Затворник

Бродят не редко

Лживые речи,

Жгущие едко

Новые встречи.

- Где утратил я рассудок, если никто его до сих пор не нашёл. Раз он никому не попался на пути, значит и не был утрачен — я в полном порядке, так ведь? Тишина. - Да, это действительно так. Разве может сумасшедший так складно говорить и рационально рассуждать. У меня точно всё хорошо. Откуда и взяться проблемам? Тишина. - Нужно просто внимательнее вслушиваться, тогда я обязательно услышу ответ. Они не молчат, они слушают, они всегда рядом, всегда помогают, я же люблю их… Тишина. - Ответьте, ответьте, ответьте! Тишина. Мои бормотания не привлекали слушателей. Каких слушателей? О, я уверен в том, что они здесь есть. Ошибки нет — они рядом, подслушивают из теней и гнусно хихикают над каждым моим словом, нечаянно брошенным во тьму… Но я же считаю их друзьями! Они просто не могут так плохо поступить со мной, бросив в темноте и одиночестве… Так плохо, так холодно. - Покажитесь! Не смейте прятаться внутри меня! Мой плаксивый и обиженный голос выдавал нетерпение. Да, я был серьёзно обижен на то, что от меня решили спрятаться не только друзья, но и даже мои страхи — настолько омерзительным и противоестественным было моё существование. - Я остался совсем один? Совсем… остался… один. Тишина недопустима, кто-нибудь, пожалуйста, умоляю вас, поговорите со мной! Она поглощает всё так быстро, так резко… - Слишком тихо. Так нельзя. Оттого в голове шумно... Когда я окончательно оглох, когда уверовал в то, что одинок внутри собственной головы, ко мне на встречу вышел чужак, идентичный зеркальному миражу. Он начал говорить со мной без слов — его речи материализовались в внутри моего разума, втыкаясь ядовитыми иглами: Ведь в тебе нет никакого смысла. Кому нужна оболочка без наполнениия? Примат сосуда над его содержимым. Какая тривиальная «трагедия» - неужели тебе не хватило фантазии хотя-бы страдать по особенному… Зачем заставлять других терпеть твои проблемы и боль? Чтобы в конце-концов они скептично хмыкнули, увидев твоё искупление? Что ты можешь предложить другим, если ничего не оставил для самого себя? Почему ключи от замка, скрывающего решение всех твоих проблем — те самые ключи, которыми можно воспользоваться лишь один раз в жизни, почему ты не можешь позволить их себе? Да, они стоят дорого, безмерно дорого. Но у тебя есть средства для оплаты. Всего на один раз. Большего не нужно. Схватиться за этот желанный ключик, робко повернуть его, а после… После уже не будет ничего: никакой боли, никакого страха. Нужно убедить тебя в необходимости этого — как это сделать?.. - Прочь из моей головы! Это не мои мысли! Я не хочу этого. Хочешь. Как и любой другой человек, понимаешь, что у всех дорог лишь один конец и всегда есть способ оказаться на финише преждевременно. Поторопись. - Нет же! Я тебе сказал: прочь из моих мыслей! Это неправильно… Нечто стремится убедить меня совершить непоправимое, однако я буду сопротивляться, боротья из всех сил — я не позволю! Твой тихий плач разносится эхом по бетонным сводам одиночной камеры, изуродованной случайными стенками и низменными страданиями — ты устал от этого, ты хочешь это прекратить. Ну же, от свободы тебя отделяет лишь один поворот ключа, лишь один росчерк… - Ты чужой, это не я! Я — живой! Прошу, пусть кто-нибудь поверит в то, что я живой — иначе мне не спастись, иначе оно овладеет моим телом целиком, превратив в бездушную машину с одной единственной командой к исполнению — протокол самоуничтожения. Поверьте мне… Как же ты слаб и глуп, раз ничто не может убедить тебя в предрешённости этой скучной, на самом деле, уже порядком затянувшейся драмы — смирись. - Я готов смириться, но не с этим. Я могу смириться с жизнью, полной разочарований и неудач, но с жизнью. Со смертью я никогда не смирюсь. Уходи! Ты не можешь изгнать меня — я навсегда часть тебя. Я хожу по пятам, ожидая момента, когда ты споткнёшься, чтобы подать тебе руку помощи. С твоей стороны очень не вежливо отказывать такому заботливому и понимающему другу, как я… - Мы просидим здесь вечность! Да, именно так! Я отказываюсь от тебя, и буду делать это