Призрак Консерватории

Они спускались вниз. Извилистый туннель вел все ниже и ниже в недра консерватории. Все глубже и глубже в лабиринт бесконечной тьмы. Единственным звуком были их шаги по каменным плитам. Единственным источником света — высоко поднятый фонарь. Единственным ориентиром — рука Призрака в его руке. Чес уставился на нее, восхищаясь этой белой перчаткой. Сон. Наверняка все это было сном. Ибо как еще он мог оказаться в гримерке в одну минуту, а в следующую — в зазеркалье? Таинственные врата скрылись за ними после десятков поворотов. Он не знал, что тревожило его сильнее: то, что он не был уверен, найдет ли его снова на обратном пути, или то, что ему было все равно. Здравый смысл быстро угасал перед лицом этой странной, новой реальности, разворачивающейся вокруг него. Чем дальше они спускались, тем теплее становился воздух, и ноздри Чеса наполнились запахом мертвого камня и сырости, тайн и забытых вещей. Затхлый, зажатый, знойный — все это путало его мысли и чувства, пока непостижимая тяжесть земли давила со всех сторон, словно намереваясь раздавить его в своих объятиях. У него помутнело перед глазами, и ряды настенных подсвечников по обе стороны искривились и ожили. Они потянулись к нему, как когтистые звери, цепляясь за его пиджак и царапая руки. Охваченный страхом, он запутался в ногах, но Призрак все равно тащил его вперед, не останавливаясь — хватка, когда-то доверчивая, теперь предательская. У него перехватило дыхание, когда Призрак перевел на него взгляд. Два голубых пламени горели там, где должны были быть его глаза, оставляя за собой две полосы неестественного света, пока Чес смотрел на них в крайнем ужасе. Они вспыхивали, сливались, превращаясь в блуждающие огни: зловещая уловка сказочных существ, призванная ввести в заблуждение неосторожных. И Чес попал прямо в эту ловушку. Они достигли конца туннеля, где обитало гигантское чудище. Черное, как смоль, и необъятное, как ночное небо, оно заполняло подземную пещеру — слишком огромное, чтобы ослабевший разум Чеса мог его постичь. Низкое рычание вырвалось из его горла, пока оно раскачивалось взад-вперед, и его дыхание несло с собой гнильное зловоние. В его клыкастой пасти сверкала дюжина золотых глаз. — Нет! — Чес рухнул на колени, тщетно пытаясь освободиться от Призрака. — Это монстр! — значит, его все-таки заманили на верную смерть. Являясь слугой дьявола, Призрак привел его прямиком к владыкам демонов ада — Вельзевулу или Асмодею, или даже к самому Сатане! — Монстр... — слабо простонал он. Но его мольбы остались без внимания. Призрак приблизился к нему, — Держись от меня подальше! — и тот же черный вихрь, что и прежде, поглотил его целиком. Он падал. Падал. Он был близок к тому, чтобы сломаться. И все же он цеплялся за него, отчаянно нуждаясь в чем-то прочном в мире, который скатывался в хаос вокруг него, — Я не могу дышать! — его зубы стучали, пот выступил на лбу. Его глаза закатились, а сознание кружилось за пределами досягаемости. Он почувствовал, как его опускают на неровную поверхность, которая поднималась и опускалась, как грудная клетка живого существа. Его голова болталась вместе с ней, и дикое вращение постепенно замедлялось, замедлялось, замедлялось... Головокружительное безумие сменилось ритмичным покачиванием. Двигаясь, но не двигаясь. На каком-то примитивном уровне он узнавал это чувство: это были плавные приливы, волнообразные движения секса, убежище материнской утробы. Мирное. Безопасное. Одна рука висела в воздухе, а теплая вода ласкала кончики его пальцев. Он попытался пошевелиться, но его конечности отказывались повиноваться. Он попытался заговорить, — Что со мной происходит? — но его язык был тяжелым и неповоротливым. Чья-то рука легла ему на лоб, и кто-то прошептал на ухо. — Это испарения, — произнес голос, легкий, но уверенный. — Над озером они особенно сильны. Они безвредны, но рождают в сознании причудливые образы. Это пройдет. А пока отдохни. Сознание покинуло Чеса, и он погрузился в сон. Он пересекал реку Стикс. Духи проклятых поднялись подобно туману и окружили его в лодке, которая была гробом, переправляемым лодочником в черном капюшоне и с черепом вместо лица. Но у меня нет монет. На его сетования лодочник лишь тихонько усмехнулся и простил ему долг. Спустя бесчисленные века лодка пристала к скалистому берегу на противоположной стороне. Его подняли и снова предали земле, и его душа, наконец, освободилась от бренной оболочки, чтобы провести вечность в аду. Но ад, как оказалось, был совсем не таким, как он себе представлял. Во-первых, там пахло... приятно. Очень приятно. Цветочный аромат ударил ему в нос, и он глубже прижался щекой к окутавшей его мягкости и теплу. Успокаивающий гул скрипки ласкал его уши, и на мгновение ему показалось, что он снова слушает прекрасную игру лучшего ученика консерватории. Но в этом не было никакого смысла. Он должен был гореть в аду. Так как же он мог слышать музыку, будто льющуюся прямо с Небес? Именно эта мысль разожгла огонь в его вялом сердце и вернула его в реальный мир. Облака. Над головой его приветствовало туманное небо с темными клубящимися облаками. Моргнув, он присмотрелся снова, и на этот раз небо превратилось в балдахин. Балдахин из черного кружева. Он повернул голову в сторону, следуя за звуками скрипки, и обнаружил, что вокруг него расстилается черное шелковое постельное белье. Оно сдвинулось, как расплавленные чернила, когда он вяло приподнялся и сел. Тяжелая ткань упала с того места, где была накинута на его плечи, и он непонимающе уставился на нее, постепенно осознавая, что его окружает. Он был посреди