Призрак Консерватории

Лучи послеполуденного солнечного света квадратами падали на персидский ковер, пока Чес брел по коридору вместе с остальными первокурсниками, чувствуя себя в стенах консерватории не более непринужденно, чем когда только приехал. Не прошло и времени, чтобы распаковать вещи, как он уже успел навлечь на себя гнев местных школьных хулиганов. Золотое Братство? Скорее Золотое Пердятство. Но эта подколка мало помогла ему поднять настроение. В своей жизни он повидал достаточно смутьянов, чтобы сразу распознать банду, когда ее видел. И чем реже он их видел, тем лучше. Даже сейчас он мог разглядеть их, идущих вчетвером впереди него. Сцепившись руками, как закадычные друзья-дебоширы, только что выбравшиеся после ночного похода по тавернам, они пробирались сквозь толпу по пути в концертный зал. Чес замедлил шаг, позволив массе безликих студентов поглотить себя. Где была его привычная удача, когда он так в ней нуждался? Он и без того знал, что его ромское происхождение навесит на него ярлык школьного изгоя. Будто его жалкое подобие школьной формы могло замаскировать его под утонченного лондонского джентльмена. То, что все пойдет прахом, было лишь вопросом времени. Украдкой поглядывая на своих однокурсников, он задавался вопросом, как далеко уже распространились слухи. Хотелось бы надеяться, что пока не слишком далеко. Возможно, если бы у него было несколько дней, чтобы сориентироваться, произвести на них впечатление небольшим остроумием и хорошим характером, прежде чем они узнают правду, у него мог быть шанс избежать клейма. Студент слева от него поймал его взгляд и немедленно отвернулся. Эх, кого он обманывал? Куда бы он ни повернулся, посыл был громким и ясным: ему здесь совсем не рады. Уже в который раз он усомнился в решении своего благодетеля выкорчевать его из дома и отправить через пол континента в школу. И не просто в школу, а в самую знаменитую консерваторию в мире: вершину музыкальных достижений западного мира и его способ вырваться из тисков бедности! Тогда это казалось сном. Теперь же он начал подозревать, что угодил в настоящий кошмар. Он с тоской посмотрел в окно, где над лесом дымовых труб все еще виднелся кусочек голубого неба. Возможно, ему следовало просто остаться с караваном. Он был бы доволен провести остаток своих дней, бренча на гитаре за копейки, пока они путешествовали из города в город, в свободе от ограничений цивилизованного общества. Он фыркнул. Цивилизованного? Да он никогда не встречал более двуличных людей! Жестокая шутка Лео была достаточным доказательством этого. Жизнь странника была не из легких, но, по крайней мере, он мог положиться на своих товарищей по каравану. Здесь же он мог доверять этим гаджо не больше, чем собаке мясо. Этого было достаточно, чтобы стереть все очарование величественного коридора, показав его таким, каким он был на самом деле — позолоченной клеткой. Он покачал головой. Нет, он был бы дураком, если бы не воспользовался шансом на лучшую жизнь, когда она сама постучалась в дверь. Это было именно то, о чем говорилось во многих ромских сказках. Поэтому, когда в табор приехал человек по имени Боб в своем котелке, чтобы забрать его по приказу его нового «благодетеля», раздумывать было не о чем. В конце концов, именно этого хотела бы его дорогая мать, царствие ей небесное. По крайней мере, ему очень хотелось в это верить. И вот, прихватив с собой гитару, свою лучшую одежду и достаточно благословений, чтобы уберечь от зла на всю жизнь, он ушел той же ночью. Провожаемый как старейшинами, так и детворой каравана, в его честь был зажжен прощальный костер, такой яркий, что он все еще мог видеть его из своей повозки, проехавшей много миль по дороге. Это было началом того, что обещало стать приключением, шансом подняться выше своего положения в жизни, сбросить оковы своей касты и получить надлежащее образование! И