И Авгуры лукаво улыбнутся

Хлестаемый в глаза дождëм, Бакалавр Данковский спешно убирался из дома Лары Равель, озираясь по сторонам и стараясь не попадаться тем людям, которых ещё кликали "случайными" прохожими. За ним тянулся шлейф свежей крови: внутренние соки выходцев степного народа пахли вязко и горько. Его уставшее рыхлое лицо было закрыто маской, а поверх плаща из змеиной кожи трепыхалась небрежно накинутая драпировка. Даниил вышел в извилистое пространство города, где — он знал это — его ненавидят, а при встрече наверняка пришьют пулей или затопчут ногами. У него не оставалось сил сопротивляться и если бы на него налетели агрессивные молодчики, он бы отдался им на растерзание, своим обмякшим телом бросившись на чужие холодные ножи. "Нет. Бурах не понял бы" Артемий... Всё, что осталось от него — одна склянка непонятной бурой жидкости, которую выживший лекарь захватил с собой. Клару за целительницу он не считал, что до Стаха, то о его местоположении он не слышал уже пару дней. "Нужно... Нужно с ним увидеться. Тет-а-тет, без глаз. Уклад убьёт нас обоих, если поймает. Нельзя давать им возможности забрать последние сражающиеся души". Он еле как двигал конечностями, страдая недугом средним между удушьем и дезориентацией. Песчанка продиралась к стержню его торса, сгрызая желание жить и бороться. Всё это время он ловко уклонялся, уходил из под удара болезни — во многом потому, что за него на фронт борьбы с Мором бросались другие. Их имён он уже не помнит и в какой-то момент подручных попросту не стало, ровно как и большинства приближëнных. "Меня берегли или это всё мои старания? Смерть не могла играть со мной. Ей не хватает сознательности. А посему, её триумф не предрешён, но следствие злой случайности..." Перевалившись через мост в Каменный Двор, Бакалавр направил мысли и мускулы к докладу Георгию Каину. *** Даниил поднял голову к вершине Собора, туда, где время должно было в своём размеренном походе задавать темп городскому быту. Вместо этого, Бакалавр ясно понимал, оно с каждым шагом преодолевало расстояние больше прежнего, пока не перешло в тяжелозвонкающий цоканьем галоп, сбивающий людей с ног, тех, кто не способен поспевать за адской машиной Каиных. Железные стрелы часов не освобождали, но создавали новый закон — закон без души и сердца, от которого, в конце концов, время и пространство схлопнутся в одной точке, где день будет проходить за секунду, а координаты реальности потеряют всякую ценность. "— Должна же быть некая устраивающая всë мера. И не будет ли ей человек?,— спрашивал врач, ещё не сгорбившийся от тяжести скорбей. То был день четвëртый. — Мой почтенный брат Георгий считает человека за тетиву, натянутую между землëй и небом. И чем сильнее его, человека, натянуть, тем больше энергии он потратит на запуск своих высоких идей вверх. — Но кто будет тянуть тетиву? Не вы ли, градостроители-управленцы? Что это за magnum opus, где тестом нового тела стало живое существо, а вы его месите без спросу, пока все кости не переломаются... — Не вы ли заявляли, что человек лишь средство в вашей, с позволения сказать, теургии? — Человек есть мера истины, которая всегда одна, ровно как люди и средство к её воплощению, это верно. Но речь не о теургии, это научный подход. И в моём деле я также вынужден работать с людьми, не всегда живыми, к слову сказать. Тогда их мëртвые тела правда инструмент к раскрытию этого ящика Пандоры, который от нас утаили Олимпийские демиурги, дабы не стать нам сотрапезниками богов в их бессмертии. Я так думаю. — Человек всегда меньше, чем он думает о себе. Собор должен задать ему... Новую ось координат. — Он мог бы сам прийти к осознанию такой необходимости. Без вашей интервенции. — Историю двигают единицы, вам ли не понимать, добрый Бакалавр. — Без нулей нет единиц." Гроза ударила где-то в недосягаемой вершине и в чёрном мороке Собор скрылся, уходя от