кровати. Огромной кровати. С четырьмя резными столбиками, и с тем же кружевом, что и балдахин, окружающий его со всех сторон. Сквозь черную сетку он мог разглядеть звездный пейзаж из золотого пламени. А за ним... Призрак. Даже со спины и без плаща Чес мгновенно узнал его. Его худощавая фигура склонилась над письменным столом, а мелодичная игра прерывалась периодическим царапаньем пера. Всякий раз, когда он поворачивал голову, в поле зрения появлялась его белая маска. «Маска, — с облегчением сказал себе Чес. — Не череп». Он был жив, а не мертв. И паромщик из его сна был именно сном — хотя и таким, который колебался между фантазией и реальностью. Собирая разрозненные воспоминания, которые лежали вокруг него, как осколки разбитого зеркала, Чес попытался вспомнить череду событий, которые привели его сюда: Туман, клубящийся над зеркальной водой. Чудище с горящими глазами. До этого — тянущиеся руки по бесконечному туннелю. Еще раньше — зеркало, скрывающее потайной ход. Рука в перчатке, приглашающая его внутрь. Его имя, произнесенное странным и неземным голосом... Чес... — Ты знал мое имя. Его заявление испугало Призрака, который оглянулся туда, где Чес теперь стоял у кровати. Задернутая занавеска была зажата в его кулаке, и он крепко ухватился за нее, чтобы не упасть, пока его дрожащие ноги изо всех сил пытались удержать его в вертикальном положении. Плащ лежал у его ног темной лужей ткани. — Чес, ты проснулся, — отложив перо и скрипку, Призрак поднялся из-за стола. — Тебе лучше? — он приблизился со взволнованной улыбкой, но был остановлен протянутой рукой Чеса. — Н-не подходи, — его голос дрожал, а глаза метались по комнате... или, скорее, пещере. Помещение было обрамлено с трех сторон скалистыми стенами, выходящими на черное озеро, у берега которого была привязана маленькая шлюпка, доставившая их сюда. Если бы он только мог добраться до ее, он бы нашел дорогу обратно на поверхность. Но, к несчастью для него, Призрак блокировал его единственный путь к спасению. Неподдельное беспокойство исказило губы Призрака. — Чес, что тебя беспокоит? — Мое имя, — Чес облизнул губы, не сводя глаз с Призрака. — Я никогда не называл тебе его. Он был слишком потрясен внезапным появлением Призрака в зеркале гардеробной, чтобы заметить это раньше. Но теперь, покопавшись в своей памяти, он с горьким ужасом осознал, что ни разу не произнес своего имени в присутствии Призрака. — Откуда ты его знаешь? — потребовал он, преодолевая тошноту, которая клубилась на краях его сознания. Призрак выпрямился и отвел взгляд. — Я... я слышал его когда-то, где-то, — он неопределенно махнул рукой в сторону потолка, указывая на здание над ними. — Я не единственный, у кого есть репутация. Ноздри Чеса раздулись, отказываясь поддаваться беззаботному смеху Призрака. — Так ты шпионил за мной! Следил, как за букашкой, в то время как я всю неделю старался изо всех сил... — он покачал головой, в его голосе прорезалась истерика. — Ты точно знал, где я, и ни разу не показался? Призрак шагнул ближе, протягивая руку, словно пытаясь успокоить загнанное в угол животное. — Ты же знаешь, я не мог рисковать, что меня увидят. — Значит ты прятался! — выпалил Чес, его эго было опалено обидой и унижением. Ведь его цель все это время находилась так близко, и все равно была вне его досягаемости. Его выставили дураком. Проклятым дураком. — Чего же ты тогда ждал, а? Чтобы заманить меня в свое тайное подземелье, чтобы... чтобы расправиться со мной? — Расправиться с тобой? — Призрак покачал головой, делая еще один шаг. — Мне нужно было только узнать, что ты желал найти меня. Что ты придешь по собственной воле. Чес чувствовал себя так, словно его грудь сдавили тисками, ярость поднималась из трясины его паранойи. — Конечно, я хотел найти тебя! Я только о тебе и думал, черт возьми! — ударив вслепую, его кулак едва не попал в Призрака, и он по импульсу понесся вперед. ХРУСТ Он остановился, глядя на свою туфлю. На что он только что... наступил? Это была последняя мысль, которая пришла в голову, прежде чем головокружение выбило его из равновесия и он упал в объятия Призрака. — Успокойся, — голос Призрака был строгим и в тоже время мягким от беспокойства, и он осторожно повел его обратно к кровати. — Ты не должен двигаться слишком быстро. Испарения все еще действуют на тебя. Чес был слишком слаб, чтобы сопротивляться, и мог только обмякнуть, пока его передвигали, перекладывали, прислоняли к подушкам. Он стонал в знак возражения, но его сердце не лежало к этому. Одно только то, что он лежал на спине, помогло успокоить расшатанные нервы, и мир вернулся в нормальное русло. Его сжатый, как кулак, желудок расслабился, и здравомыслие постепенно возвращалось к нему. — Опять эти испарения, — Чес приложил дрожащую руку к голове, массируя последние остатки головной боли. — Ради всего святого, откуда они вообще берутся? — он покосился на Призрака, который внимательно наблюдал за ним, сидя на скамеечке для ног у кровати. — И почему они не влияют на тебя? — Влияли, поначалу. Но организм привык, — Призрак повернулся, чтобы посмотреть на озеро. — А что касается их источника, то мои подозрения указывают на геотермальный родник. — Чего? — Природная горячая вода, — пояснил он. — Как в ванне. Но под землей. Это то, что нагревает воду, но избыток двуокиси углерода, э-э, некоторого типа газа иногда может привести к... — здесь Призрак заколебался, пытаясь подобрать правильные слова. — ... иррациональному поведению. Да уж, неплохо сказано. Чес опустил взгляд на свои руки, безвольно лежащие на коленях, вспоминая, как они были сжаты в