при этом изучать то, что он любил больше всего на свете: музыку. Если и было что-то, в чем Чес не мог упрекнуть гаджо, так это в их преданности своему ремеслу. Именно в камерных оркестрах можно было услышать настоящую магию, и не было ничего прекраснее, чем отрепетированная до совершенства партитура. Любовь к музыке, возможно, была у него в крови, традиция, которая веками определяла его народ, но когда барабанные круги и народные песни каравана не могли утолить его жажду, Чес искал ее в другом месте. Сколько раз он тайком ходил смотреть уличные представления Шекспира только ради их музыкальных ансамблей? Или прятался под стропилами большого оперного театра, чтобы подслушать итальянские арии? Не раз он даже отваживался взобраться на покрытую виноградной лозой стену сада какого-нибудь богатого аристократа, просто чтобы послушать флейту и струнный квартет. Одно это воспоминание помогло унять бурлящие волны в его сердце, и он закрыл глаза, представляя, что снова слышит эти сладкие ноты. Но подождите. Там ведь действительно звучала музыка. Не только в его голове, но и в самом воздухе вокруг него, становясь громче с каждой секундой. Чес оторвался от своих мыслей как раз вовремя, чтобы увидеть, как перед ним распахнулись двери аудитории. Музыка заиграла на полную громкость, и его ослепил яркий свет, когда он вошел внутрь. У него отвисла челюсть. Никогда прежде он не видел такого собора, посвященного богу музыки. Золото заполнило его поле зрения, и все вокруг засияло, освещенное массивной люстрой, висящей высоко-высоко над головой. Очарованный, он запрокинул голову, чтобы все это рассмотреть. Высокий сводчатый потолок был расписан идиллическим небесным пейзажем: пухлощекие купидоны резвились в пышных белых облаках, в то время как полуобнаженные ангелы добродушно наблюдали за происходящим. Еще больше позолоченных фигур драматично позировали на стенах и в ложах, а также вдоль впечатляющего просцениума. На сцене выступал ансамбль музыкантов. Скрипка, виолончель и флейта служили приятным фоном для общего шороха и бормотания студентов, пробирающихся к своим местам. Чес все еще таращил глаза, шаркая по центральному ряду, едва не спотыкаясь о собственные ноги. Если раньше консерватория производила на него впечатление, то теперь, когда он оказался в самом ее сердце, она казалась ему просто божественной. Остальные студенты, похоже, не разделяли восхищения Чеса. Впрочем, они были окружены такой роскошью всю свою жизнь. Он все еще любовался пышной бархатной обивкой своего сиденья, как вдруг заметил молодую даму, сидящую рядом с ним. Чес присмотрелся. От сияющих светлых волос до пронзительных голубых глаз — она была поразительно похожа на парня из банды Лео. У них были одинаковые царственный профиль и подбородок, вплоть до бесстрастного выражения лица — правда, у нее оно выражало скорее самообладание, чем неуверенность. Это была молодая девушка, которая точно знала свое место в мире. — Говорю тебе, Диана, ее там не было! — прошипела она своей соседке, нервно обмахиваясь веером, напоминающим всполошенную курицу. — Но ты же только сегодня утром распаковала вещи. Честное слово, Лидия, как ты можешь быть такой беспечной? Что подумает твой жених, когда узнает, что ты потеряла брошь его матери? — Диана озорно склонила голову. — Если только... — Только что? Диана прижала изящную ладошку ко рту и громко прошептала: — Если только это не был сам-знаешь-кто. — Ох, только не начинай… — Лидия поджала губы, еще быстрее обмахиваясь веером. — Клянусь, если ты еще слово скажешь об этом дурацком призраке, Диана, то я... — Тогда как же она пропала? Ты ведь знаешь, что именно он украл новые балетки Анны в прошлом семестре. И на той же неделе исчезли рулоны шелка из костюмерной. Кто еще, кроме духа, мог бы незаметно разгуливать повсюду и ни разу не попасться? Между прочим, некоторые утверждают, что видели