всегда, вплоть до своего естественного исхода! Тогда ты проиграешь — мне не нужна решимость! Я слишком слаб, чтоб свести счеты — моя слабость, это оружие против тебя! Ха-ха-ха-ха… Давай же, заливайся этим мерзеньким гоготом, празднуй свою нелепую победу. Сколь верёвочке не виться… Мы ещё встретимся. В момент, когда ты будешь сговорчивее всего, и… Стальная роспись на твоей шее скрепит кровью наше соглашение. - Убирайся. Ха-ха-ха… Темно. Так темно не бывает даже в самом далёком уголке моей квартиры. Так странно — что же может мешать видеть перед собой? Наверное, это веки… Только их обратная сторона могла создавать такую непроглядную пелену. Поняв, что следует сделать, я вынудил лицевые мышцы напрячься, после чего, с головы до ног, всё тело обдало электрическим током. Судорожные волны, пощипыванием поднимались изнутри и покидали мою оболочку, дырявя всю площадь кожных покровов — это трескучее ощущение раздражало, вводило меня в исступление. Наконец-то, глаза открылись. Сквозь смотровые щели, внутрь оболочки стали проникать миазмы, источаемые до боли знакомым помещением. Что-то не так. Пространство вокруг меня стало таким чужеродным и отталкивающим — словно магниты, одноимённые моему полю. Вокруг нельзя было найти чего-то, кроме темноты со знаком « - ». Непрерывное, почти осязаемое давление отталкивало меня, словно пытаясь вытеснить из холодных застенок, выбросить наружу. Это давление имело такую силу, что картинка окружения плыла и смазывалась, генерировала слишком много информационной ряби так, что зрительные нервы перегружались, оказывались не способны передать импульсы в давно отключённый мозг. Больно. Мои глазные яблоки вот-вот лопнут. Резкими рывками, одна за другой, ладони рванулись закрывать порядком износившиеся глазные щёлки. Пальцы намертво вцепились в лоб, пригвоздив пару локонов растрёпанных волос. Хватка становилась всё крепче. Ногти правой руки, вдавленные в голову, либо обломались, либо разрезали кожу — когда я почувствовал это, у меня получилось вернуть контроль над руками и отдёрнуть их. Вниз по лицу начали скатываться мелкие тёплые капельки. Слёзы? Нет… Больно. Это отрезвляет. Сконцентрировавшись на боли, я смог принудить части своего тела слушаться собственника: поворот шеи, робкое и торопливое моргание — наконец-то можно осмотреться. Плывущее окружение никуда не делось, напротив: стол, кровать, комод — всё стремилось потерять свой облик, обернутся серой жижей и потопить меня в тягучих волнах. Во всей этой невзрачной, выцветшей картинке, был лишь один чёткий контур — окно, выход на балкон. Дальнейшие действия даже и не пришлось обдумывать: в два прыжка я пересёк зыбучие пески комнаты и, пройдя дверь во внешний мир насквозь, вылетел в бескрайне-синее пространство, лишённое темноты. Свободный полёт принёс покой. Тёплый свет синих оттенков переливался по коридорам. Мой полёт внезапно оборвался — тело зафиксировалось в корявом положение, без какой-либо инерции. В этот момент, я почувствовал себя деревянной куклой, детальки которой, с мерзким скрипом, передвигают в пространстве, в угоду чьему-то больному замыслу: живой человек, по своей воле, так не изгаляется. Обнаружив возможность шевелиться, я принялся ходить по коридору, пытаясь найти несоответствия — помимо странного, немного придурковатого освещения, с помещением всё было в полном порядке, однако множество несостыковок находилось внутри меня, а не во вне — мышление будто отторгало все мысли, что могли только появиться. От подобного состояния разума, меня начало подташнивать. Из спальни доносились ритмичные звуки — они смогли отвлечь меня от бесполезных блужданий по закоулкам чужой головы. Несмотря на кажущуюся мелодичность колебаний струн, в звуках постоянно проскакивал лишний звон, трещание, рывки темпа, заглушки и ноты невпопад — этому «музыканту» явно следовало больше практиковаться. Поскольку идти было больше некуда, я решил проведать горе-гитариста. Пройдя в нужную комнату, я увидел тёмный, исчезающий силуэт, расположившийся на балконе. Эта фигура была полна напряжения и пыталась выдавить из обхваченной гитары нужное звучание — безрезультатно. Несмотря на сильное желание прервать эти скомканные, бесполезные попытки, я не стал тревожить силуэт. В нём было нечто знакомое, что-то такое родное. Мне хотелось быть похожим на него: совладать, или хотя бы смириться со всеми проблемами, сесть на подоконник, играть робкий и неумелый гитарный блюз… Думаю, что иногда стоит просто посидеть — без тревоги, надежд и попыток всё поменять: разве не ради жизни мы живём? Тогда зачем истрачивать время только на достижения и приспособления для существования. Нужно немного отдохнуть, всем нужно. Многое стало понятно в это вечное мгновение: мне не больно, я просто устал… Наивное звучание завораживало. Оно вобрало меня без остатка. Растворившись в звуке, я пронёсся… Вперёд? Кажется, что плёнка пространства порвалась, выпустив меня куда-то в сторону от себя. Здесь получилось нащупать очертания собственной внешности… Нет, идентичности. - Её же не существует? — Сквозь дрёму, я скептично отозвался. Ожидаемо, ответа не последовало. Как так может оказаться, что я существую? Это какое-то недоразумение, разве нет? Не могло же так статься, что я действительно существую — сколько должно было срастись нейронов своими перемычками, чтобы «я» мог размышлять. Почему самосознание выпало именно моей конфигурации жировых транзисторов в черепе? А как же все те лишь менее удачливые варианты, которые так и остались в небытие из-за не совпадения связей, скажем нейрона №9 365 748 201? Какая несуразица: мир куда сложнее имеющихся моделей комбинаторики и перемножения матриц… И я настолько глуп, что вдруг решил бросаться категоричными утверждениями — меня действительно не должно существовать. Поток «вне-пространства» выбросил меня в красное, очень тесное местечко. К сожалению, деятельность мозга, постепенно, начала возвращаться в норму — бренная оболочка снова ощущалась, как собственная, отчего её хотелось разорвать: это оковы, чьё назначение лишь в том, чтобы фиксировать жертву бытия так, чтобы по ней было проще попасть всеми страданиями и неудачами. Хватит! Нельзя было допустить возврата в норму. Лишь в беспамятстве есть спокойствие — проблем нет только у того, кто не существует! Именно к «НЕсуществованию» следует стремиться! Энтропия может только увеличиваться — любое сопротивление всего лишь растягивает агонию, заставляет больше страдать, неужели это не понятно?! Оболочка пришла в движения, отчаянно стремясь найти хоть сколько-нибудь опасный предмет, чтобы с его помощью навредить себе — только так можно было высвободить сознание, пусть и не полностью. Полнота свободы придёт лишь в самом конце. Где же? Почему вокруг нет ничего полезного, почему никто и ничто не может помочь избавиться от таких тривиальных и постыдных страданий настолько ничтожного существа? Освободите! Красный свет ощупывал маленькую квартирку. Внутри не было ничего интересного, ничего примечательного — нельзя и представить кого-то, решившего заинтересоваться такой заурядной и нескладной историей. Однако, красный свет ощупывал. Его всепроникающее присутствие анализировало скорбь и траур, что поглотили комнатки, некогда полные смеха и радости. Всё-таки, это внимательное излучение, настигло забившийся в уголок сгусток жизни. Они встретились. Сгусток из всех своих сил протестовал: против соприкосновения со светом, против контакта с инородным, против самого себя. Только вот сил для последнего штриха у этого комка противоречий не осталось, потому свет проник внутрь оболочки, в её естество и никак не получится его изгнать. Руки сами-собой опустились, прижатый к горлу нож, с грубым, несколько обиженным лязгом, ударился о кафель. Тишина. В такой причудливой, несколько экзотичной атмосфере, длился сон в красной комнате. Алое излучение метаморфизировалось и приняв вид концентрированной дымки, оно без остатка вошло в дремлющее тело. Готовящаяся забрать к себе эту оболочку свобода бежала, как тень, испуганная светом. Места для теней больше не осталось. Был лишь свет. Цвета безумия калейдоскопом переменялись, перенося измученное сознание по прожитым эпизодам, словно по сериям дешевого сериальчика из середины