кулаки. Всего минуту назад он чувствовал себя оправданным, нападая на Призрака, будто бы тот был врагом. Будто бы Призрак, которого он знал, когда-либо мог причинить ему вред. Будто бы время, проведенное ими вместе, ничего не значило. Когда остатки бреда покинули его, в его разум вернулась ясность... и свежий румянец стыда на щеках. — П... прости, — наконец выдавил он, прижимая ладони к глазам. — Я был не в своем уме. — Нет. Это я должен извиниться. Я должен был знать, что это путешествие будет тяжелым для чувств. Чес покачал головой. — Ты не сделал ничего плохого. Я хотел прийти сюда. Неважно, что говорили другие, — рассказ Суслика о примадонне, найденной мертвой в своей комнате, нарисовал в его сознании жуткий образ, который стал еще более ужасным из-за временно охватившего его безумия. Однако теперь сама мысль о том, что Призрак — хладнокровный убийца из легенд, казалась... ну, это было совершенно нелепо. — Я просто... позволил себе увязнуть в слухах. — О примадонне? Чеса выдернули из состояния жалости к себе. — Откуда ты знаешь? — В стенах консерватории мало что происходит, что ускользает от моего внимания. До меня тоже доходили слухи, — Призрак болезненно улыбнулся. — Но они, как и многое из того, что говорят обо мне, не соответствуют действительности. — Я мог бы и догадаться, — согласился Чес, смущенный тем, что на него повлияло такое нелепое заявление. — Как только что-то идет не так, то сразу «призрак-то, призрак-это». Они и правда готовы обвинить тебя в чем угодно. — Это общая схема среди невежественных и суеверных людей. Они боятся того, чего не понимают, и они не понимают того, чего не знают. — Ну, не то чтобы ты давал им достаточно материала... — Чес оглядел подземное логово, наконец-то как следует оценив обстановку впервые с момента своего прибытия, — ... не считая твою явную склонность к драматизму. Множество свечей стояло в канделябрах и медных подставках, окрашивая пещеру в золотисто-желтые тона. Они блестели на черной поверхности подземного озера, уже не являясь глазами ужасного чудища, а безобидными, как светлячки в поле. Вокруг него царил настоящий хаос из мебели. Там были комоды, на которых громоздились свитки пергамента, словно уложенные парики. Книжные шкафы с загадочными сокровищами, что поблескивали на свету. Деревянные сундуки, переполненные разноцветными тканями. И самый настоящий трон. Чес не знал, был ли он в логове призрака или все еще за кулисами. Все выглядело так, словно было собрано воедино из старых постановок и разграбленных театральных факультетов. А учитывая, что он имел дело с Призраком, то, скорее всего, так оно и было. — Ты прав, — Призрак вздохнул, улыбаясь чему-то, что держал в руке. — Иногда мне интересно, что бы они подумали, если бы знали правду обо мне. Хотя бы немного, — затем он протянул руку Чесу и разжал пальцы. На его ладони уютно устроилась крошечная лодочка. Сделанная из корпуса точилки для карандашей, она была раскрашена в морские цвета, вплоть до красной ватерлинии вдоль борта. Мачтой ей служила спичка, теперь сломанная под углом и с порванным парусом из папиросной бумаги. Это было замечательное маленькое творение, и сердце Чеса сжалось от боли за то, что он раздавил его ногой ранее. Затем его взгляд скользнул мимо. Как зачарованный, он соскользнул с кровати, споткнувшись лишь раз, и его потянуло к центру логова. — О, боги... Перед ним простиралось все великолепие Лондона. Но это был не тот захватывающий дух вид, открывающийся из окна его спальни. Здесь все еще были многоквартирные дома и церкви, величественные правительственные здания и театры, часовые башни и набережные — только все это было выполнено в миниатюре. Присмотревшись, он заметил, что вместо кирпичных стен стояли жестянки из-под кофе, в оконных рамах из спичечных коробков поблескивали осколки стекла, а на крытых черепицей крышах внахлест лежали разномастные пуговицы. Всевозможные мелочи и безделушки были использованы для создания этого оживленного мегаполиса с изысканными деталями, которые доходили ему не выше колен. Спускаясь по реке Темзе, которая прокладывала себе путь через весь город, Чес с трепетом разглядывал окрестности. — Это все ты сделал? — Да, — ответил Призрак с окраины города. Присев на корточки, чтобы рассмотреть фасад одного из зданий, Чес узнал саму консерваторию Швагенвагенсов, украшенную развевающимися знаменами, сделанными из лоскутков ткани. — Из... хлама? — Не из хлама, — поспешил поправить Призрак тоном оскорбленного художника. — А из забытых и выброшенных вещей, — он выпрямил изогнутый шпиль, сделанный из зубочистки. — Другим они больше не были полезными, но я все еще вижу в них красоту. Чес посмотрел на него и недоверчиво фыркнул, вспомнив, сколько раз он слышал слухи о коварном призраке, приносящем беды и несчастье. Если бы только они знали, как ошибались. — Ты хочешь сказать, что грозный призрак консерватории... проводит время, мастеря кукольные домики? Призрак присел на корточки на противоположной стороне консерватории, и хмуро посмотрел на Чеса через окно. — Это макет города, а не кукольный домик. — Ладно. Очень большой кукольный домик, — Чес высунул язык. Ему это действительно очень нравилось. Неужели существовал предел тому, чем этот мальчишка еще мог его удивить? — Тебе нравится? — Призрак внимательно изучал его, ожидая реакции. — Нравится? — Чес изумленно усмехнулся. — Да это просто великолепно! — он склонил голову, чтобы посмотреть на вид из его спальни на верхнем этаже. — Но тут кое-что не так. — Правда? Что же не так? — Призрак поднялся на ноги вслед за Чесом, который присел, чтобы осмотреть церковь