его собственными глазами. Ты не можешь отрицать, что в консерватории водятся привидения. — А ты не можешь отрицать, что ты такая же глупая, как и Анна. Ты и твое воображение, — упрекнула Лидия. — Я знаю, как тебе нравится меня пугать. Анна, скорее всего, сама потеряла эти балетки! — Ага. Точно так же, как ты потеряла свою брошь, да? Лидия, казалось, была готова возразить, но в этот момент квартет закончил свою песню. Их провожали вежливыми аплодисментами, который возглавил мужчина в очках и сюртуке, вышедший из-за кулис и вставший за кафедрой в центре сцены. Призвав аудиторию к порядку, он подождал, пока все рассядутся по своим местам, прежде чем начал рокочущим баритоном: — Это был «Гавот в форме Рондо» Баха в исполнении лучших выпускников музыкального факультета. Уверен, что не я один считаю, что выпускной класс этого года полон исключительных талантов, — он сделал паузу, чтобы снова похлопать. — Итак. Приветствую вас, новый класс 1881 года. Я — директор школы Фридрих Ганс, и для меня большая честь приветствовать всех вас в консерватории Швагенвагенса. Будучи старейшей в Европе консерваторией исполнительских искусств, наше учебное заведение станет для вас первым шагом к вступлению в ряды длинной череды потомственных музыкантов, танцоров и артистов эстрады, которые приобрели известность по всему Старому Свету и даже в Северной и Южной Америке! В нашу школу допускаются только самые лучшие, и ваше письмо о приеме является доказательством вашей исключительной родословной и, следовательно, врожденного мастерства. Лидия выпрямилась и прихорошилась, в то время как Чес еще ниже ссутулился на своем месте. — Здесь, в консерватории, мы ценим моральное благополучие наших студентов не меньше, чем их академические успехи, и поэтому мы придерживаемся самых высоких стандартов социального этикета для каждого из вас... Речь тянулась в том же духе, и вскоре интерес Чеса начал ослабевать. Он подпер подбородок рукой, отгоняя сон. Сначала было дословно зачитано заявление о миссии школы, что вызвало немало зевков, за которым последовал длинный список выдающихся студентов прошлого года. Цитировались газетные статьи, в которых освещался общественный прием прошлогодней оперы, и выражались большие надежды на повторный успех следующей весной. Затем последовал ряд предостережений о том, что нельзя слишком долго оставлять свои вещи без присмотра, и что, хоть консерватория и гордится тем, что в ней учатся только порядочные студенты, несчастные случаи все же бывали, а потерянные вещи могли привести к нелицеприятным слухам. Чес заметил, как девушки рядом с ним обменялись настороженными взглядами. Его мысли начали блуждать. Снова разговоры о пропавших вещах. Имело ли это отношение к тому странному «призраку», о котором они говорили? А он-то думал, что Лондон был полон лишь светских мыслителей. Очевидно, даже они не были застрахованы от небольших суеверий. Сам Чес был хорошо сведущ во всех видах сверхъестественного, поскольку его воспитывали хироманты и гадалки, и он прочитал короткую ромскую молитву о защите от мстительных духов. Чтобы не ввязаться в какую-нибудь неприятность из-за них. Или, не дай бог, его самого примут за преступника. Ему придется держаться в тени, пока все это не уляжется. — ... И в качестве яркого примера того, к чему стремится наша консерватория, я с огромным удовольствием представляю вам нашего будущего выпускника и самого юного студента, занявшего место первой скрипки: Себастиана Швагенвагенса! Гром аплодисментов вырвал Чеса из его грез о призраках и духах, и когда он поднял взгляд, в первом ряду стоял парень с футляром для скрипки в руке. — Ничего себе... — это был не кто иной, как задумчивый симпатяга из Золотого Братства. Свет отражался от его зачесанных назад волос, а благородные черты казались высеченными из алебастра, пока он поднимался по ступенькам на сцену. Он