёмного дерева.       — Поищи у неё в постели, — бесцветно отвечает он. — Я бы сказал тебе спасибо, потеряй ты Сохи там.       — Ты прекрасно знаешь, что её постель меня не заботит, — не собирается сдаваться Чонсон. Его пальцы пробегаются по животу Сонхуна вниз, очерчивая тазовые кости, слегка выглядывающие за приспустившимся поясом пижамным штанов. Он шипит вновь, на этот раз от боли, потому что запястье его оказывается в стальной хватке.       — В стенах Хогвартса тебя не должна заботить ничья постель, кроме собственной, — сквозь зубы цедит Сонхун. — Моя тем более.       — Если ты боишься слухов, то все спят, — раздражённо бросает Чонсон, вырывая свою руку и потирая покрасневшую кожу.       — Глупо бояться того, что уже давно пропитало эти стены. Каждая собака только и треплется, что о тебе, как о моей тени. Тебе самому-то каково?       — Назови имена, — сверкает голубыми глазами Чонсон.       — Чтобы ты снова пошёл тыкать им в лица своей палочкой, а я получал наказания за твоё безрассудство? Уволь, — цыкает языком Сонхун, усаживаясь на постели и ероша тёмные кудри.       — Мы можем просто отравить их еду, как обычно. Для этого не нужно делать лишних пасов палочкой.       — Если так хочется — обратись с этим к Сохи. Она с радостью поможет. А я с радостью предоставлю Сокджину свои воспоминания, чтобы меня больше не вплетали в ваши низкосортные интрижки.       — Раннее утро, Сонхун! Какого чёрта ты уже такой бешеный?       — Может потому, что раннее утро? — Сонхун отправляет в сторону друга озлобленный взгляд. — У меня была тяжёлая ночь и ты ничерта не дал мне выспаться.       — Ну, так я и пришёл за тем, чтобы расслабить тебя, — но Чонсон бессмертный, не иначе, или до ужаса правда глупый. Потому, что он снова предпринимает попытку приластиться к Сонхуну, подбираясь по постели ближе и почти успевая выдохнуть в бледную шею, прежде чем длинные пальцы хватают его за платиновые прядки, оттаскивая назад.       — Я не нуждаюсь сейчас в твоём расслаблении, Сон-а, — рычит Сонхун в его лицо, едва не сталкивая их носами и лишь сильнее сжимая волосы на затылке. — Вернись в свою комнату и не вздумай больше прокрадываться ко мне.       — Уверен, что не от недотраха такой злой, а? — ухмыляется Чонсон, нагло накрывая ладонью пах Сонхуна. — Или запреметил себе кого нового и боишься, что он увидит меня здесь?       — Да. Свою совесть. Сонхун не церемонится больше. Отпуская ненадолго волосы Чонсона, он следом впивается пальцами в заднюю сторону его шеи и, откинув руку, спрыгивает с кровати, стаскивая с неё и друга.       — Вон, Чонсон. И не попадайся мне на глаза сегодня.       — Увы, — прыскает ядовито Чонсон, едва оставаясь на своих двоих и сгребая с края постели свою мантию, прикрывая ей наготу. — У нас общая трапеза и занятия. Нет-нет, да увидишь.       — Значит сделай так, — наставляет на него указательный палец Сонхун, — чтобы каждый мой взгляд на тебя — не заканчивался невербальным заклинанием. Губы Чонсона тянутся в очередной ухмылке, а после вдруг смыкаются вокруг пальца Сонхуна, отчего тот кривится, но выдерживает эту бессмысленную попытку саботажа.       — Постараюсь, Хун. Но ничего не обещ-щаю. Взмахивая полами мантии, Чонсон также бесшумно, как вошёл, покидает спальню Старосты, а Сонхун, хватая с тумбочки свою палочку, колдует запирающее заклинание на засов. Делая пометку в своей голове: запираться на ночь. Это казалось ему бессмысленным раньше, потому что он должен быть доступен для своих учеников в любое время, на случай какого-нибудь происшествия, или того хуже, для преподавателей. Но теперь, лучше уж он проснётся от грохота долбящих по двери кулаков, чем снова с Чонсоном верхом. Он откидывает палочку и снова валится на постель, утыкаясь в подушку лицом. Настенные часы любезно показывают половину седьмого утра, а значит, что есть ещё пара часов сна, но у Сонхуна больше нет желания спать. Раздражение гонит кровь, злость заставляет кончики пальцев дрожать и искрить, а мысли все от и до заняты не тем. И даже не Чонсоном. Да, Сонхун позволяет себе лишь на пару минут задуматься о том, когда их интрижка из любопытства и скуки переросла в то, что сейчас происходит с Чонсоном? И не может поймать эту грань. Он, как относился к другу также, так и продолжает. Да, они были первым опытом друг для друга. Да, это было жутко скучное лето между пятым и шестым курсом, когда их тела внезапно оформились и стали привлекательны для взгляда и прикосновений. Да, это было весьма удобно: всегда иметь доступ к чужому телу, особенно учитывая, что их семьи обожали дружбу двух чистокровных и позволяли им всё. Гостить друг у друга с ночёвками, уезжать куда-то. В этом году вот и вовсе с Сохи в Америку к бабушке с дедом поехал Чонсон, а не Сонхун. Но это начинало мешать, это заходило слишком далеко, потому что Чонсон открыто стелился перед Сонхуном, вызывая на других факультетах всё новые мерзкие домыслы и разговоры. Теперь вот бессовестно проникал в его спальню. А у Сонхуна даже перед сном сознание было слишком занято, чтобы думать о друге. Или их сексе подавно.

[Thirty Seconds To Mars — hurricane]

Потому, что все мысли занимали только невероятные золотистые глаза с лисьим разрезом. Розовые губы, боязливо приоткрывающиеся в очередном вопросе. Бледная, но удивительно тёплая кожа, которую Сонхун смог ощутить вскользь. Новенький Рэйв никак не хотел выходить из головы, словно наваждение. И сперва Сонхуна пугало это, потому что путаться с другим факультетом, да ещё и с кем-то из совершенно другой школы, ему только не хватало. Но этой ночью на дежурстве они с Джеюном разделились, и у Сонхуна было слишком много времени, чтобы подумать. Он позволил себе интрижку с Чонсоном лишь потому, что гормоны шалили, а тело друга так удачно подвернулось под руку, на всё согласное и готовое. Он не раз спал с кем-то из старшекурсников после, примеряясь в разных ролях и понимая для себя, что ему ближе. Выбирая намеренно тех, кто старше, чтобы после их выпуска можно было не ходить по коридорам, ловя на себе неоднозначные взгляды. Его связи с софакультетниками были покрыты тайной для всех, кроме Чонсона, что постоянно что-то выпытывал или вынюхивал сам. Потому, что в конце концов — это только его дело, с кем он делит постель. Но вот объявляется Ким Сону. И у Сонхуна, вместо привычного желания удовлетвориться красивым телом, внезапно всё сознание заполняется не тем. Даже, если бы малыш всего на год попал на их факультет, Сонхун не стал бы склонять его к одноразовой ни к чему не ведущей связи. Во-первых, видно, что парень из стана трогательных романтиков и придумал бы себе невесть что, таскаясь за Сонхуном по пятам. А ему для этого и друга вполне хватает. Во-вторых, этого не хотелось самому Сонхуну. На Сону отчего-то хотелось смотреть, но не трогать. И у Сонхуна раньше такого ни с кем ещё не было. Это пугало, это будоражило. Да, чёрт возьми, Сону не испытывал перед ним страха, это заводило его ещё хлеще, чем распластавшееся на простынях голое тело. Сону не знал его, хоть наверняка и был предупреждён доблестными софакультетниками о том, что в сторону Сонхуна лучше даже не дышать, и при этом рискнул обратиться за помощью. Любого Рэйва, какого-нибудь к примеру Чонвона, Сонхун оставил бы без