с куполом. — Вот эта штуковина... — Собор Святого Павла, — подсказал Призрак. — Верно. Ну, он ведь должен быть немного... можно я? — по быстрому кивку Призрака Чес осторожно поднял церковь и поставил ее на другой берег реки. — Вот, где-то здесь. Призрак хмыкнул, задумчиво загибая палец под подбородком. — Впечатляет. Я и не подозревал, что ты так хорошо разбираешься в планировке этого города. — Ну, — Чес отряхнул руки, готовый продолжить свою экскурсию по Лондону. — Можно сказать, у меня было много возможностей осмотреть достопримечательности. Поразительно, сколько всего можно увидеть с высоты. Призрак внезапно хлопнул в ладоши, достаточно громко, чтобы Чес подпрыгнул. — Высота! Точно! — крутанувшись, он направился прямо к своему столу. — Как я мог об этом не подумать? — размашистым жестом он обмакнул кончик пера в чернильницу и начал что-то сосредоточенно записывать. — Вот поэтому ты мне и нужен! — сказал он наполовину самому себе, ухмыляясь и качая головой. — Не уверен, что я так уж тебе нужен, когда у тебя, вроде, и так все под контролем, — задумчиво произнес Чес, разглядывая замысловато смоделированный фонтан на центральной площади. — Вряд ли, — Призрак отмел эту мысль легким движением запястья, взяв скрипку, чтобы сыграть несколько извилистых нот. — Вот уже несколько месяцев суть моего творения ускользает от меня. Его не должно было удивлять, что Призрак играл на инструменте... и играл хорошо. В конце концов, он жил под консерваторией. Так что он был не только вором и архитектором, но и музыкантом. Гуляя по городу, Чес обнаружил у изножья кровати деревянный сундук, из открытой крышки которого до краев торчали яркие костюмы и реквизит. — Суть макета города? Как это вообще работает? — спросил он через плечо, уже роясь в сундуке. Сначала он вытащил игрушечную музыкальную шкатулку, увенчанную металлическим петухом. Странная вещица. Но, с другой стороны, она соответствовала тематике логова — блеск и гламур. Видимо, он был еще и изобретателем. Через некоторое время Призрак тихо ответил ему: — Я говорю о своей... опере. Чес оглянулся на него, тихо и восхищенно присвистнув. И композитором тоже! — Да ладно! Такой молодой, а уже пишешь свою оперу? Да ты просто гений! — Напротив, это ты гений, — Призрак вернулся к своей работе, звук пера не мог скрыть дрожи волнения в его голосе. — Твоя музыка, само твое звучание — это та недостающая часть, которую я искал. Это то, что наконец-то воплотит мою оперу в жизнь. — И что же это за опера? — отложив петуха в сторону, Чес взял деревянный меч. — Лихое приключение? Военная эпопея? — История любви. — О, история любви? — Чес достал из сундука красную шаль и драматично накинул ее себе на голову. Хлопая ресницами, он проворковал: — Дай-ка угадаю: первые два акта какая-нибудь влюбленная девица только и делает, что строит глазки нашему красавцу-герою, пока жестокий поворот судьбы не обрекает их любовь на гибель. Он разыграл каждую стадию этого избитого сюжета, а затем рухнул на кровать — герой, сраженный насмерть клинком, пронзившим его грудь. Через мгновение Чес закатил глаза, глядя на Призрака. — Такого я еще не слышал. Призрак нахмурился, а Чес сбросил шаль и снова взялся за меч, рубя воображаемых врагов. — Героиня моей оперы не такая... банальная. Она — волевое и умное существо. Порядочная женщина. Именно эти качества и заслужат восхищение ее благородного избранника. Чес остановился на полувзмахе, склонив голову набок. В этой истории было что-то странно знакомое. Он не видел ничего подобного на сценах оперных театров или даже на уличных представлениях, а где-то поближе к дому. Догадка вертелась у него на кончике языка. Заинтригованный, он заглянул через плечо Призрака на его работу. Беспорядочную стопку листов покрывали густо исписанные строки нотной записи. Случайные кляксы и зачеркнутые строфы выдавали человека, поглощенного бурным творческим процессом. Он не мог понять этого, но подозревал, что, как и во всем, что связано с Призраком, в этом безумии наверняка скрывалась своя система. — А есть ли у этой истории любви название? — небрежно опершись рукой о стол, он позволил своему телу прижаться боком к Призраку и посмотрел на бумагу. — Ну же, помоги человеку, — он ожидаемо толкнул его локтем, указывая на самый крупный текст, занимавший верхнюю часть страницы. — Что там написано? — Ах, — перо Призрака замерло над бумагой. — Я назвал ее... — его голос понизился до шепота, — «Гламур цыганки». Пламя рядом замерцало на фитиле, и слова эхом разнеслись вокруг них. — Гламур... цыганки? — задумчиво повторил Чес, пробуя название на вкус. Неудивительно, что идея оперы показалась ему такой знакомой. Это была одна из историй, которые он рассказывал Призраку много ночей назад: История о страстной цыганке и незадачливом аристократе, которых свела воедино музыка. Запретная любовь растет между ними, заставляя их встречаться только под покровом ночи, пока они, в конечном счете, не спасаются от тирании жестокого и властного лорда. С драмой, скрытыми личностями, захватывающими боями на мечах и трагическим финалом — это было любимое произведение цыганской классики. Значит, к его присутствию уделялось больше внимания , чем он думал. Теплая волна польщенности пробежала где-то под ребрами, когда он понял, что именно он был вдохновителем прорыва Призрака. Не говоря уже о том, что это было смелое отклонение от типичных образов его людей на сцене, которых часто изображали в роли жалких воришек, шарлатанов или соблазнительниц. Это была честь, которую невозможно было измерить словами, и некоторое время Чес ничего не говорил, просто наслаждаясь