Призрак Консерватории

Себастиан в третий раз обмотал повязку вокруг правого запястья, затянув ее так сильно, что пальцы рефлекторно сжались в кулак. Красный цвет просочился сквозь тонкую марлю, обнажив свежую рану, которая все еще гневно пульсировала под ней. — И пусть это послужит тебе уроком, Себастиан, — отрывистые слова отца заставили его вздрогнуть. Впрочем, не только они — еще и размеренный шорох тряпки по дереву, которой тот протирал инструмент в своих руках. Свет из эркера гостиной осветил брызги крови, запятнившие лицевую сторону линейки, когда его отец поднял ее на уровень глаз, изучая ее так, как скрипач изучает свой смычок после выступления. С вниманием и гордостью. — Да, отец, — автоматически ответил Себастиан, завязывая последнюю петлю. Время и долгие тренировки стали его наставниками в подобных вещах, поэтому он справился с задачей без труда, стараясь не пролить ни капли крови. Последнее, что ему было нужно, это испортить шелковую обивку дивана и пополнить свой и без того обширный список некомпетентностей. Он встал и раскатал рукав рубашки, застегивая манжету. Он уже начал надевать пиджак, как пара тяжелых рук опустилась ему на плечи. — Стой спокойно, — пробормотал отец прямо у него за спиной, и он замер от горячего дыхания, коснувшегося его затылка. Никакого запаха алкоголя, отметил он. Впрочем, его и не могло быть — для этого еще слишком рано. И слава богу хотя бы за такие мелкие милости. Тем не менее, его желудок скрутило от ощущения этой слишком нетерпеливой хватки, которая предвещала худшее. Сначала будет продолжительное сжатие, затем медленное скольжение вниз по ребрам... Но отец лишь осторожно помог ему просунуть руки в рукава пиджака, после чего поднял его и накинул на плечи. Затем развернул Себастиана лицом к себе и поправил лацканы. Жест был таким домашним, таким заботливым, что Себастиан почувствовал, как слегка подался в его сторону, как мотылек на пламя: жаждущий тепла, но обрекающий себя на неизбежный ожог. — Ну что ж, Себастиан, — начал он, оттягивая лацканы, чтобы швы легли ровно. — Не понимаю, почему ты принуждать меня к подобным действиям. Поверь, мне это причиняет больше боли, чем тебе. А, вот и оно. — Да, отец. — Ты ведь Швагенвагенс, и я ожидаю, что ты будешь вести себя подобающе, — Густав холодно вздохнул. — Подумать только, что какой-то ничтожный цыган превзошел моего сына. Моего сына! После всего, что я для тебя сделал, так ты хочешь мне отплатить? Прийти на церемонию открытия, опозориться самому, — резкий рывок за лацканы грубо встряхнул Себастиана, — Опозорить меня. — Я тебя больше не подведу, отец. Отец лишь хмыкнул, сузив глаза. Затем его руки потянулись к галстуку-бабочке, и прикосновение его длинных пальцев обжигало холодом там, где они касались его шеи. — Только подумай, что сказала бы твоя мать... если бы она все еще была с нами. Напоминание причинило достаточно боли, но именно невысказанное обвинение, стоящее за ним, буквально выпотрошило Себастиана изнутри. С тем же успехом он мог считать, что потерял обоих родителей в день своего рождения: мать — из-за родов, отца — из-за разбитого сердца. Теперь, в результате, он каждый день страдал за грех, который никогда не хотел совершать и за который ему никогда не получить прощения. — Может, я и впустил сюда этого бродягу, — прорычал Густав. — Но его зачисление — это одолжение, а не привилегия. Не позволяй ему забывать об этом. Как его «личный опекун», твоя обязанность — присматривать за ним. Убедись, что он следит за собой и не создает никаких проблем. Это понятно? — Да, отец. — Хорошо, — закончив, он отпустил его с коротким кивком. — Теперь иди проведай свою невесту. Неприлично заставлять даму ждать. Себастиан молча поклонился и направился к двери. Он не успел сделать и двух шагов, как отец остановил его. — И еще кое-что, сынок. Обернувшись, он впервые за все утро поднял глаза на отца. Момент, казалось, растянулся, пока отец и сын смотрели друг на друга. Окруженный ореолом утреннего света, Густав выглядел благожелательным ангелом, готовым одарить милостью его заблудшую душу. Был ли он, наконец, прощен? Закончились ли дни его позора? Надежда осмелилась пробудиться к жизни. Но Густав не смотрел на него прямо, его взгляд остановился на чем-то ниже. Его губы презрительно скривились. — Приведи себя в порядок, ради бога, — усмехнулся он, отворачиваясь, будто полоска бинта, выглядывающая из-под манжеты Себастиана, была личным оскорблением его хрупких чувств. Когда Себастиан вышел, двери гостиной захлопнулись за ним, словно пощечина. Он все еще застегивал запонку, пока шел по коридору, ведущему в столовую. Слуги в ливреях суетились вокруг