ответа. Или того хлеще, без правильной формулы, чтобы лишний раз опозорить перед профессором Мином и усмехнуться глупости и доверчивости. С Сону он так поступить почему-то не смог. Да, раздражение накрыло, да жутко чесались пальцы подсыпать больше огненных семян. Но снова эти жёлтые глаза, смотрящие так безобидно и притягательно. И Сонхун, как под гипнозом, сжав зубы и всю свою сучью натуру в кулак, просто помог. Сохи ему после ещё час проедала этим мозг, насмехаясь, что к старости брат становится мягкосердечнее. Ему семнадцать, какая к чёрту старость…но сестра была права. С ним творилось неладное. И не только внутренне, но и внешне. Но в этом вины Сону уж точно нет. Вставая в ванной перед зеркалом, Сонхун с тяжким вздохом рассматривает себя вновь. С середины пятого курса о нём только и ходило шуток, что он вампир. Бледная кожа, синяки под глазами, слишком тяжёлый взгляд и клыки, доставшиеся ему от дражайшей матушки, бесполезные вовсе. Вампиры, как один, страшные были, с искажёнными пастями, и Сонхун искренне не понимал, почему о нём стали бродить такие безмозглые слухи. Хисын объяснил. Потому, что все шутки первыми пошли от магглорождённых, насмотревшихся своих идиотских, неправдоподобных фильмов о низших существах. А потом Хисын показал. Недавние сводки, статьи в Пророке, новые учебники младшекурсников. Вампиры с годами поменялись тоже, и не то, чтобы фильмы магглов привирали. Спутавшиеся с вампирами волшебники, охотно рождали на свет полукровок, обманывая природу. И да, вот на таких — измождённых, худых и пугающих — Сонхун, пожалуй, становился похож всё больше. Чем вскоре, ставший Старостой, только начал пользоваться. То крови искусственной в сок подмешает, чтобы пугать всех за обеденным столом, то подкинет кому-то, кто ему насолил, пустую колбу с запиской, гласившей, что если провинившийся не наполнит сосуд своей кровью, Сонхун придёт испить её ночью всю. Работало. Бояться Сонхуна стали больше. Не находя укушенных, к концу шестого курса перестали шутить. Но страх остался уже как данность. Потому, что Сонхун, будучи Старостой, пугал кровью лишь от скуки. Во все другие моменты наказывая то большим снятием баллов, то жуткими заклинаниями. То ядами, неизвестно как подброшенными в еду. Слышал ли Сону слухи о его вампиризме уже или все они, наконец, вымерли в этих стенах? Избавляясь окончательно от остатков сна под контрастным душем, Сонхун решает выйти из подземелий. Завтракать со всеми он не будет, слишком уж не хочется в самом деле видеть Чонсона, а потому, едва только он выходит в коридор, сразу направляется в кухню, так удачно расположенную рядом с их факультетом. Эльфы уже трудятся для предстоящей трапезы, не сразу его замечают, но, когда видят вошедшего волшебника, кланяются и наперебой интересуются, чем угостить. Сонхун мог бы усложнить им жизни, отыграться на них, как это обычно делают Чонсон и Сохи, и заказать что-то замысловатое, но сил придумывать не было. Да и настроения покомандовать эльфами тоже, и он тихо просит обычную овсянку, сладкую булочку и крепкий кофе, чтобы отправиться к Озеру и начать своё подиспорченное утро и в тишине и на свежем воздухе. И так бы оно и было, если бы на лестнице он не заметил Сону, что как по мановению волшебной палочки, обнаружился наверху, меж пролётов. Сонный, ещё даже в своей синей пижаме и потирающий глаза, он, зевая, шаркал тапочками в сторону библиотеки. Сонхун усмехается, не даром, что Рэйвенкло, и решает не привлекать внимания. Дожидается, пока Сону скроется за поворотом наверху, и лишь после пробирается к дверям, чтобы покинуть замок. День обещал быть долгим.              