значимостью этого момента. Гордая улыбка пряталась за его сжатым кулаком. Наконец, он оттолкнулся от стола, размахивая мечом в сторону. — Так, дай-ка проверим, правильно ли я понял. Если я цыган... — он повернулся и указал кончиком меча прямо на Призрака. — ... то ты, получается, гламур? Призрак оторвался от своей работы, слегка нахмурив уголки губ. — Как ты меня только что назвал? — Признай, — протянул Чес с игривой бравадой, обходя его кругом и проводя мечом по плечам и спине. — Ты сражен моей музыкой, моими историями, моим звучанием. Они имеют над тобой власть, сильную, как магическое заклинание. Я бы даже сказал, что ты полностью очарован ими. Загламурен. — Конечно, я признаю твой музыкальный талант, Чес, но я не понимаю, как... — Что ж, решено! — резко стукнув каблуками, Чес поднял меч перед собой. Он торжественно опустил плоскую сторону клинка на правое плечо Призрака, затем на левое. — Как официальный соавтор и ромский консультант вышеупомянутой оперы... — Только не говори, что ты действительно собираешься... — ... я торжественно нарекаю тебя именем... Призрак поморщился. — Глэм. На несколько секунд воцарилась тишина, прежде чем Призрак посмотрел на него с откровенным недоверием. — Как еще раз? — Оно короткое. Оно милое. Оно остается, — заявил Чес, подмигнув ему. Он отвернулся, пожал плечами и бросил меч обратно в сундук. — Кроме того, ты же не думаешь, что я буду вечно звать тебя «Призраком», не так ли? — Но... — Никаких но! Пришло время называть друг друга по имени. Так поступают друзья, — Чес прислонился плечом к одному из столбиков кровати с самодовольной ухмылкой и вскинул брови. — Хорошо, — Глэм, наконец, поддался с печальным смехом. — Если тебя не переубедить, — он повел плечами, будто примеряя название, как новый предмет одежды, проверяя вес и ощущения... и находя, что оно идеально подходит. — Тогда, полагаю, у меня нет другого выбора, кроме как согласиться. — Я расцениваю это как «да». Глэм улыбнулся в знак согласия. — Да. — Итак, Глэм, теперь, когда мы, наконец, должным образом представились, чем я могу быть полезен? — Чес приложил рукой к своей груди. На это у Глэма был готов ответ. — Если я хочу по-настоящему передать твое звучание для своей оперы, то мне следует научиться воссоздавать его самому. И раз уж ты не принес свою сегодня... — Глэм наклонился, чтобы взять что-то из-за своего стола. Глаза Чеса загорелись. — Ну, ничего себе. Я и не знал, что у тебя есть своя. Это была гитара. Немного старая и потрепанная, но она все еще издавала насыщенный звук, когда Глэм провел пальцами по ее струнам. — Я нашел ее несколько месяцев назад, — признался он. — Но я еще не научился играть. — Неужели? Давай посмотрим, — присев на край кровати, он жестом пригласил Глэма занять место напротив него на скамеечке для ног. — Ах, вот в чем твоя проблема. Ты неправильно ее держишь. Сначала тебе нужно... — его руки зависли над гитарой, неловко и неуклюже. — Извини, обычно я делаю это наоборот. Э-э, давай попробуем вот так. Он вскочил и обошел вокруг, чтобы встать на место позади Глэма. Упершись одним коленом в подушку, он осторожно прижался ближе, пока его грудь не оказалась на одном уровне со спиной Глэма, а руки не обхватили его за плечи. Его руки на руках Глэма. — Боже, дружище! — Чес ахнул, как только коснулся его перчаток. — Да ты весь ледяной! — Правда? Прости, — Глэм попытался отстраниться, но Чес усилил хватку, удерживая его на месте. — Нет, нет. Все в порядке. Как говорится, холодные руки — горячее сердце, — он бросил на него быстрый взгляд, прежде чем покачать головой и принять на себя роль учителя, весь сосредоточенный и прилежный. — Держи ее... вот так, — пробормотал он, маневрируя на месте, пытаясь игнорировать факт, что его подсознание уже рисовало элегантную линию шеи Глэма, мягкий изгиб его боков и взбудораженный, неровный стук его сердца, бьющегося о ребра. — Видишь? Глэм утвердительно хмыкнул, что в конце перешло в писк. — То есть, да, — он фыркнул, прочищая горло и перекладывая гитару на своих стройных ногах. — Просто... такой тяжелый инструмент. — Еще бы. После скрипки то, — поддразнил Чес. Он еще больше расслабился, и тепло пробежало по каждому дюйму его бедер, где они соприкасались с Глэмом. — Давай начнем с самого начала. Любой хороший музыкант должен знать основу. Гитара состоит из корпуса, пятки, верхней и нижней деки... Это была самая близкая между ними связь с тех пор, как они вышли на сцену, и страстное желание, длившееся целую неделю разлилась по венам Чеса неудержимым приливом, диким и распутным. Однако, к его чести, его маска приличия сохранялась, даже когда желание вплетало себя в каждую ласку, когда он направлял руки Глэма к различным частям инструмента. Пока они подкручивали колышки и настраивали потрепанные струны, Чес наслаждался ощущением тела Глэма рядом со своим, звуком каждого задумчивого гудения и робкого смеха. Его запах. Это пробудило воспоминание: как он ребенком пробирался по рынку, следуя за непреодолимым запахом к цветочному киоску, срывал один стебель, приносил его матери, царствие ей небесное, и ждал до ночи, пока распустится ароматный белый цветок. Жасмин. Так вот какой аромат он уловил ранее в складках плаща Глэма. — Значит, первая и шестая — это «Е»? — Ага, — рассеянно ответил Чес. Сильнее всего он ощущался в изгибе за ухом Глэма, чуть ниже края его маски. Зарывшись носом в пряди золотистых волос, он глубоко вдохнул. — Только на две октавы ниже? Интересно, чем, черт возьми, он мыл волосы? — Чем первая, да, — он облизнул губы, будто почувствовав вкус жасмина на языке. Возбуждение вспыхнуло