него, вытирая пыль здесь и наводя порядок там, но они всегда прерывали свои обязанности, чтобы сделать реверанс и вежливо пожелать молодому хозяину «доброго утра», когда он проходил мимо. Он приветствовал их небрежным кивком, желая побыть наедине со своими мыслями. Или настолько наедине, насколько это было возможно. Семейные портреты украшали стены коридора, на которых поколения Швагенвагенсов наблюдали за ним из-за своих рам. Там были дедушки-основатели и богатые дяди, знатные дамы и знаменитые музыканты, позирующие со своими инструментами. В самом конце ряда был маленький портрет трехлетнего Себастиана, прижавшего к подбородку детскую скрипку, с вечно нахмуренными губами. Остановившись прямо перед дверями столовой, Себастиан воспользовался моментом, чтобы, как обычно, поцеловать свадебную фотографию матери, висевшую на стене. На стекле уже навсегда отпечатался след его губ. Это был его любимый снимок и одна из немногих вещей, способных хоть ненадолго развеять его меланхолию. Мэри Швагенвагенс была прекрасна при жизни — добрая, мягкая молодая женщина, слишком рано украденная из этого мира. На фотографии ее руки были аккуратно сложены на коленях, голова наклонена, будто она слушала приятную песню. Оттенок сепии, однако, не смог передать сияние ее глаз, которые, как говорили, были такими же голубыми и глубокими, как Средиземное море. Отец говорил о ней лишь тогда, когда давал свои «уроки», но Себастиан знал, что лучше не сомневаться в его любви к ней. Он был свидетелем этого в те моменты уединения, когда поздно ночью отец часами смотрел в камин, потягивая бренди. Его разум терзали мысли о ней, о безжалостном призраке, что преследовал его наяву. Густав не мог скрыться от нее. Пока Себастиан носил глаза Мэри, каждый взгляд на сына неизбежно напоминал ему о ней. Себастиан потер глаза, чувствуя, как к нему подкрадывается очередная зевота. Чего бы он только не отдал, чтобы поспать. Искушение сделать крюк обратно по коридору, мимо спальни отца в свои собственные покои было сильным. Видит бог, ему нужен был отдых. Тяжелое дело прошлой ночи сказывалось на нем, и сонливость затягивала веки и скрывала мир в тонкой дымке. Только жгучая боль в запястье не давала ему уснуть, тыча в него, как назойливая учительница. «Не смей отлынивать от своих обязанностей, молодой человек», — словно отчитывала она его. «Шоу должно продолжаться». Да, шоу должно продолжаться, покорно согласился он, кладя руки на дверные ручки. Сделав глубокий вдох, он отодвинул на задний план самую сильную часть своей усталости и одновременно распахнул двери. — Доброе утро, Лидия, — объявил он с поклоном, подходя к своей невесте за завтраком. Он взял ее протянутую руку и коснулся ее губами. — Дорогая, ты сегодня просто сияешь. Как и всегда. Лидия действительно была безупречно одета. Каждый дюйм ее наряда был сшит так, чтобы превозносить ее чистоту и добродетель. В накрахмаленных белых кружевах и синем атласе, с волосами, уложенными по последней моде, она была, по всем меркам, настоящей леди. Неудивительно, что у нее было так много поклонников, многие из которых до сих пор преследовали ее, несмотря на ее помолвку с Себастианом, о которой стало известно на ее дебютном балу. Ни для кого не было секретом, что Лидии нравилось внимание, но, по всей видимости, ей оно нравилось лишь от тех, кто не был ее суженым. — Себастиан, — обратилась к нему Лидия, не поднимая глаз. — Ты, как всегда, мне льстишь, — ответ был лишен эмоций, не более чем строчка, прочитанная по сценарию их брака по расчету. Романтика, разведенная рутиной. Фактически фальшивый флирт. Завтрак еще даже не начался, а Себастиан уже был истощен ее присутствием. Трудно было представить, что когда-то все было иначе, что они действительно были привязаны друг к другу. Летние месяцы в семейном коттедже на берегу моря проходили в безмятежном детском счастье, и они с Лидией, — или Крошкой Лотти, как он тогда ее называл, — были неразлучны. Она была первым прикосновением Себастиана к любви: наивному, пусть и неосознанному чувству, которое однажды заставило его без раздумий броситься в море за ее голубым шарфом, унесенным ветром, в порыве безрассудной преданности. Как же они смеялись над тем днем. Лидия больше не смеялась. Но именно это и делали оковы высшего общества с человеком: одаривали его богатством, одновременно лишая всякой радости, поймав в ловушку жизни, которую они не выбирали. Вот почему эти глаза, когда-то полные веселья и восхищения, теперь лишь молча осуждали Себастиана, когда он занял свое место напротив нее. То, что изначально было принято за безрассудную преданность, теперь казалось ей просто глупостью. Слуга