† 🔮 †

      

[Fifth Dawn — Instinct]

             Спокойное утро, проведённое у Озера, почти вымывает из Сонхуна гадкое чувство, после стычки с Чонсоном. Хотя тот и сидит рядом на уроке Заклинаний обиженный, притихший. Тем лучше, думается Сонхуну, меньше слов, меньше очередных придирок, и больше дела. Как минимум, больше свободы ему для разглядывания факультета напротив. Сегодня они снова с Рэйвенкло, и Сону так удачно сидит прямо напротив, что-то нашёптывая Чонвону. Сонхун кривится их зарождающейся дружбе, однако про себя не может не отметить, что из всех синих — Чонвон для Сону лучшая партия в друзья. Он не станет слишком уж науськивать и стращать его насчёт иных факультетов, потому что весь в учёбе, да и прямых конфликтов с Сонхуном, как у того же Хисына, у него не было. Сонхун совершенно ещё не понимает, почему для него это хорошо и зачем ему вообще новенький, но отложенная в сознании информация укрепляется. И находит свой тихий угол, отзываясь лёгким постукиванием по вискам, когда золотые глаза перехватывают его пристальный взгляд, чуть сужаясь. Сонхун по ним и понимает, что Сону смущённо улыбается.       — Профессор…       — Чон, — доносится от доски.       — Профессор Чон, простите, но у меня не выходит… Сонхун щурится сперва на фиолетовый затылок, на котором пряди идеально ровно подколоты серебрянной птицей, а после переводит взгляд на распахнувшую испуганно глаза девчонку с Рэйвенкло. Новенькая, он её имени даже не знает, впрочем, как и она имени преподавателя не запомнила, что представился с десять минут назад. И Сонхун ухмыляется про себя. Хосок таких оплошностей не прощает, хоть и не выходец из Слизерина вовсе, но та ещё ядовитая гадюка. Отключаясь от их ненужного диалога, Сонхун вновь концентрируется на молекулах воды, которые все они одну за одной поднимают из небольшой чаши с помощью палочки, хоть сознанием и уносится из класса далеко в Совятню. Он проверял Блэки утром, сразу после Озера, убедившись, что никто за ним не идёт, но та ещё так и не вернулась. Письмо брату Сонхун отправил ночью, когда Джеюн потерялся на этажах с проверкой нарушителей. Возможно, у Ёнсока в Аврорате слишком много работы и нет времени ответить, а, возможно, брат всё же решился искать информацию по тёмным Чонам, и теперь переписывает целые толмуты с данными. Сонхуну этого хотелось бы. От одного только взгляда на эту мрачную парочку складывалось впечатление, что не всё с ними чисто. И аргументы вроде «Сокджин никогда не допустил бы в Хогвартс преступников» лично для Сонхуна рассеиваются одной простейшей историей много лет назад. Тогда все тоже думали, что Пожирателей Смерти, пусть и бывших, никто за порог не пустит. Однако, Снейп чудесно проработал вплоть до своей кончины, упокой Дьявол его душу. Крауч младший и вовсе под носом у всех преподавал и гадил, используя оборотное зелье. Так что веры у Сонхуна не было Сокджину никакой. Если Дамблдор ошибался, отчего бы и Киму не наступить на те же грабли? Вопрос был в другом совершенно. Пожиратели после войны истреблены были почти. Те, кто остались — заперты в Азкабане или казнены. Те, кто был прощён — исправился. И больше двадцати лет о них ни слуху ни духу. Но Сонхуна не отпускала мысль именно о них, не о простых преступниках, нарушивших законы магического мира. Было что-то в этих двоих такое…кричащее с глубины глаз: Пожиратель. И, если не прямой последователь слепой веры, то потомок.       — Отлично, Сохи! — Сонхуну приходится встрепенуться от громкого возгласа Хосока и перевести взгляд на сестру, что сидела рядом ниже. Он со спины видел довольную ухмылку и едва сдерживался от того, чтобы не отправить капли своей воды на серебристый затылок. — Десять баллов мисс Пак.       — Благодарю, профессор Чон, — сладкой патокой отвечает Сохи, а у Сонхуна губы против воли кривятся в отвращении. И хоть он знает, что Хосок был тем, кто отказал Сохи в запретной связи в самый последний момент, та не переставала всячески стелиться перед ним и пытаться пробить глухую стену. С её упорством, Сонхун считал, что тот вскоре всё же сломается, но шёл второй год, а профессор Заклинаний так и оставался для его сестры не поставленной галочкой в бесконечном списке. И делала бы она это для хороших оценок — Сонхун быть может и попытался её понять. Но Сохи и без того училась на отлично по тем предметам, которые были ей нужнее, а потому, причиной её постоянных заигрываний со старшими, Сонхун видел лишь одну — адреналин. Запретный плод всегда сладок, в её случае, к этому дополняется и подтверждение истины о том, что всё невозможное возможно. Едва только Хосок объявляет окончание занятия, Сонхун первым собирает свои вещи в сумку, взмахивая палочкой, и ретируется, краем глаза лишь следя за софакультетниками. Для него наступало время наискучнейшего предмета во всей школе, как ему казалось, потому что, хоть Сокджин и был неплохим волшебником, привить любовь к Истории Магии, как минимум Сонхуну, ему не удалось. Всё, что было необходимо, Сонхун и сам знал с детства, бороздя бескрайние просторы фамильной библиотеки, внимательно слушая родителей или ночные «сказки» домашнего эльфа. Сокджин, к его разочарованию, за все семь лет, ещё ни разу не рассказал чего-то нового или увлекательного. А в дополнение к бесконечной скучной пытке, История Магии была совмещена с Гриффиндором, что ну никак не вселяло в Сонхуна радости. Посему, чтобы хоть как-то скрасить ближайший час, едва только он входит в класс, где уже расселись Гриффы, он занимает место рядом с Йеджи, улыбаясь ей во все клыки и получая в ответ лишь закатанные к потолку карие глаза. Своенравная. И Сонхуну нравились такие, правда. Иногда, под настроение. И только парни. Вот ещё, возможно, одна причина, по которой их связь с Чонсоном удалась в первый раз. Друг казался ему таким же, пока не превратился в безмозглого щенка, таскающегося хвостом за ним по всему замку. Или жуткую обиженку, как сейчас, когда он видит, что привычное ему место рядом с вейлой занято Сонхуном. Он показательно шипит, нехотя падая на место за последней партой, позади всех, а Сонхун в который раз жалеет, что из-за его анимагии — не может прочесть мысли. Было бы забавно покопаться в недрах раздражённого сознания, но увы. Сохи себе не изменяет и грациозно опускается на первую парту рядом с Джеюном, что тут же показательно сдвигается к самому краю, совершенно не думая о том, что подобным образом не выказывает Сохи никакого неуважения. Напротив, только подпитывает её радость в том, что Грифф её опасается. Даже, если это сто раз не так. Глупый, глупый Грифф.       — Добрый день, классы! — радостный голос Сокджина заполняет аудиторию. — Прошу прощения за крайние неудобства, но сегодняшнее занятие никак нельзя было перенести на послеобеденное время, — разводит он руками, как только встаёт перед первыми партами. — Видите ли, вечер занят немаловажной для многих из вас тренировкой по Квиддичу. Чему, думаю, вы только рады. Его смех отражается от каждого уголка небольшого класса, а Сонхун едва держит себя, чтобы не обернуться. Первая тренировка в году для Чонсона, он наверняка немного волнуется, хоть и пытается это скрыть каждый раз. Как и скрывает неумело то, как рад приходам Сонхуна на эти бесполезные зрелища. И сегодняшний день был бы прекрасной возможностью притормозить Чонсона в его обожании, но это стало своего рода бредовой традицией. Пока Чонсон летает по полю, хвастая всё новыми мётлами и забивая один за другим квоффлы, Сонхун сидит на верхушке трибуны, кутаясь в тёплый шарф и изучая книги по предметам на неделю. Рутина.       — Сегодняшнее занятие я хотел бы провести не совсем по нашей программе, — мягко поясняет Сокджинн. — Так что, вы можете убрать учебники в сумки, сесть поудобнее, и просто послушать меня. Согласитесь, куда как приятно в начале учебного года хоть на час расслабиться? — прыскает он смешком. — Махотокоро! Тема сегодняшнего занятия: история школы, из которой прибыли наши новые ученики.       — Они приехали всего на год. Какой в этом смысл? — вздыхает Йеджи, откидываясь на спинку стула.       — А вдруг на последний год тебе жутко захочется поехать туда тоже? — усмехается Сонхун, чуть склоняя к ней голову.       — Я должна выжить из ума в таком случае.       — Не будь так категорична, милая. Возможно, сейчас профессор Ким расскажет тебе до жути привлекательную презентацию.       — Сам-то в это веришь? — скептично приподнимает тонкие брови Йеджи, глядя на Сонхуна.       — Нисколько, — мотает тот головой, поджимая губы и складывая руки на груди.

