Академия падших сердец

Akmal' — Мир нам завидовал

      — Кому в здравом уме придёт в голову подписать контракт на службу? — услышал Чонгук, когда мимо их комнаты прошли двое сокурсников.       Эти слова резанули по сердцу, хотя, может быть, в какой-то степени Чонгук был согласен с ними.       Альфа уже десятый круг мерил шагами крошечное пространство коридора. Взгляд упирался в собственные ботинки, а ноги сами вели его из одной стороны в другую. Он волновался. До дрожи в пальцах, до липкого пота волновался за Юнги. За Тэхёна, который, вернувшись от папы и брата, вместо того чтобы оказаться в долгожданных объятиях любимого человека, сразу бросился на помощь к Юнги.       В памяти альфы снова и снова всплывал момент, когда они с Мином вернулись в комнату после собрания. Чонгук видел, как сосед, некогда сдержанный и спокойный на площади, рухнул под тяжестью увиденного.       Когда Намджун вместе с остальными желающими выстроился в ряд, чтобы толпа смогла увидеть героев в лицо и громко поаплодировать им, Юнги будто превратился в камень. С того мгновения, как прозвучало имя «Ким Намджун», он словно забыл, как дышать. Будто разом вырвали весь воздух из лёгких. Альфа застыл, не в силах ни крикнуть, ни броситься к нему. Лишь молча стоял и смотрел на человека, которого любил, и не мог остановить предательские слёзы, которые влажными дорожками катились по щекам. Невидимая пелена застилала глаза, сердце билось так сильно, что отдавало в виски, но тело не слушалось.       Он был пленником собственного шока.       Только вернувшись в комнату, Юнги вышел из этого оцепенения. И тогда он уже не мог остановиться. Он кричал так, будто хотел сорвать голос, бил кулаками о стены, пока на костяшках не выступили кровоподтёки. Но боли он не чувствовал — по крайней мере, не физической. Боль жила внутри, рвала душу на части, и его отчаянные удары по стене были лишь жалкой попыткой вытолкнуть её наружу.       Чонгук смотрел на всё это и не знал, что делать. Ему хотелось остановить, обнять, сказать хоть что-то — но слова, застрявшие поперек горла, казались бессильными. Он чувствовал, как вместе с чужим рушился и его собственный мир.       Юнги страдал — а он, Чонгук, был бессилен.       Он видел, как Мин ломался, как в каждом крике звучала не просто злость или отчаяние, а страх. Страх потерять самого дорогого человека. Страх, который медленно, но неумолимо сжимал его изнутри.       Чонгука охватила дрожь. Юнги продолжал кричать. Он кричал так, словно только это действие могло доказать, что он ещё был живым. Что он ещё что-то чувствовал.       Только это не помогало.       Спустя полчаса в дверь их комнаты раздался уверенный стук. Чонгук вздрогнул, хотя ждал этого звука. На пороге стоял Тэхён. Его лицо оставалось непроницаемым — ни намёка на привычную мягкость или ту нежность, которую Чонгук так ждал после долгого месяца разлуки. И альфа понял: сейчас не время для радости. Перед ним стоял не его омега, а лейтенант Ким, холодный и собранный.       Юнги, плачущий и дрожащий на полу возле кровати, стал центром маленького мира. Их любовь, их личные отношения — всё пришлось отодвинуть на второй план. В такие моменты исчезали Чон Чонгук и его омега. Оставались только звания и долг.       Тэхён молча поставил на стол сумку скорой помощи, разложил необходимые вещи и, не меняя тона, попросил Чонгука выйти. Альфа задержался на мгновение, бросил короткий взгляд на Юнги — изломанный, с красными глазами, всё ещё сотрясающийся от рыданий. Но спорить он не мог. Стиснув зубы, послушно шагнул за дверь.       