расстелил салфетку на коленях Себастиана, пока тот рассматривал сегодняшний завтрак. Стол был сервирован тонким фарфором и серебряными приборами. Для нее — пышки с джемом, обжигающе горячие сосиски и набор сезонных фруктов. А для него — тарелка простой овсянки. Он вздохнул. — Я как раз гадала, что тебя задержало, — непринужденно начала Лидия, прекрасно зная, что именно задержало его этим утром. — Надеюсь, ваша небольшая беседа прошла успешно? — она ухмыльнулась ему поверх своей чашки, сыпя соль на рану. — Я ведь знаю, каким вспыльчивым бывает дядюшка, дорогой кузен. Себастиан ощетинился при напоминании о родственных связях. Он был вынужден признать, что их сходство было сверхъестественным, будто он смотрел в зеркало. Не раз их даже принимали за брата и сестру, на чем Себастиан старался не слишком зацикливаться. Но на этом сходство заканчивалось. Они сочетались друг с другом примерно так же, как масло с водой, и эти запланированные завтраки по выходным — все, что Себастиан мог вынести в ее компании. Лидия, в свою очередь, презирала само его существование. Однако, по мнению их родителей, они идеально подходили друг другу, чтобы обеспечить чистоту родословной Швагенвагенсов и произвести на свет достойных наследников. На этом Себастиан тоже старался не зацикливаться. — Все прошло так успешно, как можно было ожидать, — ответил он так же без эмоций, пытаясь пресечь этот конкретный ряд вопросов, импульсивно сжимая правое запястье, лежащее у него на коленях. — О, правда? — она смерила его холодным взглядом, будто могла видеть следы его избиения, спрятанные под столом. — Ну, ему, должно быть, было что сказать, да? Учитывая, что ты позволил этому противному маленькому цыганенку испортить свое выступление. Себастиан резко нахмурил брови. — И как этого отброса вообще сюда пустили? — невозмутимо продолжала Лидия, накалывая вилкой невинную виноградину. — Сидеть рядом с талантами — не значит быть талантом. Или обладать хорошими манерами, раз уж на то пошло. Нет таланта? Да ты вообще слышала, как он играет? Размазывая комочки овсянки по тарелке, Себастиан вместо этого благоразумно спросил: — Кстати о хороших манерах, дорогая Лидия, как продвигаются твои занятия? — Не пытайся сменить тему, — Лидия сузила глаза, поджав губы в уродливой гримасе неодобрения. — Этот негодяй обчистит нас прежде, чем закончится семестр, — она театрально приложила руку к своему колье. — Ты забыл, что он украл мою помолвочную брошь прямо у нас из-под носа? Себастиан чуть не уронил ложку. — Ну да, ты говорила, — осторожно начал он, прочищая горло. — Почему ты так уверена, что это был он? — Умоляю, кто еще это мог быть? Готова поспорить, что он уже сбыл ее за какие-нибудь запрещенные вещества на улице, этот безбожник, — она впилась взглядом в своего воображаемого преступника. — На самом деле, я уже подумываю пойти в администрацию и самой заявить на воришку! Себастиан сжал губы, сунув руку в карман, и его пальцы собственнически сомкнулись вокруг спрятанной там броши. Сапфир потеплел в его ладони. Внутри него разгорелся яростный спор: оставить ее или отдать? Позволить ей осуществить свою угрозу над невинным парнем или потерять прекрасное пополнение для своего городка? Черт побери, если бы только ему не пришлось отдавать это ей с самого начала. Он знал, что рискованно было забирать ее, рассчитывая, что невеста не заметит пропажи. В конце концов, семейная реликвия никогда прежде ее не интересовала, так что какое значение могла иметь одна маленькая брошь среди огромной коллекции украшений? Но теперь, когда она нацелилась на свою жертву, ее нелегко было отговорить от этой охоты на ведьм. Сейчас или никогда. Он незаметно уронил салфетку и наклонился, будто желая поднять ее с пола. Там он достал сокровище из кармана, сжал его в последний раз, затем выпрямился. — Вот это да, ты только посмотри. Что это тут у нас? — он был воплощением невинного удивления, положив брошь в центр стола. Все тепло, которое она хранила, казалось, сразу же рассеялось под резким солнечным светом. Глаза Лидии расширились, и она потянулась за ней, запинаясь: — Г-где ты ее нашел? — Прямо здесь, у подножия стола. Ты, должно быть, уронила ее во время нашего последнего завтрака, — ответил Себастиан, элегантно накладывая ложкой порцию овсянки. Не каждый день ему доставляло удовольствие сталкивать Лидию с ее благородного трона, и эта маленькая победа отчасти вернула его аппетит. Даже если это стоило ему его драгоценного фонтана. — Тебе явно следует быть более бдительной со своими вещами, — сказал он с ухмылкой. Лидия все еще смотрела на сапфир в гнезде из тонкого серебра, чья блестящая голубая