пожал руку директору и встал перед вынесенным пюпитром. Со всех сторон до Чеса донеслось приглушенное хихиканье студенток, когда Себастиан тихо опустился на колени и вынул скрипку из футляра. Диана толкнула локтем Лидию, которая только устало закатила глаза, ее самодовольная улыбка была спрятана за веером. — К сожалению, лорд Швагенвагенс не смог быть здесь сегодня днем, но его сын любезно согласился сыграть для нас особенную пьесу, которую имел честь сыграть для Ее Величества, королевы Виктории! — Ганс отступил назад, чтобы предоставить Себастиану сцену, вызвав новый шквал аплодисментов. Себастиан изучил нотный лист, прежде чем поставить смычок. Он сделал паузу, прижав скрипку к щеке, и весь зал затаил дыхание. Даже Чес обнаружил, что в предвкушении наклонился вперед. Первая вступительная нота взвилась в воздух, тонкая, как паутинка. Там она и повисла, не прерываясь, прежде чем песня ожила от внезапного всплеска движений. Чеса отбросило назад на сиденье от одной такой мощи. Вот это чудо из чудес! Себастиан играл великолепно. Его смычок с легкостью перебирал ноты, танцуя вверх и вниз по гаммам, демонстрируя впечатляющее мастерство и скорость. Каждое движение было точным, и соло демонстрировало весь спектр мастерства Себастиана всего в нескольких коротких куплетах. Уголки его рта были слегка нахмурены, лоб сосредоточенно сморщился, пока он наблюдал, как его пальцы порхают по струнам. Раньше он просто привлекал взгляд. Теперь же он был совершенно завораживающим. Чес не смог сдержать благоговейный смешок, чувствуя, как что-то похожее на молнию проносится по его телу. Музыка всегда оказывала на него такое воздействие. Она прикасалась по нему, как нечто физическое, танцуя по нервам и наполняя сердце до предела. Если музыка заставляла его кожу зудеть от желания двигаться, то по-настоящему хорошую музыку было практически невозможно сдержать. А это? Это было божественно. — Браво! — не успел Себастиан доиграть последнюю ноту, как Чес вскочил на ноги с криком, перекрывая приглушенные хлопки других студентов. — Уши мои, это было отпадное шоу! — воскликнул он, сияя от восторга. Он сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул. Один за другим студенты поворачивались, чтобы посмотреть на него, их лица мрачнели от недоумения. Аплодисменты Чеса медленно стихли. Но было слишком поздно. Он уже привлек внимание всего зала. Вот тебе и попытка держаться в тени. — Кто это сделал? — потребовал директор Ганс. — Кто только что совершил это грубое проявление непорядочности? — он прищурился от слепящего света прожектора. — Ну же, отвечайте. Чес знал, что теперь у него нет шансов скрыться. Он нерешительно поднял руку. — Эм, это был я, сэр, — возможно, если он признает вину первым, они будут снисходительны к нему. Рабочий сцены, управлявший прожектором, повернул его так, чтобы поймать Чеса в луче. Он рефлекторно поморщился, жалея, что не может провалиться сквозь пол. — Может быть, ты объяснишь, почему счел необходимым вести себя как животное, хотя это явно школа, а не цирк, — директор Ганс стучал пальцами по кафедре, глядя поверх очков. — Ты счел выступление лорда Себастиана достойным такого шутовства? — П-прошу прощения, сэр. Я не хотел никого оскорбить. — Или еще лучше! — Ганс махнул рукой в сторону, где скованно стоял Себастиан. — Почему бы тебе не подняться сюда и не показать нам, насколько хорошо ты выступил бы вместо него, а? Раз уж ты так стремишься привлечь к себе внимание. По залу прокатился напряженный ропот, пока Чес взвешивал свои варианты. Попросту сбежать со сцены казалось все более и более привлекательно. Его взгляд метнулся к боковому выходу, который находился в миллионе миль от него. Директор ведь не серьезно, верно? Как он мог ожидать, что Чес добровольно встанет перед всем классом, только чтобы его унизили? Они бы разорвали его в клочья! Но, судя по раздраженному