нулевых — каждый из них был полон трагичной тоски: воспоминания, окрашенные чёрным врезались в душу навязчивым чувством вины, а окрашенные белым навевали тоску по утраченному. Промежуточных вариантов не было и этот дуализм прошлого создавал иллюзию выбора, сводящуюся лишь к одному исходу — за что не цепляйся, в любом случае не останется ничего, кроме скорби. Казалось, что моя личность уже давно и безвозвратно развалилась — попросту испарилась в этом сумрачном видение, однако осколки сознания, старались собраться в единое целое. Зачем же это? Я никак не мог взять в толк — зачем же цепляться за существование? Вариантов, где личность, как уроненная чашка, разбита, на целую бесконечность больше, чем тех, где она цела и исправна — в конечном итоге, энтропия возьмёт своё, наступит истинный и равномерный порядок, зачем ему сопротивляться? Осколки постепенно сплавлялись друг с другом, вырисовывая очертания фантомов и симулякров. Наблюдая со стороны за этой бессмысленной борьбой — я вник в её предназначение: его попросту нет. Понять пустоту оказалось так просто — это ведь то, чего не существует. Но, покуда есть тепло, равнозначно, движение — пока оно не утрачено, не рассеяно, жизни суждено существовать. Это же и есть «особая форма движения материи» — отдельные частички, от молекул, до мыслей: все они будут тянуться к единению друг с другим. И будут делать это ровным счётом не для «чего-то». Таков ход вещей, порядок Вселенной. - Ничто не имеет смысла. Сказав эти заветные, ключевые слова, я нашёл выход из лабиринта раздумий, осознал для чего был заброшен сюда — следует найти путь к смирению. Красный свет рассеялся, уступив место ярчайше-белой вспышке, всколыхнувшей в контуре моей оболочки. Тот барьер, что давил на меня, словно пресс, наконец-то треснул, и я больше не желал высвобождения, напротив — моей целью стало найти путь обратно, в тюрьму своего тела. Связь с чувствами была восстановлена, неуклюжее подобие разума принялось генерировать логические цепочки. Осколки личности, наконец-то, собрались в единое целое, срослись между собой, без всяких трещин и сколов — это позволило мне видеть без помех. Белый свет ламп ванной комнаты отражался от таких же белых стенок помещения, в котором находилась наполнившаяся оболочка. Я стоял, вцепившись в раковину, напротив зеркала, показывающего весьма грустную картинку. Поскольку, единственное, чей цвет выбивался из антуража комнатушки, было измученное тело, мне пришлось всматриваться в него: всё тот же знакомый персонаж, только лоб рассечён, и кровоподтёки по всему лицу — неприятно, но зато, после всего этого, я хотя бы могу отождествлять эту проекцию с самим собой. Казалось бы: грош цена такому «Триумфу», однако что-то очень приятное разливалось внутри моей груди. Там теплился робкий огонёк надежды, веры в то, что всё можно исправить, пусть и не для какой-то цели; пусть и не надолго, но задержать распад — такое наивное желание: почувствовать себя цельным… Отражение смотрело на меня по-доброму — это очень радовало: не помню, когда в последний раз я улыбался, да ещё так, чтобы мне улыбались в ответ. Гнев, паника и страх наконец-то покинули мою голову, оставив её совершенно пустой — гармония. Подмигнув своему близнецу на прощание, я развернулся и замер перед дверью. Пришло время искать выход. Больше никаких бесполезных пряток — это попросту тратит и без того короткий земной путь. Скрыться от самого себя не выйдет, не важно: внутри или вне бетонных застенок — придётся просто смириться с прошлым, найти способ подружиться с тем идиотом в зеркале, тогда и жизнь наладится, разве нет? Я бросил взгляд на проржавевшую дверную ручку — ассоциации уцепились одна за другую, и вот: я созерцаю воспоминания, которых и не было. Тощая и неприглядная фигура зачем-то ломиться в иссохшую деревянную дверку, однако она не поддаётся. Под ударами ног, плеча и кулаков — эта преграда стоит, чем только подогревает бессильную ярость серой оболочки. Кто такой этот жалкий мальчик? Ему перед собой не стыдно за такие приступы? Может и стыдно, но проблемам это не поможет, впрочем как и немотивированное