поверхность отбрасывала блики света на ее восхищенное лицо. Однако прошло совсем немного времени, прежде чем ее облегчение сменилось надменным раздражением. — Ну, что ж, — фыркнула она, прикрепляя брошь к своему колье, где она сверкала в ложбинке на ее шее. — Такое случается со всеми. Давай просто будем благодарны, что ее не подобрала прислуга. Себастиан прекрасно понимал, что не стоит ожидать прямого признания Лидии в проступке, но сбить ее со следа было достаточной наградой. По крайней мере, теперь ее потенциальная жертва была избавлена от дальнейшего негативного внимания. Однако аппетит Лидии к драме не был удовлетворен, и вскоре она нашла свежее мясо, в которое можно было вонзить зубы — на этот раз в лице ничего не подозревающих однокурсниц. Во главе ее списка стояли другие сопрано, самые безмозглые из них. Они были на пути к тому, чтобы полностью испортить промежуточный концерт. Если бы не она, конечно. Кто-то ведь должен был взять ситуацию под контроль, а рассчитывать на их новую преподавательницу, которая постоянно разъезжала с места на место, явно не приходилось. По правде говоря, женщина была грубой и невоспитанной. Пугающей, как выражались остальные девушки. Себастиан еще не видел ее? Что ж, неважно. Рано или поздно он будет иметь неудовольствие с ней встретиться... Ее голос превратился в жужжание комара, и мысли Себастиана поплыли, отступая в сторону, чтобы воспринять всю картину целиком. Вот сцена, а вот ее маленькие актеры в их маленьких костюмах, играющие свои маленькие роли, произносящие реплики, написанные незнакомцами без капли воображения. Все это было так утомительно. Так предсказуемо. Слушая ее сейчас, пока каждая банальная жалоба резала ему слух, Себастиан мог лишь недоумевать, как он вообще когда-то решил, что именно она сможет петь для него. Да, она была действительно талантливой примадонной, и ей уже прочили главную роль в опере консерватории в конце года. Раньше он считал, что ему очень повезло, что она стала его невестой, полагая, что именно она — то, что ему нужно. Союз, предопределенный небесами оперы. Но ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что Лидия совершенно не подходит для его музыки. Неправильная подача. Неправильный звук. Неправильное все. Себастиан много месяцев пребывал в отчаянии, после того, как впервые осознал степень своего затруднительного положения. Он был убежден, что никогда не найдет то, что ищет. Но потом... появился он. Очарован аккордами, что звучали в ушах, Чьи гармонии почти оставляли в слезах. Его чистые ноты заставляли петь душу, Сладкую песнь лишь король достоин слушать. Тот, кто мог заставить его песню взлететь. Странное ощущение, словно пузырьки шампанского, щекотало его кожу головы во время импровизированного куплета, и он внезапно отчетливо осознал свое физическое тело: прохладное прикосновение столового серебра под пальцами, острый аромат малины в воздухе, привкус соли на языке, слабое пение птиц за окном. Он закрыл глаза, отворачивая свое лицо от кричащего дневного света, в то время как внутри еще более яркое зрелище красок взрывалось и кружилось, как фейерверк, не сдерживаемое рамками реальности. Все ощущения были намного ярче, реальнее, чем это было даже мгновение назад, будто туман вокруг мира рассеялся. Песня сфокусировала внимание. «Еще совсем немного», — пообещал он себе, укрывшись в темном уединении своих мыслей. — «Тебе нужно только пережить этот день, а потом... потом...» Мысль была слишком манящей, чтобы закончить. Но его разум уже обрисовывал, как это будет выглядеть, в комплекте с проворными пальцами, перебирающими струны, и щербатой улыбкой. Если Лидия и заметила легкую улыбку, тронувшую его собственные губы, она никак это не прокомментировала. Наконец завтрак закончился. Они встали из-за стола, целомудренно поцеловали друг друга в щеку и разошлись. Лидия выходит со сцены направо. Нашему герою снова отведена роль Себастиана Швагенвагенса. Он идеальный сын и верный жених, Чудный вундеркинд — звучит из уст чужих. Его тайного двойника он внутри скрывал, С нетерпеньем настоящей игры он ждал. Ночь не могла наступить достаточно скоро. Но в конце концов солнце прекратило свое гнетущее наблюдение, и успокаивающая темнота вернула консерваторию в мир тишины и покоя. Одетый в свежий костюм, с зачесанными назад волосами после вечернего купания, Себастиан сидел на краю кровати при свете свечи, делая запись в свой дневник. Нотные пометки заполняли небольшую книжку страница за страницей, и аппликатуры были аккуратно выложены, слово шрифт Брайля. Готовые ожить под его пальцами. Все еще находясь в зачаточном состоянии, либретто складывалось довольно