постукиванию ноги Ганса, мужчина был предельно серьезен. Не имея другого выбора, Чес неуклюже выбрался из своего ряда, наступив на несколько пальцев ног и заработав при этом еще больше хмурых взглядов. Холодно посмотрев на него, когда он проходил мимо, Лидия прокомментировала достаточно громко, чтобы ее было слышно сквозь ропот: — Теперь я знаю, куда исчезла моя брошь. В конце концов, ни у кого нет таких липких пальцев, как у цыгана. Плечи Чеса подтянулись к ушам, когда это оскорбление вторило множество голосов, и каждая насмешка вонзалась в него, как раскаленная игла. — Цыган? Какой ужас... — Грязный выродок... — И как этого отброса вообще сюда пустили?.. — Только этого нам не хватало — вора и проходимца... Крадясь по проходу, Чес съежился под лучами прожекторов, как осужденный преступник, виновный только в собственном безудержном энтузиазме и в том, что его ромское происхождение всегда подвергалось пристальному вниманию. — Тогда вперед. Продемонстрируй нам, — рявкнул Ганс, как только Чес присоединился к нему на сцене. — Да. Давай посмотрим, — Себастиан сунул скрипку и смычок Чесу. Скрестив руки на груди, он отступил, наблюдая за происходящим с явным презрением. Чес не был новичком в игре на скрипке, но он слишком долго смотрел на инструмент в своих руках, что побудило Ганса сердито постучать пальцем по листку с нотами. — Не заставляй нас ждать. Если тебе все это кажется таким забавным, то для тебя это не составит труда. Чес вгляделся в бессмысленные каракули, прежде чем уточнить у директора: — Вы хотите, чтобы я сыграл то, что и он? Так ведь, сэр? — он резко указал на Себастиана задней частью смычка. По залу прокатился неловкий смех. Директор Ганс раздраженно фыркнул: — А что еще? Имей в виду, Себастиану потребовалось целое лето, чтобы выучить такую сложную композицию. Так что, возможно, тебе стоит дважды подумать в следующий раз, прежде чем... Но Чес уже приложил волоски смычка к струнам. Зажав язык между губами, он сделал несколько пробных взмахов, извлекая целый ряд нот, прежде чем найти ту, которую искал. Вот. Закрыв глаза, он позволил песне прозвучать сквозь него, пока остальная ее часть быстро складывалась в театре его воображения. В следующее мгновение он с удовольствием погрузился в композицию. Смычок двигался с вибрирующей, но требовательной точностью, пока он нота за нотой воспроизводил песню, которую только что исполнил Себастиан. Ему нужно было только вспомнить ее звучание, чтобы вызвать мелодию, и аккорды, которые он никогда раньше не играл, перетекали от одного к другому так же интуитивно, как созданные богом закономерности в природе. Публика была в шоке. Они слушали, как грязный цыганский мальчишка на сцене играл идеальную копию, неотличимую от оригинала. Но для Чеса простого копирования оригинальной композиции было недостаточно. Почему бы не улучшить ее? Словно в ответ, его рука сама по себе изменила курс. Вместо того, чтобы взять ниже во втором куплете, он решил взмахнуть ею вверх, к чему-то высокому и ликующему. Да, как солнце в день летнего солнцестояния! Праздник любви, радости и всего прекрасного в этом мире! Это было то, чего жаждала его душа, и, не найдя этого в своем окружении, Чес решил воплотить это в своей музыке. Апатия сменилась азартом, презрение — признанием. Суть оригинала осталась прежней, только теперь она сияла живостью, созданной самим Чесом. Он выгибался дугой и кружился в такт песне, не в силах сопротивляться зову танца. Сцена превратилась в луговую поляну, и длинные травинки пробились из половиц, где прятались полевые мыши и стрекозы. Прожектор горел, как полуденное солнце, над множеством разноцветных кибиток табора, и Чеса перенесся в более счастливое время и место: Родина. Звуки музыки окружали его, и его братья и сестры-цыгане присоединились к празднеству — гремели барабаны, бренчали гитары и звенели сагаты. Все быстрее и