исследующего его необходимость взора учëного. Даниил прикидывал, насколько в своём согласии с положениями Каиных он удалился от сути происходящего. Стук в дверь. Скрип, и юноша оказывается в творческой лаборатории, заваленной бумагами, полной запаха сухой древесины и пыли. За панорамным окном бушевала буря, сдирая со страдающих деревьев кору и жухлую листву. Ветки лопались под напором ветра, уносясь к Горхону, чтобы после залечь на дно и больше никогда не дать потомства. Насилие природы над собой же поражало Даниила, на мгновение выпавшего из сдержанности. Он покачнулся на пороге и лишь удержавшись от падения обратил внимание на обитателя дома. Георгий опирался ладонями об стол, многозначно постукивая указательным пальцем правой руки по бумаге, лежащей перед ним. — "Historia Calamitatum"[1]. Так стоило бы вам назвать отчёт о работе в Городе. Мне доложила Инквизитор. Изготовленных вами вакцин недостаточно. Похоже, вы проигрываете эту партию. Старик повернулся к Данковскому, промокшему и осунувшемуся. Его собеседник выглядел тщедушно и жалко. — Я не проигрываю, Судья. Не так меня учили. — Позвольте, юный Бакалавр. "Тяжело в учении легко в бою" - это не про вас. В свой неполный третий десяток вы уже потеряли дело всей жизни и теперь терпите поражение в борьбе с врагом, природу которого сами не понимаете. Даниил сбросил порванную, стекающую на пол драпировку, как старую кожу, ощетинившись к старшему Каину презрительным выстрелом глаз. — Я знаю, куда бить. У меня... у нас есть средства. Готовая вакцина в нескольких колбах и изыскания мастера Бураха! Нельзя их игнорировать, сколь бы мало их не было. — От таких речей и говорю - не понимаете. Не хотите. Вы приехали сюда, чтобы подтвердить свой концепт. Свою теорию. Но когда результаты "опытов в поле" показали, что ваше понимание вопроса слишком упрощëнное, слишком узкое, вы предпочли замуровать собственное сознание, сделать его узником мысли о возможности победить смерть на самом на физическом уровне. Вы заперли разум на замок и выкинули ключ, потому как в противном случае вы бы не справились с грузом ответственности за свои промахи, допущенные из-за такой... непроработанности темы исследования. Даниил сделал несколько шагов вдоль стены и опустил измученное тело на стул, напротив Георгия. Он сгорбился, свесив тяжëлую голову и уперевшись пораненными руками о битые колени. Его ладони холодели, отдавая последнее тепло мозгу, держащему в нём волю. Сердце, казалось, уже давно ни за что не ответственно в организации его жизни. Оно упало камнем у подножия Собора, в день, когда доселе полный девичьим смехом Омут навсегда утих. Даниил чувствовал, будто это случилось совсем недавно - так оно по правде и было. Но принять факт формирования такой крепкой связи в столь короткий срок - как можно? Это ведь не детская игра, не баловство, но нечто большее. Они оба верили - существует такой образ бытования, что выше голой жизни, и его можно достичь. Каждый по своему, в сознании непререкаемой необходимости такой благородной цели, тихо умирал, неспособный сказать о своëм сердечном переживании, пока не стало слишком поздно. Кулаки юноши сжимались от подавляемой внутри обиды. Судья не мог не знать. Ни о его отношении к Еве, ни о том прискорбном случае, что произошёл менее часа назад. "Должны были донести... Каиным ещё служат. По инерции, старой памяти, но кто-то на них работает. И если я прав, а это так, то как же он жесток ко мне!" — Я был обходителен с вашей семьёй постольку, поскольку видел в вас союзников. Даже когда вы начали медленно терять рассудок, я оставался рядом, употребляя все силы к тому, чтобы не допустить вашего заражения. Не только я... — Ваша жертва будет высоко оценена. Поверьте мне, когда в конце будет расчёт, а он непременно будет, ваше трагическое падение найдёт самое пристальное внимание зрителей. — Не будет никакого конца, никакой черты. Никакая