удачно. Хотя он все еще пытался уловить некоторые из более тонких мотивов героини. Не говоря уже о главном любовном интересе. Он постучал кончиком пера по бумаге. Возможно, с его стороны было неразумно браться именно за этот жанр. В конце концов, что он вообще знал об этой теме? И все же опус побуждал его закончить его, бесстрашный перед лицом его собственных сомнений в себе. Перечитывая написанное, он уже видел прочный каркас, на котором держалось все произведение. Да, еще немного шлифовки и вдохновения — и у него получится. Все сработает. Довольный своими успехами, он осмелился напеть припев из песни героини, стараясь быть потише, чтобы отец не услышал. Из кабинета напротив доносились переливы скрипичных струн. Это была та самая печальная мелодия, которую Себастиан слышал всю свою жизнь — муки его Отца, выраженные в вибрато и тремоло. Его тяжелые шаги ступали из одного конца кабинета в другой, пока он играл. То останавливаясь у камина, то проходя мимо двери, то стоя перед окном. Он метался. А когда отец метался, это означало, что ему неспокойно. А когда ему неспокойно... Себастиан перестал напевать. Он поднял голову, напряг спину и навострил уши. Прислушался. Но не было ни хлопка откупориваемой бутылки, ни звяканья льда в стакане. Лишь скрипка продолжала играть. Себастиан выпустил дыхание и вернулся к своей работе, пока струилась музыка. Слабела. Утихала. Спустя еще одну свечную отметку дверь в кабинет открылась и закрылась, и Отец удалился в свою спальню. Лишь когда до ушей Себастиана донесся храп, он приступил к своим ночным обязанностям. Он встал. Осторожно и нежно дверь он спальни прикрыл, Чуть пол он приподнял, и тут же застыл. Его дневник он от посторонних лиц скрыл, Свет отключил, и свечу погасил. В кромешной тьме он нащупал вдоль плинтуса задней стены выемку в деревянной обшивке. Надавил как следует, и она отворилась с глухим хлопком. Потайная дверь распахнулась наружу на бесшумных петлях, принеся с собой порыв спертого воздуха. Остановившись в последний раз, чтобы убедиться, что все тихо, Себастиан проскользнул через вход и исчез. Сначала ему пришлось боком пробираться по узкой щели, стены которой были грубо отесаны и могли легко поцарапать. Но затем пространство расширилось там, где соединилось с первым из главных проходов, и он смог передвигаться более свободно. Он взял фонарь, который оставил там про запас, зажег фитиль и начал свой путь вниз. Сеть туннелей для прислуг змеилась прямо за комнатами и коридорами консерватории — невидимый второй скелет, который когда-то позволял работникам обходить здание с учтивой осмотрительностью, вне поля зрения их благородных хозяев. Давно заброшенные пути теперь были покрыты пылью и затянуты паутиной, которая вздымалась, как паруса корабля. Он спускался все ниже по этажам, и воздух становился все более промозглым и густым, с привкусом старого камня, а еще ниже — древесной гнили. На стенах скопилась влага, стекая ручейками, которые блестели в пляшущем пламени, и его волосы распустились, свободно и неукротимо развеваясь вокруг головы. Он снова начал напевать. Громче, увереннее. У подножия последней лестницы, ведущей на самый нижний уровень подвала, он посветил фонарем и ощупал участок стены пальцами, обнаружив тонкую грань фасада, вырезанную в каменной кладке. Как и туннели для прислуг, она тоже была потеряна во времени, но теперь служила нуждам Себастиана. Отодвинув искусственную стену, он полез в маленький закуток. Он рызмашлял, какие новые радости ожидали его сегодня вечером, вытаскивая свой плащ, накидывая его на плечи и застегивая спереди. Несомненно, будет больше зажигательных разговоров и смеха. Намного больше! Из него вырвался тихий смешок, пока он натягивал перчатки, и сердце уже начало трепетать в предвкушении прибытия гостя. К этому времени он уже должен был прочитать его записку и узнать, где и когда им встретиться. Он был смышленым парнем. Он найдет к нему дорогу — в этом не было сомнений. Труднее всего было лишь ждать. Но, напомнил он себе, ночь только началась, и ему все еще нужно было подготовиться к предстоящему номеру. И вот, наконец, была очередь маски. Она смотрела на него со своего места на черной бархатной скатерти, сияющая, как луна. Его руки дрожали. Он уже слышал, как инструменты начинают настраиваться, как его невидимая аудитория перешептывалась в тревожном ожидании. С благоговением он поднес маску к лицу. Закинул ленту за голову. И трансформация была завершена. Все внутри него затихло, одна завеса закрылась... и поднялась другая. Исчез Себастиан дневного света. Теперь осталось лишь ночная сущность — этот измученный творец, рожденный в тенях. Призрак.