быстрее он перебирал ноты, подбрасывая их в воздух с безудержной радостью. Он крутанулся на месте, достигнув последнего великолепного крещендо песни, прежде чем закончить ее двумя ловкими ударами пятки о пол. Вот что значит по-настоящему играть музыку. Наконец, он открыл глаза, тяжело дыша и улыбаясь. В зале воцарилась мертвая тишина. Себастиан, стоявший рядом с ним, смотрел ему прямо в лицо. Его дыхание почему-то было таким же учащенным, как у Чеса, будто он тоже был подхвачен вихрем танца. Но затем Чес увидел, как по его шее пополз сердитый багровый румянец, а сжатые кулаки задрожали по бокам. Вот он и доигрался. — Э-э, я... Прежде чем Чес смог вымолвить еще хоть слово, Себастиан развернулся и умчался со сцены, оставив его стоять там, такого же ошеломленного, как и остальные студенты. Директор Ганс был первым, кто вышел из оцепенения, и нерешительные критические замечания замерли у него на языке. Даже он не смог отрицать истинный музыкальный талант, когда слышал его. Но его гордость не позволяла смириться с этим фактом, и он пробормотал что-то неразборчивое, когда из толпы донесся шквал шепота. Чес не стал дожидаться, чтобы узнать, что они скажут о нем дальше. Сунув скрипку и смычок в руки директора, он сделал реверанс и бросился со сцены вдогонку. Себастиан уже исчез за двойными дверями, как Чес догнал его. — Постой! Насчет того, что случилось... — ему пришлось вдвойне ускориться, чтобы не отставать от более высокого парня, чьи длинные ноги быстро несли его по пустому коридору. — Я не хотел... Себастиан резко остановился и развернулся к Чесу, возвышаясь над ним на целую голову. — Чего не хотел, а? Выставить меня полным дураком? — его льдисто-голубые глаза горели яростью. — Что ж, тебе это чертовски хорошо удалось! Опозорил меня перед всем первым курсом! Опозорил меня перед моей... — стиснув зубы, он оборвал себя и отвел взгляд. — Господи, когда она расскажет об этом отцу... — Никто не считает тебя дураком! Честно! Ты был великолепен! — Чес указал большим пальцем в сторону концертного зала. — И эти болваны должны быть совсем глухими, чтобы этого не услышать. — Проблема не в этом, — Себастиан провел рукой по лицу, чтобы скрыть слезы, которые грозили пролиться. Его голос надломился. — Ты не понимаешь. Что-то внутри Чеса дрогнуло, как натянутая струна, и его захлестнул неожиданный прилив нежности. — Послушай, мне жаль. Правда жаль. Я вовсе не хотел этого. Да и, если уж на то пошло, я бы так не сыграл, если бы ты меня не вдохновил, — он извиняюще улыбнулся и в знак сочувствия положил руку на предплечье Себастиана. — У тебя настоящий талант. Думаю, вместе мы могли бы сочинить прекрасную музыку. Себастиан отшатнулся так, будто его укусили. Он взмахнул рукой, как саблей, удерживая Чеса на расстоянии. — Сгинь с глаз моих немедля! — Эй, эй, в этом нет необходимости, — сказал Чес так мягко, как только мог, поднимая руки в знак капитуляции. — Может ты меня и к черту пошлешь? Выражение лица Себастиана стало еще более возмущенным. Отступив назад, он злобно ткнул пальцем в сторону Чеса. — Пойди прочь! — прорычал он. — Ты... ты мужеложец! Ни один из парней не пошевелился. Чес моргнул, скрывая удивление, в то время как Себастиан урывками вздыхал, и прядь волос выбилась из-под лакированных волос. Чес не смог сдержать восхищенного смешка, понимающе изогнув бровь. Он знал кое-что о том, как легко поддаваться эмоциям, будь то страсть к музыке или просто неправильно направленное раздражение. — Полегчало? Хмурый взгляд Себастиана дрогнул, явно не ожидая такой реакции. Он подозрительно посмотрел на Чеса, но лишь опустил руку, чтобы поправить волосы, снова взяв себя в руки. Когда он выпрямился, его маска холодного благородства вернулась на место. — Нет, — наконец тихо признал он, прежде чем отвернуться и исчезнуть в конце коридора. А Чес остался на месте, гадая, что еще могло пойти не так.