внизу его живота, пробуждая к жизни его фантазии, и его глаза проследили за этими длинными пальцами под своими собственными, желая увидеть их. Желая почувствовать их. — Знаешь, Глэм, — его голос погрузился в знойные глубины, наполненные желанием и дерзостью. — Гитара очень похожа на женщину. — Женщину? — невинно спросил Глэм, на время убирая руки, чтобы заняться куском пергамента и пером, которые принес с собой. Он всегда находил, что записать. Бормотание Чеса было похоже на мурлыканье. — По-настоящему она запоет для тебя только при нежном прикосновении. Если ты рассчитываешь добиться от нее достойного звучания... с этими перчатками придется расстаться. Он не был уверен, показалось ли ему, что Глэм сглотнул от его откровенного намека, но то, как тот мгновенно напрягся, он ощутил безошибочно. — Чес, — медленно начал Глэм, нервно облизывая тонкую линию губ. — Не сочти меня недобрым. Будь все иначе... Понимая, что допустил грубую ошибку, Чес поднял руки в знак капитуляции, проклиная себя за свою наглость. — Больше ни слова! Забудь, что я сказал! — напустив на себя самое застенчивое выражение лица, он быстро встал и отступил на свое место на краю кровати, стремясь как можно больше отдалиться от своей оплошности, как в переносном, так и в буквальном смысле. Конечно, Глэм не стал бы делать ничего, что могло бы его выдать. Под поверхностью этой зарождающейся дружбы он все еще оставался Призраком. И Чес лучше большинства людей знал ценность тщательной маскировки. Он сам пришел в консерваторию, готовый скрываться под вымышленным именем, чтобы избежать пристального внимания. Мог ли он действительно ожидать, что Глэм поступит по-другому? — Что ж! Что дальше? — не имея гитары, которой можно было играть, Чес сложил пальцы в воздухе, будто держа гриф. — Ах, да! Ноты на грифе, — сказал он, возможно, чересчур бодро. Сидящий напротив него Глэм промолчал, опустив лицо. — Пожалуйста, пойми, Чес. Обстоятельства моего положения диктуют, что я не должен раскрывать свою личность. Последствия могут быть слишком велики, а на кону стоит слишком многое, — он сделал паузу, тщательно подбирая слова. — Я бы не хотел рисковать тем, что у нас есть. Тем, что у нас... могло бы быть. Могло бы быть? Уши Чеса навострились от тонко завуалированного намека. — Возможно, когда-нибудь. Но сейчас... — его голос был еще тише, чем обычно, будто он не был уверен, хочет ли, чтобы Чес вообще его слышал. — Я очень рад... рад, что ты здесь. Чес неуверенно улыбнулся ему, в то время как его сердце праздновало победу. — Я тоже. В смысле, рад, что я здесь. С тобой, — неуклюже закончил он, жалея, что не может прибегнуть к своему привычному обаянию. Когда дело доходило до Глэма, он почему-то всегда становился таким неуклюжим. — Я просто... я надеялся, что ты хотел... — Хочу. Чес резко остановился, подняв глаза. — Правда? Все еще лениво перебирая струны гитары, Глэм ответил: — Конечно. Иначе я бы не привел тебя сюда. Ты первый, если уж на то пошло. И единственный. Это было сказано так просто, так открыто, будто он просто комментировал погоду. И все же это зажгло фейерверк в сердце Чеса, каждый взрыв которого был наполнен эмоциями и возможностями. Удивительно, как же много смысла в этой короткой фразе. Большинству их разговор показался бы неполным и неясным, что потребовало бы только новых вопросов. Но для Чеса смысл был ясен: Глэм ответил ему тем же интересом, и каким бы маленьким и невинным он ни был, его корни прочно укоренились в плодородной почве их дружбы, готовые перерасти во что-то большее. Нужно было лишь время. И Чес мог с этим жить. В маске или без маски. Он потер нос. — Ну, если это хоть что-то значит, то мне все равно, если под этой маской ты скрываешь какие-нибудь жуткие шрамы или уродства. Хуже этой уродливой рожи точно быть не может, — он указал на свое собственное лицо, для пущей убедительности пошевелив языком. — Уверяю тебя, Чес, у меня нет подобного недуга, — тон Глэма был ровным, но искорка забавы дрогнула в уголках его рта. Чес улыбнулся, радуясь тому, что Глэм снова расслабился и стал игриво подшучивать. — Тогда будь по-твоему, — он пожал плечами. — Если ты собираешься играть в перчатках, то обязательно согни указательный палец так, чтобы он не задевал соседние струны. Вот так, — он продемонстрировал на своей невидимой гитаре. — И зажми шестую струну на первом ладу... Но Глэм опередил его, сыграв мажорную гамму из семи нот от самой низкой до самой высокой. Звук был чистым. Он одарил Чеса дерзкой ухмылкой, как бы говоря «видишь»? — Ладно, ты прирожденный музыкант, — он закатил глаза. Чертов умник. — Ну, да, — коротко сказал Глэм, делая еще одну пометку на своей бумаге. — Это довольно простой инструмент. — Еще бы. После скрипки то, — Чес поджал ногу под себя и покачивал свободной ступней. — Настолько простой, что у тебя даже есть свободное время, чтобы что-то записывать, — он кивнул в сторону бумаги, испещренной символами. — Это тоже имеет отношение к твоей опере? — Не совсем, — объяснение пришло в виде другой гаммы, Глэм медленно повторял каждую ноту: — Эй, би, си, ди, и, эф, джи. Чес моргнул, удивленно изогнув брови. — Чего? — он фыркнул. — Ты случаем парами там не надышался? — Чес, — осторожно сказал Глэм. — Это названия нот, — он снова повторил гамму, затем остановился и посмотрел на Чеса в ожидании. — Да, и что? — Чес не сводил глаз с какой-то точки на полу, пытаясь сохранить нейтральное выражение лица. — Так значит, у них есть названия. — Это также первые буквы алфавита. Он ничего не сказал в ответ, лишь более взволнованно задвигал ногой. — Чес. — Что?! — он рявкнул в