***Начало сцены***

[Обстановка: Темная пещера, где лежит освещенное факелами подземное озеро, с поверхности которого поднимаются клубы пара.]       (ПРИЗРАК садится в маленькую лодку,       пришвартованную к берегу, и с помощью длинного шеста       толкает ее вниз по каналу.)

ПРИЗРАК

      (Поет) О мелодии звучной скрипят пещерные стены, Чаща с ветром гудит, ощущая дождя перемены. Если мой оркестр — шум морских волн, С песней мягкой меня проведет он.

РАССКАЗЧИК

Как часто люди порицали тьму, считая ее чем-то, чего следует бояться. Место кошмаров и зла. Но если другие мальчики и девочки боялись ночи, для Призрака она всегда была надежной защитницей. В жизни, где день приносил лишь пристальное внимание и презрение, тьма... тьма приветствовала его. Она не сравнивала его с отцом и не жалела о потере матери. Она не краснела при одном лишь упоминании его имени и не пыталась поразить его пустой лестью. Она не поздравляла его с помолвкой и не указывала на семейное сходство. Она не восхищались его золотыми волосами и не принимала его за трофей. Она просто слушала его музыку и позволяла ему играть сколько душе угодно.       (Из-за поворота туннеля       появляется антураж из свечей.       ПРИЗРАК выходит из лодки       и направляется в свое логово.) [Обстановка: На другом берегу озера из воды появляется участок каменного пола. Внутри природной ниши можно увидеть письменный стол, заваленный пергаментом, кровать, другую смутную мебель и трон на возвышении.]       (ПРИЗРАК прокладывает себе путь к трону,       сначала прогуливаясь по промышленному району,       вальсируя по бутикам Вест-Энда и грациозно       перепрыгивая через купол собора Святого Павла.       ОН останавливается на центральной площади       и смотрит вниз.)