цель не может оправдать такой жестокости средств. — Однако скажите это тем черноликим, коих вы стреляли аки собак и резали на лоскуты, чтобы снискать себе пропитание, докопаться до сути! Они бы в единстве покачали головами вашей новоявленной мудрости. Данковский поднял взгляд, исподлобья анализируя поведение старика. Он держался нарочито дерзко. Дерзость его заключалась в неестественно гордой для возраста осанке и физиономии, морщины которой складывались в утверждение о собственной исключительности. Даниил провёл рукой по мокрым волосам, чтобы те не падали ему ледяными сосульками на лицо. Сосредоточив зрение на собеседнике, он стёр всё вокруг, оставив себя в голом пространстве диалога с ненавистным ему сейчас Георгием. — Вы, верно, испытываете меня. Чего ради? — Вам исчислен срок. Как и нашей семье, будем честны. Без Стаматиных надеяться на реализацию проекта строительства нового города не приходится. Доверить их убережение сыну Исидора, понадеявшись на преемство крови, было ошибкой. В темноте бесцветной комнаты скрипнули стиснутые болью зубы. — Не смейте поднимать клевету на него... Я был там, когда решалась судьба Петра. Уважаемый Артемий испробовал всё возможное. Не хватило самой малости. Что до Андрея - без брата он бы сгинул сам. Взбешëнный Уклад лишь ускорил процесс... — Как и всегда в вашей жизни, добрый Бакалавр. Вы свидетель неудач, возможных только потому, что в вашей жизни мало Чуда. Выдохнув сквозь силу, Даниил встал. Находя себя в осаде опасности, он по привычке запускал руку в карман. Не понимая точно, что его сподвигло к безрассудному акту, он вытащил револьвер. Старик не вздрогнул, лишь сдвинул брови так, чтобы умереть с видом большей мудрости. Пользуясь замешательством, Данковский взял оброненное слово. — Я знаю, вы подвергаете сомнению фатум. Я также не верю... Именно, не верю, что произошедшее есть следствие череды предрешëнных мероприятий. — Лишить жизни человека так — вот, значит, ваша сцепка теории и практики! Будто под дулом вашего орудия казни я стану излагать мысль иначе. — Я уже не стремлюсь ни к какой цели в этом разговоре. Я не хочу выбивать из вас правду или что вы хотели понимать под правдой. Мы лишь должны принять как данность, что результат следующего действия будет исключительно случайным и ничем не детерминированным в смысле глобальном. Это везение, если угодно. — Ради чего, хочу я вас спросить, мастер Данковский? Как говорят у черни: "Горит сарай, гори и хата?" — Нет, всё несколько сложнее. Я объяснил бы, но, боюсь, от этого нет толку. Скажем так, что бы не произошло, это и будет "опытом в поле", как вы обозначили мои мытарства, случившееся за последние 10 дней... Даниил поднял оружие и направил его прямо на старшего Каина. Если бы пуля прошла его насквозь, она бы вылетела в окно и впустила внутрь комнаты весь первобытный хаос, что бушует снаружи. Одряхлевшее дерево косилось к земле, готовое разлететься на щепки, но что-то удерживало его от падения. "Некая уверенность, что оно даст новую жизнь, если продолжит стараться? Когда всё вокруг рушится, только витальная сила человека, его Воля, отданная на откуп чистой, математической, непредвзятой случайности может дать начало новому смыслу" Бакалавр нажал на спусковой крючок. *** "Артемий резал лучше. Он касался руками. Проводил линии. Он знал, где у этого города надорвано брюхо и штопал его. Надорвано..." 'Как заточкой' Даниил сидел на мокрых ступеньках Горнов, докуривал взятую ранее у Люричевой сигарету. Он смял гильзу зубами и старался вдохнуть полной грудью дым, вместо этого чувствуя прогорклый ком чëрной копоти в лëгких и остро кашляя. "А Бурах сказал ей, что бросил..." 