[esoterica — we are watching you]

      — Итак, давайте начнём с небольшой географической предыстории? Много лет назад в Японии была создана школа магии и чародейства — Махотокоро, замок которой располагается на острове Южный Иото, что магглы простодушно считают необитаемым, а японские волшебники — вторым домом.       — Как же пафосно, — фырчит Йеджи, и Сонхун не может с ней не согласиться, усмехаясь уголком губ.       — И, если волшебницы Шармбатона поднимаются в свой замок на пегасах, ученики Махотокоро оказываются в школе, пользуясь крепкими буревестниками. Не совсем, к сожалению, понятный мне способ, — неразборчиво бормочет Сокджин, — но тем не менее. Всё больше юных волшебников обретало свой дом, друзей и даже семью. И, если в Хогвартс многие из вас, рождённые не в семьях волшебников, попадали, как чистый лист, в Махотокоро подобное встречалось не часто. К слову, если вам интересно моё мнение, Министерство магии Японии торопится невесть куда, — кривится Сокджин. — Потому, что в некоторых крупных городах они успешно организовали частные школы, готовящие совсем ещё малюток к новому миру. Конечно, они считают, что это во благо, но…какое благо у потерянного детства, не так ли?       — Зато, в отличие от наших, — вставляет своё слово Йеджи, копируя теперь позу Сонхуна и склоняясь к нему, — они хотя бы не шарахаются от палочек и колдографий, как прокажённые.       — Брось, Йеджи, — хмыкает Сонхун насмешливо. — У нас и многие потомственные всё ещё в шоке от говорящих портретов. Он качает головой под тихий смех вейлы и вновь переводит серьёзный взгляд на директора. Сокджин же вздыхает и опирается бёдрами о край учительского стола, поправляя полы клетчатого пиджака, что всегда означает одно: наступает тяжёлый момент истории.       — Печально известная вам великая война против Сами-знаете-кого, к счастью, обошла их стороной, но лёгкой судьбу некоторых магов не назвать. В первые годы всё шло неплохо. Факультеты были дружны меж собой, — с укором замечает Сокджин, оглядывая Гриффиндорцев и Слизеринцев, — и ничто не могло их разлучить, потому что кодекс японских волшебников был суров. Создавались первые семьи из выпускников, их первые дети ступали на школьный порог…но, в последние тридцать лет всё изменилось. И, если нас настигла тьма в лице Сами-знаете-кого, Махотокоро и весь волшебный мир Японии окрасился в чёрный из-за нового Министра магии, перекроившего прежние устои, несмотря даже на протесты других стран, с ним несогласных. Фактически, Махотокоро и Японское Министерство — пошли вразрез со всеми общепринятыми правилами, нам известными. Их школа с тех пор разделилась на четыре факультета и три группировки. Магглы называют подобных им — мафия, Якудза. В Махотокоро же они выбрали себе имена сами, и так появились: Жнецы, Псы и Демоны. Сонхун чувствует, как против воли по коже пробегаются мурашки. Хогвартс тоже славился своими противниками и нарушителями правил, злодеями и убийцами. Но переписать кодекс? Отречься от других Министерств? Почему тогда они вообще ещё существуют и зачем именно их ученики приехали на обмен?       — В Жнецах, — продолжает директор, — числились те волшебники, что похожи были на вас, — указывает он ладонью на Сонхуна, — милые Слизеринцы. Вас, тридцатилетней давности. Отстаивающие неистово и не благочестиво чистоту крови, безжалостно истребляющие своих же со-братьев, рождённых от магглов. По классу прокатывается всеобщее изумление.       — Да, увы. То, что ранее наказывалось белой мантией и изгнанием, в те жуткие годы — становилось нормой и неестественным отбором. Наказаний они избегали, изворачивались всячески и следов не оставляли вовсе. А те, что были, умело покрывались новым Министром, что был из их же идеологий. Они стали самым тёмным пятном в истории Махотокоро, вогнав в страх даже преподавателей. В последние десять лет убийства прекратились, слава Мерлину, потому что до Министра удалось достучаться и заставить сменить курс правления, но пускают Жнецы в свой круг избранных всё также, лишь сильных, чистокровных и тёмных. Тем сюрреалистичнее на них смотрятся белые мантии, — вздыхает директор.       — Знаешь, беру свою шутку назад, — ворчит Сонхун. — В здравом уме там оказаться никому не пожелаешь.       — Псы — нарушители любых правил, подстрекатели и гордецы. Среди них удачно ужились, как чистокровные, что были против прямого убийства магглорождённых и частично отрицали идеологию Жнецов, так и полукровки, оставшиеся без одного родителя, желавшие большего, чем могла дать школа. Они учили тёмную магию почти наравне с первыми, оттачивая мастерство на слабых. С лёгкой совестью помогали Жнецам в их кровавых расправах, но всегда имели чистые руки. Никогда не убивали, но не чурались интриг и обманов. Их название говорит само за себя, можно сказать. Сонхун хмурится. Эдакие монстры, слитые из Гриффов и змей.       — Но магглорождённым и в их кругу было не место, — качает головой Сокджин. — А некоторым из них его так хотелось найти. Так и появились Демоны. Отщепенцы, если хотите. Тёмные, очень тёмные волшебники, рождённые в семьях зашоренных магглов или крайне бедных волшебников, что сбились в стайку и боролись сперва за свои жизни, а после…за первенство в больной системе эволюции Махотокоро. Полу-вейлы, магглорождённые, полукровки, полу-вампиры, не удивляйтесь, есть и такие волшебники. Все, кто не хотел жить в одиночку и бесславно уйти работать в Японское Министерство, кто хотел войти в историю за самые мрачные дела, примыкал к Демонам. Никто из них никогда не был хорошим. Никогда не был частью света. Сонхун слушает Сокджина внимательно, даже слишком, потому что мысли его сплетаются с образом Сону. Он не был похож ни на кого из этих группировок, но как он выжил в той школе, будучи полукровкой? Кажущийся совершенно незатравленным, светлым и безобидным. Он до седьмого курса дожил в Махотокоро. И, быть может, сейчас в самом деле всё поменялось и не так страшно там находиться? А быть может… Сонхун вспоминает сомнения шляпы. То, что она так и не договорила, а он посчитал её престарелой придурью. «Ты склонен к…» К чему? Хочется ему теперь к ней обратиться? К тёмной магии и поэтому она готова была бросить его в логово змей? К искусству лжи, и поэтому он так долго протянул в Махотокоро? К изворотливости, и вот как он смог выжить? Сонхун хмурится, вспоминая всю семёрку. Но ни Сону, ни Рики, ни Чэвон — не казались унижеными своей школой детьми. И тем больше в его голове возникало вопросов. Тем больше хотелось узнать Сону. Жаль только в этом, брат никак не мог ему помочь, имевший доступ лишь к документам Аврората их страны. А значит, всё, что так интересовало Сонхуна, ему придётся узнавать самому. А значит, Сону стоило подпустить ближе.       — Увы, — разводит руками Сокджин, — нам остаётся лишь гадать: какое будущее ждёт Махотокоро. А пока, я несказанно рад предоставить семерым счастливчикам временный дом в стенах Хогвартса. Окружить их любовью, заботой и светом. В душе надеясь, что, быть может, они решат здесь остаться? А быть может, увезут этот свет с собой. Сонхун кривится, потому, что звучит это всё безусловно красиво. Но что, если кто-то из этой внезапной семёрки привёз с собой в Хогвартс тьму?       -       

† 🔮 †

      

[esoterica — you are mine]

             С урока Истории Сонхун выходит загруженный донельзя. Голову его разрывают вопросы и мысли, а потому, он даже рад оказаться на продуваемой осенним ветром трибуне с книгой Зелий в руках. Которую, на самом деле, даже и не думал читать. Рад ровно до того момента, пока взор его не падает на ещё один бесконечный источник вопросов без ответов. Чон Чимин командует Слизеринцам рассредоточиться по позициям и открывает чемодан с инвентарём для игры. Бладжеры взмывают в ввысь, снитч вертится тонкими крыльями на раскрытой ладони в неизменной перчатке. А со свистком и квоффл оказывается в руках Чонсона, что стремглав летит к воротам воображаемого соперника. Сперва они отрабатывают технику голов загонщика и стальные нервы и руки вратаря, на переферии наблюдая за ловцом, следующим за скользким снитчем. В этом году Николас явно готовился большепрежнего и даже не думал оставлять соперникам шансов. И будь Сонхуну хоть дело до игры, он бы порадовался, а пока, лишь как Староста гордился своим змеем. Чимин, сощурив тёмные глаза, следит за Чонсоном, кивает сам себе. Крутит головой, словно ворон, переводя взгляд на ловца, молнией носящегося по полю. Со стороны он кажется простым преподавателем, внимательно