ПРИЗРАК

Бедный маленький фонтан, в твоем резервуаре не осталось ни капли синего. Но твоя потеря была достойной жертвой.       (Грациозно растянувшись,       ПРИЗРАК обвисает в объятиях трона,       с одной ногой, небрежно перекинутой через       подлокотник, и издает мелодраматический       вздох, оглядывая свои владения.) Осталось недолго. Прежде чем закончится ночь, я подойду к зеркалу, и там меня будет ждать...       (Поет) Очаровательны его остроумие и прозрения, Чудесную великую симфонию он создает. Его неземной голос застенчив и без презрения, Сердце мое его красота проведет. О, прекрасная муза, жду тебя в загадочной маске, Чудесны и забавны твои песни и сказки. Если стихи и придания меня увлекают втройне, Стоит ли просить тебя рассказать больше мне? Чес. О, мой Чес!       (ПРИЗРАК хихикает, обнимает себя       и откидывает голову на подушку.)

РАССКАЗЧИК

Странно. Никогда раньше он даже не задумывался о том, чтобы пригласить кого-то еще в свое священное логово. Одна только перспектива обычно наполняла его страхом. И все же он был здесь, ожидая их встречи с нетерпением, которое зудело у него под ребрами, словно живое существо.

ПРИЗРАК

Какие новые вдохновения принесет сегодняшний вечер? Возможно, мы даже решим вопрос с концовкой первого акта! Вот это был бы как раз тот прорыв, на который я надеялся. И, конечно, можно будет услышать еще много увлекательных историй и еще больше этой чудесной музыки. О, какое мастерство. Какая гениальность!       (Внезапно ПРИЗРАК вскакивает со       своего места и начинает расхаживать, обезумев от       возбуждения. ОН поднимает обе руки,       соединяя указательный палец с противоположным       большим, чтобы сформировать прямоугольник.) Я уже вижу это. Чес стоит... да, да, прямо там, у моего письменного стола, прижавшись поближе, пока мы работаем над либретто. Мы будем шутить и размышлять, экспериментировать с новыми арпеджио и создадим собственный концерт!       (ПРИЗРАК кружится, его мантия раздувается,       пока он запечатлевает одну сцену за другой       в кадре из своих пальцев.) Или, может быть, Чес сядет там... там! У книжной полки. Эта прекрасная гитара у него на коленях, эти талантливые пальцы, создающие такое великолепие. Или, может быть, он будет играть, не отходя от сундука с костюмами! Или, может быть...       (ПРИЗРАК снова кружится.       И останавливается.) ... моя кровать?       (Сглатывая, ПРИЗРАК опускает       руки по швам и смотрит на кровать.       Момент спустя, ОН устало отступает обратно       к трону, прикладывая руку к голове.       ОН впадает в сомнения.)

РАССКАЗЧИК

Эти долгие ночи действительно плели над ним коварные чары, заманивая его разум на опасные тропы, ступать по которым у него не хватало ни смелости, ни опыта. Он тщетно пытался отогнать эти нечистые мысли, не говоря уже о неприятном зуде, который теперь горел, как уголек, у него под животом.

ПРИЗРАК

Ну, ну. Довольно! Я не должен позволять своим страстям овладевать мной.       (Заметив время на каминных       часах, Призрак выпрямляется и       начинает менять позы, пытаясь       найти ту, которая передаст       правильное сочетание загадочности и       привлекательности, когда он       будет приветствовать своего гостя.       Без лишней импозантности и       несолидности. Нетерпеливый,       но сдержанный. Непринужденный,       но при этом уверенный...)

РАССКАЗЧИК

И так прошла вся ночь: полночь перешла в ведьмин час и продолжалась до рассвета. Все это время Призрак суетился и сомневался в себе, нервно ожидая прибытия Чеса. Но он и не подозревал, что он будет ждать. И ждать. Еще очень долгое время.

***Конец сцены***