Время за тонкой стеной тянулось мучительно долго. Десять минут, может, чуть больше — но для Чонгука они стали вечностью. Он слышал, как из комнаты постепенно начали исчезать крики. Сначала их стало меньше, потом они стихли совсем, и тишина навалилась так неожиданно, что у Чона зазвенело в ушах и похолодело внутри. Тишина была хуже боли, хуже истерики. Она звучала, как тревожный звон.       Альфа не выдержал. Подошёл к двери, потянулся к ручке, готовый хотя бы приоткрыть щель и убедиться, что с Тэхёном и Юнги было всё в порядке. Но сделать этого он не успел — дверь тихо щёлкнула и распахнулась сама.       На пороге снова появился Тэхён. Его лицо оставалось таким же ровным, безэмоциональным. Чонгук уставился на него, пытаясь на лице прочесть хоть что-то, хоть малейший намёк на надежду или тревогу, но всё было безуспешно.       — Ну как он? — не выдержал альфа, и голос его дрогнул, выдав всё волнение, которое он пытался скрыть.       Тэхён чуть покачал головой. Его пальцы застёгивали сумку скорой помощи, из которой всё ещё выглядывали перчатки и использованный шприц. Он коротко кивнул в сторону выхода.       — Не здесь, — сказал он тихо, и в этом голосе не было ни приказа, ни утешения. Только усталость и что-то неопределённо тяжёлое, от чего Чонгуку стало не по себе.

***

      Спустя несколько минут они уже сидели в комнате Тэхёна. Лейтенант сел на край своей койки и жестом пригласил Чона занять противоположную. Альфа подчинился, чувствуя, как в нём всё дрожало — не от холода, а от напряжённого ожидания, от той смеси беспокойства и злости, которая горела в груди.       — Так, — проговорил альфа, когда молчание затянулось. Он взглянул на уставшего, слегка помятого омегу, который убирал светлые волосы с глаз, и, пожевав нижнюю губу, продолжил с меньшим энтузиазмом: — Я не в курсе, какие отношения были у Юнги с Намджуном. Знаю лишь некоторые детали и не могу оценивать всю картину трезво. Потому задам тебе два вопроса. Первый: насколько всё плохо?       Он сделал паузу, как будто давая Тэхёну время собраться с мыслями. Лейтенант молча смотрел на него; в его лице не было ни укоризны, ни показной жестокости — только уставшая строгость.       — А второй? — спросил Ким, внимательно смотря напротив себя.       — А второй, — выдохнул Чонгук, убирая тёмные пряди с лица, — есть какая-нибудь веская причина, почему у Намджуна отсутствовала лобная доля? Может быть, он в детстве получил неплохое сотрясение мозга и теперь у него нет инстинкта самосохранения?       Тэхён тихо хмыкнул — не с весельем, а скорее от безысходности.       — Это уже три вопроса.       Чонгук тем временем саркастически закатил глаза и, пересев поближе к Тэхёну, повернулся к нему всем корпусом.       — Я серьезно, Тэ, — он коснулся руки омеги. Не мог сказать почему, но прикасаться к Тэхёну сейчас было важнее всего. Будто ему нужно было подтверждение тому, что омега наконец-то был рядом. — Юнги мой друг. Я переживаю за него. И если кто-то причиняет ему боль, пусть даже не физическую, я должен поквитаться с ублюдком.       Тэхён грустно улыбнулся и также повернулся к альфе лицом.       — Ты забываешь тот факт, что Намджун — мой друг.       Чонгук в подтверждении этого кивнул.       — Поэтому, прежде чем познакомить его с моим кулаком, я спрашиваю у тебя, что происходит и почему твой друг так поступает?       — Я знаю немного, — тихо начал Тэхён.       Чонгук не выдержал:       — Хоть что-нибудь, — в нетерпении произнёс он, двигаясь ближе.       Тэхён опустил взгляд.       — Родители Намджуна… Насколько я помню из детства, они были к нему слишком строги. Требовали невозможного. Были слишком правильными и хотели сделать единственного сына таким же. С самого детства твердили, что он обязан быть лучшим — постоянно учиться и не знать, что такое отдых. Должен был, на радость родителям, получить красный диплом, чтобы после этого поступить в военную академию и так же, как и они, стать офицером, не нарушая семейные традиции. — Он вздохнул, губы едва дрогнули в усталой усмешке. — Но, насколько я знаю, красного диплома он так и не получил. Не потому, что не смог… а потому, что не захотел. Он просто не видел себя среди военных.       — А родители? — Чонгук вскинул взгляд.       — Они думали иначе, — Тэхён пожал плечами, и это короткое движение выдало в нём сдержанную боль. — Первоначально они надеялись, что Намджун поступит на бюджет, но без красного диплома это было невозможно, потому они решили заключить с академией договорную службу. Ту самую, на которой сейчас учишься ты, Юнги и ещё несколько студентов.       Чонгук коротко кивнул:       — Сектор принудительной службы.       — Именно, — подтвердил Тэхён. — Только офицеры не имели права брать в сектор студентов, которые не совершали ничего противозаконного. Сколько бы денег ни предлагали, какие бы связи ни задействовали. Если студент не был уголовником и не давал согласие на заключение договорной службы — никто не мог заставить его это сделать. В те времена правила были жёсткими.       На лице Чонгука проступила тень.       — В те времена, — повторил он медленно, будто пробуя слова на вкус, — когда директором академии был твой отец?       Он поймал непонимающий взгляд и добавил:       — Первоначально ведь он руководил сектором, верно?       Тэхён на секунду задумался, взгляд его стал рассеянным, будто он заглянул в прошлое, которое давно старался не тревожить.       — Возможно… — прошептал он и облизал пересохшие губы. — Честно говоря, я об этом не задумывался. Но, может, ты прав. Возможно, родители Намджуна действительно приходили к моему отцу. Просили взять сына на «перевоспитание», — он изобразил кавычки в воздухе, будто само слово было ядом.       — Перевоспитание? — нахмурился Чонгук. — Но он ведь не совершил ничего противозаконного.       Тэхён горько усмехнулся, но в улыбке не было ни капли радости.       — Кто знает, — сказал он тихо. — Он признался родителям, что гей.       Чонгук замер. Его глаза расширились, словно он не сразу осознал смысл сказанного.       — Что?       — М-м, — глухо кивнул Тэхён. — И если его родители рассказали об этом моему отцу, то он… не осудил бы, я в этом уверен. Никогда бы не осудил. Офицер Ким Сокджин всегда говорил: «Неважно, кого ты любишь — важна лишь твоя любовь», — голос дрогнул, и на его лице появилась мягкая, едва заметная улыбка — та, которая всегда приходила вместе с воспоминаниями о тех, кого больше нет. — Я скучаю по нему, — прошептал он, едва шевеля губами.       На миг он замолчал, а потом добавил, глядя куда-то мимо Чонгука:       — Но, когда отца не стало, его место занял Минхо. И вот он уже считал иначе. По его мнению, «гейство» — болезнь. Что её можно вылечить… Выбить дисциплиной, страхом, болью, — губы Тэхёна дрогнули. — Видимо, он и родители Намджуна нашли общий язык слишком быстро. И потому Намджун оказался здесь.       — Насколько мне известно, твоего отца не стало пять лет назад, а Намджун всего на втором курсе. Где он был эти три года и почему его родители не обратились к Минхо сразу, как только тот занял место директора? Зачем было ждать?       — Не знаю, — пожал плечами Тэхён. — На тот момент я уже обучался в академии, чтобы заработать для семьи денег, и не особо интересовался другими.       Чонгук кивнул, стараясь уловить в словах Тэхёна хоть что-то, что помогло бы понять.       — Так что же с ним произошло? Почему он всё-таки подписал договор?       Тэхён медленно выдохнул, будто эти слова были о чём-то личном.       — Пока я был с Юнги, он лишь вскользь намекнул, что после той встречи с родителями Намджун изменился. Будто что-то в нём надломилось.       — Точно… — тихо отозвался Чонгук и ударил себя ладонью по лбу. — Я ведь совсем забыл. Юнги рассказывал то же самое, что Намджун словно исчез — стал тенью. Избегал встречи с ним, не говорил ни слова, — он опустил взгляд, пальцы сжались в кулак. — Для Юнги это был Ад.       Тэхён кивнул, в его лице промелькнула тень понимания.       — Я знаю. И, честно говоря, не верю, что это решение далось ему легко.       — Ты о подписании договора или о том, что сейчас происходит между ним и Юнги?       — Обо всём сразу, — тихо ответил Тэхён. Его голос стал чуть ниже, теплее. — Думаю, он избегал Юнги только потому, что боялся… боялся, что тот уговорит его не делать этого. Что заставит остаться.       — Но… что же всё-таки случилось у него с родителями? — Чонгук нахмурился, чувствуя, как внутри нарастала тревога, похожая на холодный узел в груди.       Тэхён тяжело выдохнул, будто нёс на плечах чужую судьбу.       — Если бы я только знал… — прошептал он и медленно потянулся к Чонгуку. Тот не колебался ни секунды, заключив омегу в тёплые надёжные объятия. — В любом случае сейчас с Юнги всё в порядке, если можно так выразиться. Я вколол ему сильнодействующие успокоительные. Он проспит какое-то время — Тэхён уткнулся лбом в грудь альфы. — Он будет в порядке, хотя, если честно… — облизав пересохшие губы, он поднял глаза, встречаясь с янтарными глазами Чона. — Я бы не пережил, если бы ты поступил так же, как Намджун, — тихо выдохнул он дрожащим голосом.       Чонгук закрыл глаза, целуя омегу в лоб.       — Я бы тоже, — произнёс он почти беззвучно, скользя ладонью по спине Тэхёна. Его пальцы двигались медленно, будто запоминали тепло, на случай, если вдруг когда-нибудь ему вновь придётся отпустить Тэхёна.

***

      Веки были тяжёлыми, будто к ним привязали свинцовые гири. Он пытался открыть глаза, но не знал, получилось ли. Тьма не менялась. Она была повсюду, вязкая, давящая, как густой туман, который невозможно было вдохнуть. Скорее всего, была ночь. Глубокая, безлунная, и потому он ничего не видел… А может, он просто ослеп.       Глаза жгло, как после долгих, беспощадных слёз. Он помнил, что плакал. Долго. Судорожно. До изнеможения. Но почему — не мог вспомнить. Мысли тонули, в голове стоял белый шум, и только сердце билось чаще обычного, беспорядочно, как будто пыталось вырваться наружу. Что-то было не так. Совсем не так.       Словно он потерял что-то дорогое, жизненно важное, и теперь пытался вспомнить, что именно.       Сколько он уже спал? Несколько минут? Часов? Дней? Спал ли он? Или, быть может, он просто умер, и время здесь больше не имело значения?       Что из последнего он помнил? Ел ли он что-то? Пил ли? Может, ему что-то подмешали? Альфа пытался сосредоточиться, но мысли ускользали, расплывались, как капли на мокром стекле. В горле стояла сухость — такая, что, казалось, язык потрескался. Он попытался сглотнуть, но будто глотал песок.       Потихоньку он начал ощущать своё тело. Начал понимать, что лежал на спине. На нем было накрыто одеяло, значило ли это, что он был дома? С родителями? Поэтому, когда он плакал, к нему никто не подошёл? Потому что родители глухие и вряд ли услышали бы его крики.       Крики.       Да, он кричал. Горло саднило, словно по нему прошлись наждачной бумагой. Он снова попытался сглотнуть — и поморщился от боли. В висках застучало, мир закружился, будто тело утонуло в зыбком, тяжёлом воздухе. Он не чувствовал себя — только вспышки боли, обрывки ощущений, как если бы тело перестало принадлежать ему.       Он попытался пошевелиться.       Бесполезно.       Пальцы не слушались, руки будто были прибиты к кровати. Он попробовал открыть рот, позвать хоть кого-то — воздух сорвался с губ без звука.       Он был заперт. В клетке.       