наблюдающим за учениками, но у Сонхуна на душе не спокойно. Он стучит каблуком по деревянному полу трибун, прикидывая в голове, когда сможет без лишних глаз сходить в Совятню и проверить: не вернулась ли Блэки с письмом от брата? Но до этого времени, ему необходимо было расслабиться. Освободить голову от лишних мыслей хотя бы на полчаса… Чёрные глаза сами ловят пепельный затылок, мажущие по нему льдисто-голубые глаза, подтянутое тело, напряжённое на резвой метле. Сонхун вздыхает с тяжестью, прекрасно понимая самый быстрый и доступный способ из всех. Не ванная для Старост с её цветной водой и замками из пузырьков. Не тихий вечер у Чёрного Озера. И даже не горячий цитрусовый чай в кухне с эльфами. Он пускает в пролетающего мимо Чонсона кривую ухмылку, точно зная, что тот заметил. Точно зная, как это действует на порабащённое сердце и душу друга. Ничуть его не жалея в погоне за собственным расслаблением. Он дожидается, пока вся команда скроется в раздевалках, и напоследок провожает хмурым взглядом Чимина, вздрагивая внутренне, когда тот внезапно поднимает взгляд в ответ. Сонхун невольно применяет окклюменцию, боясь, что профессор может проникнуть в его сознание, и не отводит глаз. Ни когда голова Чимина резко клонится к плечу, ни когда глаза его сужаются, будто запоминая, вырезая в памяти лицо Сонхуна. Он терпит до последнего, пока Чон сам не отводит взгляд, захлопывая чемодан и увозя его неспешно под трибуны. Холод уже не от осеннего ветра скользит по шее Сонхуна, а глаза сами устремляются на пики башни, где находится Совятня. Бесшумно спускаясь с трибун, он прислушивается к громкоголосой команде, покидающей раздевалку. Считает каждого, для верности выжидает ещё пару минут и хмыкает про себя. Чонсон всегда задерживался дольше всех, наслаждаясь горячей водой и свободным временем. Научившийся обращаться змеёй, он словно перенял некоторые особенности и редко теперь имел руки тёплыми. Сонхун замечает на скамье его вещи, сваленные безобразной кучей. Вечно такой безалаберный. Сонхун сбрасывает с плеча сумку и освобождается от мантии, накладывая на раздевалку тишину и барьер, чтобы знать, если кто-то попытается вернуться. Спешно стягивает через голову галстук, магией вмиг расстёгивает пуговицы рубашки и складывает её поверх мантии на скамье. По пути в душевые, роняет к щиколоткам брюки, оставляя их на лакированных туфлях, и босиком по холодному кафелю прокладывает свой короткий путь к нагому телу. Чонсон наверняка его слышит, анимагия даровала ему и некоторые привилегии, но Сонхун надеется, что шум воды всё же окажет ему услугу и его появление будет неожиданностью. И так и случается. Чонсон вздрагивает, чувствуя широкие ладони на своих бёдрах, и клонит голову в сторону, безропотно подставляясь под влажные губы на шее. Вся его обида разом улетучивается с первым стоном, когда пальцы Сонхуна скользят по его расслабленному телу, а поцелуи жалят плечи.       — Задобрить меня решил? — бормочет Чонсон, оборачиваясь и пленяя Сонхуна синевой потемневших глаз.       — Получается? — ухмыляется Сонхун, вжимая пальцы во внутреннюю сторону худых бёдер.       — Пока не очень. Их ухмылки сталкиваются в мокром поцелуе, а все звуки тонут в шуршании воды. Сонхуну нужно расслабиться и отвлечься. Чонсону нужна видимость того, что Сонхун всё ещё рядом. Сонхуну нужно не потерять верного цепного пса. Чонсону так нужно вновь обмануться, добровольно сажая себя на цепь. Сонхун выбивает из него дух, прижимая грудью к белому кафелю и прикусывая заднюю сторону шеи. Пригвождает руки за запястья к стене, толкаясь бёдрами вперёд и притираясь к отданному ему всецело телу. Всего полчаса наедине, и вот у Сонхуна натянутый в руках поводок, а Чонсон по обыкновению у его ног. Потому, что так пока ещё нужно. Только вот, находясь уже совсем на пределе, Сонхун под закрытыми глазами внезапно видит кукольное личико и затянутые поволокой золотые глаза. И вот так никому из них не нужно точно. Однако сознание не спрашивает. Рисует яркий образ распахнутых розовых губ, влажную бледную кожу и изящное тело в его руках. И взрывается вспышкой ярчайшего оргазма, какого раньше ещё не было. Вместо желанного расслабления, Сонхун получает лишь новую проблему в свою голову. Но проблему ли…?