неистовство. Мало того, что он от него страдает, так ещё и другим решается показывать — что за вздор, зачем мне наблюдать за этим? Я силился отмахнуться от навязчивых видений, однако они меня всё никак не покидали. Почему-то мне стало так жалко этого паренька. Конечно, я понимаю, что он не заслуживает, да и не хочет к себе жалости. Только вот эмоции не переставали захлёстывать меня. От этих бесплодных попыток вырваться из душащих казематов мне так сильно захотелось плакать. Рыдать не переставая. Такая беспомощность могла растрогать кого угодно, кто смог бы перебороть в себе здравое отвращение к нытику и слабаку. - Зачем же себя увечить? Прекрати сейчас же! Зачем ставить себе все эти запреты и цели? Это разрушает тебя! Сквозь слёзы, я попытался кричать, однако из моей глотки снова доносился прерывистый и чавкающий хрип. Может быть, серая оболочка услышала мои мольбы — её агония прекратилась: кукольное тело осело на пол и замерло без движений. Видение оборвалось, окончившись волной благостного облегчения. Наверное, он так давно жаждал, что кто-нибудь скажет ему эти слова. Когда же он услышал их, и я смог обнаружить себя у той самой непреодолимой преграды, что была лишь призрачной копией настоящего тюремщика. Теперь мне было ясно: насильно, через борьбу — достичь обратной стороны отнюдь не выйдет, нет. Следует прийти к согласию. Дверь, лишённая всяческих следов износа, будто и не терпела на себе никаких ударов, словно все попытки сломить этот барьер были не просто тщетны — они были незаметны, ничтожны. Иронично хихикая, я повернул дверную ручку. Железка солидарно скрипнула, выпуская меня из ванной комнаты в иной мир, более жестокий. Но суров и опасен он был для тебя только в том случае, если ты противишься его природе, отторгаешь и свою. Коридоры, от своего стыка, до самой дали, уходящей в комнаты, приветливо переливались в зелёных оттенках, приглашая пройтись по ним, насладиться самой возможностью перемещаться в пространстве. Бывшие прежде зловещими тоннелями, чьи зубастые своды своей бурой копотью ранили и дурманили, теперь стали принимать меня — больше никакой вражды. Приняв их приглашение, я прошёлся вдоль своих комнат, своих владений. Как же возможно было считать это тюрьмой? Это же вотчина, плацдарм, убежище для одинокой души. Если мне и было сейчас чего стыдиться, так это всех тех брошенных в сердцах проклятий, которые это место совсем не заслужило — жилище подстраивается под владельца, не более того. Прошли сотни миль временной ленты: часы, дни, годы? Время шло, и я шёл по несчётному кругу, одному и тому же маршруту. Ранее, я страшился его, ходил озираясь, опасливо перебегая от одной стенки к следующей. Теперь же, пришло время извиниться за такое скверное отношение — я маршировал по своему собственному нефритовому дворцу, будучи в восторге. Попутно, я переменял обстановку: в этих тесных застенках накопилось столько хлама, от которого нужно было избавиться как можно скорее. Все эти бесполезные вещи могли привести лишь к новым травмам, чего допустить было просто нельзя. Пора всё изменить. Сжечь флаги, начать сначала… Приливы мании захлёстывали мой разум, но пришло время даже им перемениться. Внутри моей головы темнело: ни злобы, ни добра — только темнота. Нужно дать отдых самому себе. Весь калейдоскоп увиденных эмоций — он прекрасен лишь в своём балансе. Когда красок слишком много — начинаешь сильно уставать от них. Так хочется спать. - Здесь, я закончил, наверное… По прошествии стольких попыток, я наконец-то примирился с своим собственным «я», находившимся к проекции заурядных чертогов. Как оказывается, моему воображению не хватило фантазии состряпать внутренний мир живописнее, из-за чего всё буйство бессознательного смотрелось так… Эклектично? Пора очнуться. Кто знает, сколько же прошло времени наяву? Предстоит так много дел, к которым я приступлю с небывалым энтузиазмом, вот увидите! Я выходил в реальность, покинув закоулки своей головы. Своей ли? Точно уверен, своей! В ней нет ничего, исключая единственное — моё собственное… Договорившись с внутренним миром, следует примириться с внешним…