И этой клеткой стало его собственное тело.       Вдруг — звук.       Тихий, тягучий, до боли отчётливый. Скрип.       Дверь открылась.       Он услышал шаги. Тяжёлые, уверенные. Неосознанно начал считать их. Один… два… три…       Кровать под ним едва ощутимо прогнулась.       Он не видел, но знал — кто-то сел рядом.       Отголоски сознания подсказывали ему, что комната, в которой он находился, была крошечной, потому что от двери до его кровати было всего несколько шагов.       Юнги чувствовал запах — тёплый, немного резкий.       И сердце забилось ещё быстрее, будто узнало того, кого мозг пока не мог вспомнить.       — Юнги… — низкий голос прорезал тишину комнаты, тяжелый, будто нёс на себе всё бремя мира.       Мин зажмурился, но темнота не изменилась — она просто стала намного плотнее.       Голос был знакомым.       Слишком знакомым.       Сердце забилось быстрее.       Он хотел повернуться, хотел увидеть того, кто произнёс его имя, но тело не слушалось. Тело было клеткой, а разум — пленником.       — Прости меня… — слова были тихими, но каждое из них разрезало пространство, словно ножом.       Юнги не знал, почему плакал. Он не помнил причин, не понимал, кто перед ним, но этот голос… Дорожки слёз горячими следами потекли по щекам.       — Прости меня, Юнги… — голос снова дрогнул, стал глуше, тяжелее.       Потом — прикосновение.       Тёплая ладонь прошлась по его волосам осторожно, будто боялась причинить боль. В этом движении было столько любви, что сердце сжалось, готовое лопнуть.       Юнги хотел сказать хоть слово. Хотел прижаться, обнять, удержать — но губы не слушались.       — У меня не было выбора… — голос сорвался, стал чуть хриплым, будто человек напротив сдерживал собственные слёзы.       Он почувствовал мягкий, почти невесомый поцелуй в висок. От этого касания внутри что-то оборвалось.       — Только не плачь… Прошу… — ещё один поцелуй, теперь в уголок губ. Сухие, потрескавшиеся губы Юнги дрогнули. Он хотел ответить, вдохнуть это прикосновение, сохранить вкус навсегда. — Я вернусь, — шёпот растворился в темноте. — Вернусь к тебе целым и невредимым. Я обещаю, — но даже в этом обещании слышалось прощание.       Мин почувствовал, как левая рука потяжелела. Говорящий коснулся её, обхватив своими шершавыми ладонями маленькую руку Мина — альфа это чувствовал, и то прикосновение было приятным. Было чем-то похожим на тёплые воспоминания из детства. Было чем-то родным. Юнги хотелось сжать эту ладонь. Потянуть к себе этого человека ближе, поцеловать его и никогда не отпускать.       Мин не понимал, почему чувствовал всё это, точнее, не помнил.       — Я люблю тебя, Юнги. Обещаю, что в конце концов мы будем вместе, — его вновь поцеловали, на этот раз давление было на опухших сухих губах. Юнги захотелось ответить на поцелуй. Смочить собственные губы слюной. — Прощай, любовь моя, — последние слова, едва слышные, утонули в пространстве.       Щека снова ощутила тепло — поцелуй, как последний след жизни, оставленный на коже.       А потом — ничего.       Только отдалённые шаги. Один… второй… третий.       Тихий скрип двери, будто мир закрылся.       Тишина.       Он остался в ней один — с гулом крови в висках и горечью слёз.       Он не знал, был ли это сон или галлюцинация, или последняя капля надежды, растворённая в лекарствах. И только губы всё ещё помнили прикосновение. Привкус чего-то сладкого и чуть горьковатого.       Шоколад.       В груди стало пусто. Настолько пусто, что хотелось выть. Он продолжал дышать, но каждый вдох приносил одну только боль.       Он ушёл.       И где-то глубоко внутри, под туманом действующих препаратов, Юнги понимал: дверь за человеком закрылась не только в комнате. Она захлопнулась в его сердце. Без права открыть её снова.