ответ, наконец-то встретившись взглядом с Глэмом. — Эй-би-си-ди-и-эф-джи! Вот, доволен? Да, я никогда не учился ни по одной книге! — признание вырвалось прежде, чем он смог сдержаться, и его щеки запылали. Мало того, что эти снобы сверху узнали об этом, так теперь это последовало за ним и сюда? — Но какое это имеет значение? Я все равно знаю, как играть, Глэм. Ты же слышал! — Да, и это невероятно. Действительно. Это то, что впервые привлекло меня к тебе, — голос Глэма стал еще мягче, и он потянулся, чтобы положить руку на колено Чеса, которое замерло от его прикосновения. — Но ты сам сказал: хороший музыкант должен знать основу. Всю основу. Рот Чеса открылся, чтобы возразить, раздосадованный тем, что его собственные слова были брошены ему в лицо. Но при виде умоляющей улыбки Глэма он придержал язык. — Пожалуйста, — Глэм попросил еще раз, ободряюще сжав его ногу. — Если ты помогаешь мне с моей оперой, тогда позволь мне помочь тебе в ответ. В конце концов, именно это сжатие больше, чем что-либо другое, заставило Чеса ослабить свою защиту. Как медленная оттепель, нежели сокрушительный удар, которая заставила его скованную льдом гордость наконец-то уступить и растаять. На смену ей пришло желание установить контакт, побуждая его прислушаться. «Позволь ему», — призывало оно. «Именно этого хотела бы мать, царствие ей небесное», — напомнило оно. «Чем это могло навредить?» — вразумило оно. «Ведь это приведет к новым таким мгновениям», — пообещало оно ему в приливе жара, который разгорелся там, где лежала рука Глэма. Чес позволил себе печально улыбнуться. — Эх, была не была. По рукам. Не знаю, зачем тебе понадобилось учить меня грамоте, но если ты и правда готов за это взяться… Скептицизм Глэма был настолько очевиден, что читался в одном лишь наклоне его головы. — Для начала, нам будет немного проще обмениваться записками, не находишь? Тайна требует некоторой осторожности. — Тушé, — Чес кивнул, потирая руки, довольный, что вопрос улажен. — Итак. На чем мы остановились? Улыбка облегчения появилась на губах Глэма, чья благодарность осталась невысказанной. — Мы остановились здесь, — он развернул лист лицом к Чесу. Чес взял листок, заинтригованный, но немного напуганный внезапной сменой ролей. Однако, под терпеливым руководством Глэма, ему удалось проследить за каждым символом на листе, пока он играл по гамме. Семь нот. Семь букв. A, B, C, D, E, F, G. Достаточно просто. — Каждая буква также имеет свой собственный звук, — объяснил далее Глэм. — Нет, не звучание ноты, а звук, который она издает при произнесении. А-а-а, бэ-бэ-бэ... — он сделал паузу, чтобы легонько шлепнуть Чеса по голове, когда тот разразился приступом смеха. — Это важно. — Прости, прости, — он вежливо кашлянул в кулак. — Пожалуйста, продолжай. Как только Чес освоил искусство подбора звука к буквам, Глэм сыграл серию из трех нот из гаммы. — Подобно тому, как мы соединяем ноты в песню, мы также соединяем буквы в слова. Зачастую их нужно только озвучить, — он снова сыграл короткий припев, на этот раз произнося вслух: — Бэ-бэ-бэ. Э-э-э. Дэ-дэ-дэ. Просматривая бумагу с сосредоточенно нахмуренными бровями, Чес повторил в ответ: — Бэ, э, дэ, — написанные буквы неуверенно качались, пока три из них, казалось, не выпучились в его поле зрения. B-E-D. Он похлопал по матрасу рядом с собой, недоверчиво усмехнувшись. — Bed... Кровать? — Очень хорошо, — Глэм наградил его теплой улыбкой. Это был необычный способ мышления: связывать музыкальную ноту с буквой, букву со звуком, а звук со словом. Однако, каким-то образом, это имело смысл. Уши Чеса уже были настроены на то, чтобы уловить мелодию, когда он услышал ее в первый раз, и воспроизвести ее с идеальной точностью. Так почему бы просто не добавить визуальный символ, чтобы он запомнил и его? — Давай еще раз. Глэм сыграл еще одно арпеджио из трезвучий. На этот раз буквы выскакивали с большей готовностью, и Чес быстро затараторил: — Бэ-э-гэ. Beg... Молить! Затем последовала тетрада. Он наклонился ближе, будто хотел выхватить буквы со страницы в ту же минуту, как услышал их. — Кэ-а-фэ-э. Café... Кафе! — на самом деле это было довольно весело, и его соревновательная жилка разгорелась, желая сыграть в эту игру еще. — Слишком просто. На этот раз давай что-нибудь посложнее. — Ну ладно, — Глэм немного подумал, прежде чем остановиться на другой мелодии из четырех нот. — Эта может быть немного сложнее. Он повторил ее еще несколько раз, пока Чес был в раздумьях. — Фэ-а-кэ-и... Fucky? — он скептически приподнял бровь. — Глэм, я и не знал, что у тебя такое грязное чувство юмора. — О, э-э-э! — Глэм побледнел, поспешно поясняя: — На этот раз C мягкая, а Е беззвучная. Значит, даже у букв были свои хитрые вариации, а сама концепция напоминала повышение или понижение ноты до диеза или бемоля. Чес дольше прежнего обдумывал буквы, пытаясь расшифровать их значение. Наконец его осенило. — Понял! — сияя от восторга, он потянулся вперед и обхватил ладонями щеки Глэма. — Face! Лицо! Сквозь прорези маски мелькнул отблеск сапфирового взгляда, и с губ Глэма вырвался короткий, потрясенный выдох. И только тогда Чес понял, насколько близко они оказались друг к другу. Он отпустил его в тот же момент, когда Глэм отвернулся, поправляя маску, чтобы убедиться, что она все еще на месте. Прежде чем он успел извиниться, Глэм заговорил первым: — Твой прогресс впечатляет, — сказал он громче, чем было необходимо, учитывая, что здесь были лишь они двое. — Я должен был догадаться, что ты легко с этим справишься. Ты, как сам выразился, прирожденный музыкант. — Ну, — Чес рассмеялся, опираясь на руки и чувствуя