***

      Кто-то говорит, что время лечит.       Юнги ненавидел эту фразу. Время не лечит — оно просто медленно стирает следы, оставляя внутри зияющие пустоты. Если ничего не делать, ничего и не изменится.       Он пролежал несколько дней, глядя в потолок, не замечая, как солнце сменялось луной. Плакать больше не получалось — глаза будто выжгло изнутри. И, когда закончились слёзы, на их место пришла злость. Тяжёлая, вязкая, как ноябрьский дождь, бьющий по окнам. Злость пришла не одна. Она держала обиду за руку, и вместе им удалось вытолкнуть Юнги из кровати.       Он не мог больше молчать. Не мог больше просто лежать и ждать, когда ему станет легче. Ему нужно было выговориться. Но, так как человек, который заставил поселиться разным эмоциям внутри без шанса на освобождение, уехал, Мин решил, что было лишь одно место, где он мог избавиться от тяжелого груза, который сжимал внутренние органы в сильной хватке.       Комната Намджуна встретила его гробовой тишиной. Пустые стены. Чистая постель. Ничего, кроме запаха — слабого, почти неуловимого, но до боли знакомого. Шоколад. Запах, от которого когда-то кружилась голова.       Юнги опустился на край кровати и сжал простыню в пальцах. Казалось, она всё ещё хранила тепло альфы. Или ему просто хотелось в это верить.       Он закрыл глаза. Перед ним вспыхнула та ночь, с которой всё началось. Когда он впервые осмелился прикоснуться, поцеловать Намджуна. Тогда всё казалось таким простым, почти невинным. Тогда никто ещё не знал, к чему это приведёт. Один поцелуй — и весь мир рухнул.       Он не думал, что влюбится. Не думал, что Намджун вот так просто возьмёт и уйдёт — не попрощавшись, ничего не объяснив. Что подпишет тот чёртов контракт, бросив всё, что у них было, ради упрямства и боли.       Юнги почувствовал, как внутри снова поднималась злость — горячая, рвущаяся из груди.       «Ты называл меня сильным, Намджун, но сам оказался тряпкой. Ты слаб, Ким, — думал Юнги. — Слаб, потому что не смог найти в себе силы, чтобы остаться. Потому что не смог довериться мне и рассказать, что произошло между тобой и твоими родителями. Потому что пришёл попрощаться лишь тогда, когда я был под сильнодействующими успокоительными».       А приходил ли он вообще?       Иногда Юнги сомневался в этом. Может, это был просто сон. Или галлюцинация — утешительная иллюзия для разбитого сердца. Но воспоминание было слишком живым. Тёплое дыхание у виска, давление на сухих губах, обещание вернуться…       Юнги вздрогнул и, отогнав воспоминания, достал из кармана форменных штанов старый кнопочный телефон. Экран мигнул, осветив усталое лицо. Один пропущенный вызов.       Альфа знал, кто звонил ему в тот самый вечер, когда Намджун покинул академию. У него не было никаких сомнений, и, наверное, по этой причине он не смог взять трубку. Тогда он просто не был готов к разговору с Намджуном.       Признаться, он и сейчас не был готов. Но злость и обида, которые с недавних пор поселились в его сердце, заставили дрожащими пальцами нажать на кнопку вызова и слушать длинные, надоедливые гудки.       Один. Второй. Седьмой. Десятый.       Юнги не мог остановиться считать до тех пор, пока комнату не наполнила тишина. Тогда он понял, что на его вызов ответили.       Он знал, что Намджун слушал. Что где-то там, среди пыли и гари, вдалеке от академии, он слышал его дыхание. Его сбившиеся вдохи, нервное шмыганье носом. Слышал и молчал.       А Юнги сжимал трубку до боли в побелевших костяшках. Собрав в кулак остатки воли и то, что когда-то называлось сердцем, Юнги поднёс телефон к уху.       Пальцы дрожали, но голос — нет. Голос был ледяным.       — Знаешь, почему я никогда не говорил, что люблю тебя? — Он усмехнулся, но звук был больше похож на всхлип, застрявший в горле. — Потому что, сказав это, я бы соврал, — он хмыкнул коротко, зло, будто хотел выдавить из себя смех и вместе с ним — остатки всех чувств. — Мне всё равно, где ты сейчас находишься. Всё равно, зачем ты подписал себе смертный приговор. Мне похуй, Ким. Слышишь? По-хуй, — разделяя слово на слоги, озлобленно произнёс альфа.       Первая предательская слеза всё-таки скатилась по его щеке. Юнги быстро смахнул её тыльной стороной свободной ладони, словно вытирал пятно, которое не должно было существовать.       — Мне плевать на тебя, на твои слова, на то, как ты смотрел на меня, будто я был всем твоим миром. Мне плевать, понял? — Он сжал трубку сильнее — панель под пальцами треснула, но он не обращал на это внимания. — Один вопрос, Ким. Один. Грёбаный. Вопрос: нахуя? — Голос дрогнул, сорвался, став криком. — И я не про то, что сейчас ты в самом опасном месте, который только можно было бы представить. Ты в Аду, Ким, в самом прямом смысле этого слова, но мне похуй! Мне интересно лишь одно: нахуя ты всё это говорил? Зачем все эти слова, обещания, планы? Зачем было говорить, что после академии возьмёшь меня замуж? Чтобы я, как какой-то омега-подросток, растёкся лужицей перед тобой? Чтобы ты потом красиво ушёл, оставив всех, кому ты дорог, в разбитом состоянии?       Он резко вдохнул, глухо всхлипнул.       — Знаешь что, Ким? Хуй тебе, понял? — сорвался на крик, в котором трещали жилы, будто что-то внутри, наконец, сломалось. — С гулькин член тебе, а не моя любовь! Я не любил тебя, слышишь?! Никогда! — Он выдохнул тяжело, с хрипом, будто отмахивался от своих же слов. — Мне плевать, жив ты или нет. Где ты, с кем ты, как тебе там. Абсолютно! Чертовски! До омерзения плевать!       Он убрал телефон от уха и сжал его в кулаке. Экран мигнул и погас.       Юнги всмотрелся в своё отражение в чёрном стекле — и увидел там не злость. Только боль. Ту самую, от которой он пытался спрятаться за словом «похуй», но было поздно. Он уже сказал всё, о чём сразу же пожалел. И теперь тишина в комнате звенела громче любого ответа.       Мин откинул телефон куда-то в сторону.       Он не сразу понял, что только что сделал. Паника накрыла внезапно, сжала горло, лишая воздуха. Он задыхался в собственной лжи. Всё внутри заклокотало, как будто его вывернули наизнанку.       Он плакал. Беззвучно, по-детски. Плечи сотрясались, пальцы вцепились в простыню, пропитанную едва уловимым запахом шоколада. Этот запах убивал его. Потому что напоминал о боли. Напоминал об их любви.       Юнги не мог перестать рыдать.       Он проклинал себя за каждое слово, которое только что выплюнул в трубку, будто пытаясь вырвать из сердца всю боль. Он говорил «похуй», а сам умирал от мысли, что, может быть, именно сейчас Намджун там, где взрывы и крики, и где смерть каждую секунду дышала солдатам в спину.       А Юнги… Он только что разбил то единственное, что ещё связывало их.       Он не знал, сколько прошло времени — минута, час, вечность, но когда телефон завибрировал на полу, Юнги вздрогнул, будто его ударили током.       