себя вполне довольным собой. — Ученик хорош лишь настолько, насколько хорош его учитель. Глэм, казалось, никак не отреагировал, танцуя пальцами по струнам. Но от Чеса не ускользнуло, как порозовела его кожа чуть выше воротника. Остаток вечера между ними царила приятная непринужденность, перемежаемая легким подшучиванием и дерзким остроумием, пока они менялись местами в этом совместном обучении. Глэм быстро освоил основу игры на гитаре, изучил тему аккордов и даже придумал новые, прежде чем у Чеса появилась возможность их объяснить. Чес, в свою очередь, охватил набор слов, которые можно составить из семи простых букв: «AGED» — старый, «BADGE» — значок, «CAGE» — клетка, «DEAF» — глухой, «EGG» — яйцо, «FACADE» — фасад, «GAFF» — багор. А когда Чес исчерпал все возможные комбинации, Глэм с радостью присвоил буквам еще больше нот. Их безусловно было достаточно, заимствуя из более высоких октав, пока они не закончат остальную часть алфавита. Вскоре Чес уже мысленно видел слова в тот момент, когда Глэм их проигрывал: одни длиннее, другие короче, а некоторые мелодии было так же приятно слушать, как и читать вслух — совершенно новый мир общения, ставший возможным благодаря музыкальной композиции. С немалой гордостью он вывел по трафарету свое первое шаткое слово: чЕс По восторженному настоянию Глэма он добавил под ним: ГлЭм Их время подошло к концу только тогда, когда часы на письменном столе пробили час, а короткая стрелка упрямо указывала на 5. Позднее, чем хотелось бы Чесу, хотя ему также хотелось, чтобы ночь длилась вечно. Уставший, но воодушевленный, он покинул подземный лабиринт почти так же, как и пришел — с головокружением, опьянением и уверенностью в том, что все еще видит сон. Глэму снова пришлось тащить его за собой, чтобы добраться до выхода. Но на этот раз Чес не возражал. Эйфория была своего рода опиатом, и они двое не могли перестать хихикать, пока, спотыкаясь, пробирались обратно по туннелю при свете фонарей, где подсвечники были просто подсвечниками, а зеркало снова было просто зеркалом. Было почти больно заглядывать в печальную маленькую гримерку, такую унылую и безжизненную по сравнению с тем ярким временем, которое они провели вместе. Чес завис на границе, разделявшей их миры, отчаянно пытаясь отсрочить расставание хотя бы на секунду дольше. — Обещай мне, что мы повторим это, хорошо? — он тяжело привалился к Глэму в притворном изнеможении. — Да. Конечно, — Глэм осторожно перенес его через порог, их руки все еще были сцеплены. — Завтра ночью? Глэм кивнул. — Я ни за что этого не пропущу. Трудно было сказать, кому больше не хотелось уходить, и они молча смотрели друг на друга, не желая первыми прощаться. — Полагаю, мне следует... — Чес неопределенно указал рукой себе за спину. — Да? — Глэм выдохнул, прижимаясь ближе. Свет фонаря скользнул по гладким контурам его маски, осветил тени под подбородком и заблестел на его языке, когда он высунулся, чтобы облизать губы. Он выглядел так, словно был полон... надежды. На что — Чес не мог сказать, но Глэм не сопротивлялся, когда тот сократил расстояние между ними. Не сводя с него глаз, он поднес руку в перчатке к губам и запечатлел нежный поцелуй на тыльной стороне ладони. Это охладило его губы, но сердце запылало, как в печи. — До следующей встречи, — с этими словами он отступил назад, наблюдая, как стекло зеркала встает на место, и последнее, что он увидел, прежде чем исчезнуть из виду — это изумленное, но очень довольное лицо Глэма. Путь в спальное крыло прошел как в тумане, пока он плыл мимо ряда гримерных, через зрительный зал и вышел из дверей концертного зала. Пасмурный лондонский рассвет уже начал окрашивать коридоры консерватории в жемчужные тона, и реальность ночи, наконец, дошла до него. Он только что провел весь вечер с Призраком… нет, с Глэмом! Смелый поход в секретное подземелье, логово, сверкающее чудесными творениями, оживленные разговоры о музыке и ромских легендах, опера, что связала все это воедино, интимность урока игры на гитаре, которая все еще ощущалась под его кожей, и ноты Глэма, говорившие с ним на совершенно новом языке, который он мог бы назвать своим. И, самое главное — обещание повторить все это снова! Желание закричать от радости застряло у него в горле. Но сейчас было не время. Даже когда остальные в консерватории еще спали, прислуги уже суетились внизу, на кухне. Как бы то ни было, он прижал руку к своему колотящемуся сердцу, ощущая сложенный лист пергамента, на котором написал их имена. Неуклюжие и некрасивые, но являющиеся началом чего-то нового. Он как раз проходил мимо административного крыла, когда до его ушей донесся звук голосов. У двери в кабинет директора стоял мистер Ровд, и он был не один. Казалось, он был вовлечен в жаркую дискуссию с несколькими джентльменами. Джентльмены были при всех регалиях. И потрясывали полицейскими дубинками. Если бы Чес мог соображать, то выбрал бы альтернативный маршрут, когда была возможность. Но он не соображал. А к тому времени было уже слишком поздно. — А вот и он! — Ровд указал скрюченным пальцем на Чеса, как только увидел его. — Тот преступник! — Что..? — Чес едва успел произнести это слово, как два дюжих констебля бросились прямо на него. — Эй! Что просиходит? — его руки грубо дернули перед ним, и пара тяжелых наручников защелкнулась на запястьях. Двое мужчин провели его вперед, чтобы он предстал перед импозантным офицером в шлеме с шипами и с крайне неприятным выражением лица. — Попался, оборванец! — седеющие усы мужчины приподнялись в усмешке, и он презрительно посмотрел на Чеса сверху вниз и рявкнул: — Ты арестован!