Слёзы всё ещё застилали глаза, но он, не раздумывая, схватил трубку, не глядя на экран.       Сердце знало, кто звонил. Оно кричало, что это был Намджун.       — Нет… — выдохнул он дрожащим голосом. — Нет, боже, Намджун, это всё ложь… Всё, что я сказал, — ложь. Мне не похуй. Нисколько. Я… — Он судорожно вдохнул, почти захлебнувшись рыданиями. — Я люблю тебя и ненавижу за то, что ты сделал с нами. С собой… Со мной, — в трубке была только тишина. Но Юнги клялся, что слышал его. Слышал дыхание. Слышал, как Намджун тоже пытался сдержать слёзы. — Я знаю, — прошептал он, закрывая глаза, представляя перед собой альфу. — Я знаю, через что ты прошёл. Я видел записи с камер с КПП и слышал твой разговор с родителями. Знаю, что они поставили тебе ультиматум. Знаю, что ты выбрал боль вместо лжи, — он вытер слёзы. — Всё это время я называл тебя слабым, но ты… Ты, чёрт побери, оказался самым сильным человеком на свете.       Он выдохнул, сжав телефон обеими руками, словно это были руки Намджуна.       — Ты не просто пошёл против них, Намджун. Ты бросил вызов самому себе, и я… я жалею, что назвал тебя слабым и не успел тебе сказать самое главное, — голос дрогнул. — Что люблю тебя. Что всегда любил. Что боялся этих слов, потому что после них всё становится слишком реальным, — он сделал паузу, вслушиваясь в тишину на том конце провода. В какой-то момент послышался тихий смешок. Нервный, почти неслышный. А потом — всхлип. И этого было достаточно, чтобы Юнги рухнул на пол, сжимая телефон, будто его жизнь зависела от этого хрупкого звука. — Я буду ждать тебя, слышишь? — прошептал он сквозь слёзы, сквозь судорожные вдохи. — Сколько бы ни прошло времени. Сколько бы ни было расстояний. Я буду молиться, Намджун, хоть и никогда не верил в Бога. Буду молиться каждый день. За тебя. За то, чтобы ты вернулся.       Он прикусил губу до крови, стараясь не разрыдаться снова.       — Я люблю тебя, Ким Намджун. И когда ты вернёшься… — Дыхание сбилось, голос сорвался. — Когда ты вернёшься, я стану мистером Ким Юнги. С радостью. С гордостью. С любовью, которую больше не прячу.       Он замер, вслушиваясь в гул телефона.       Шум, дыхание, шорох — или это просто ветер между ними, тысячи километров и один невыносимо долгий звонок.       Он вновь закрыл глаза, представляя перед собой альфу. Представляя, что они сидели в этой комнате друг напротив друга и их разделяли не тысячи километров, а всего лишь несколько сантиметров. Представлял перед собой шоколадные глаза, его коротко стриженные тёмные волосы, по которым было приятно проводить рукой. Представлял его крепкие бицепсы, его стальной пресс, длинные сильные ноги. Широкую спину, которую Юнги любил обхватывать ногами каждый раз, когда Ким входил в него.       Прикусив губу, Юнги вновь вытер слезы.       — Возвращайся, — едва слышно произнёс альфа, зажмурившись. — Вернись ко мне, пожалуйста.       — Помоги Тэхёну и Чонгуку разобраться с Минхо, — прошептал Намджун слишком тихо. — Взорвите там всех, а я постараюсь вернуться в самое ближайшее время, и мы снова будем вместе.       А потом тишина.

***

Главы фанфика «Академия падших сердец» выходят тут и только тут: https://ficbook.net/readfic/018e52c2-ef4a-7fbb-ac22-557fe1f8672b (Если Вы читаете данную историю на стороннем сайте, знайте — это делается без согласия автора).