'Солгал, получается' Держа в уголке рта горящий табак, он двумя руками переломал револьвер и заглянул внутрь. Снаряд так и не вылетел наружу, не поразил тело Каина, оставив его лежать на земле, когда он так стремился подняться вверх. Случайность заместо этого разыграла свою дикую карту, что подтверждало некоторые опасения Данковского о причине событий. "— Как я и отметил, добрый доктор. Там, где ступаете вы, если чудо и снисходит на людей, то оборачивает всё не в вашу пользу" Он закрыл барабан, чтобы не видеть единственную оставшуюся пулю, и обратил отсыревшую голову к башне детей, сверкавшей своей недоступностью сквозь серые размывающие небо облака. "Ты и есть то шило, что в мешке не утаишь, поскольку оно дырявит его? Ты всему виной?" Он говорил с Многогранником на "ты", считая его своим другом и искренним собеседником. Тем, кто мог бы его в какой-то мере понять. Их отчуждëнность по отношению к миру была очевидна обоим, а факт недолгого срока общения нивелировался в сознании Бакалавра тем, что в судьбах друг друга они нашли ключ к взаимному выживанию. 'Или уничтожению!' "К любви" 'но любовь не есть ли единение двух несоразмерных тел готовность быть убитым любовником, открываясь в момент слабости, умереть, складывая голову на плаху' Бакалавр непроизвольно выплюнул лишь наполовину стлевшую сигарету, поперхнувшись тем, что-то давило ему изнутри. Подошедшее к горлу удушье заставило его тяжело сглатывать слюну, перекрывая и дыхание, отчего он окончательно припал к мраморным ступеням. Придя в состояние контроля, он ещё с минуту сидел в бездействии, буравя глазами темноту, что опускалась вместе с веками и так сильно контрастировала с величием башни. "Медный всадник глубоко укреплëн в земле, но уже поднялся на дыбы, готовый в воинственном прыжке перескочить врага. Но тогда враг башни сама жизнь? Как Белый [2] то решал..." 'не жизнь, но неприятие единства противоположностей' — Противоположности находятся в вечной борьбе, — сказал Данковский глухими лопнувшими губами вслух, — рождая в своём противостоянии нечто превосходное. Синтез, снимающий противоречие. Это диалектика, не метафизика, не мои личные выдумки. Но, кажется, что Город не подчиняется её законам. Осëкшись, он уже перешёл на шёпот, как если бы отвечал своей несмышлëной колежанке по цеху, испытывая некоторое раздражение по поводу её неосведомлëнности. — И должен ли?.. — болезнь продукт умысла человеческого с его войне с землёй земля возьмёт жатву понесёт плод и будь то о чем ты говоришь ойнон Наличие реакции не удивило Бакалавра. Не имея сил думать, с кем он ведёт душеспасительную беседу, он продолжил. — Какой ценой? Это "святая банальность", из обоймы "не убий, не укради, не предай". Лилич особенно любила последнюю. В последние дни этот вопрос стал актуальным в его арсенале стандартных фраз — как если бы никто уже не ставил под сомнение самые людоедские практики и замыслы, требующие к своему исполнению реки крови и горы переломанных жизней. И того и другого было в избытке. Оставалось только экспериментально проверить, кто из управленцев возьмёт на себя ответственность за них. — ценой всего того что эту землю умаляет и не даёт ей разрастись тысячей рук стеблей И такой управляющий, самый честный из всех, был найден. Данковский без чувства покачал головой. Глаза сдавались перед сном и он, кажется, уже не мог двигаться. Затянутый в разговор с неизвестным 'Или с неизвестной?' он тоскливо погибал, пока Собор не родил новый час, выдернув его из сети обхватывающей горло крепко сшитой паутины. Хмурной врач встал и пошëл прочь от жилища Георгия, касаясь на ветру проносящихся со стороны Многогранника капель дождя, видевших вживую несхватываемую красоту строения. Они были свидетелями человеческого триумфа, а потому неслись вниз, чтобы одарить посягнувшее на небо человечество простудой и гриппами. С каждым шагом он фиксировал пульсацию своего тела, откликавшегося мостовой. Тому, что под камнем скрывалось и огромной тушей ползало, дожидаясь скорой встречи со своим стадом. 'Ты лже-пастух. Не добрый пастырь своему скоту — а ведущий в болото. Был Бурах, душеприказчик твой, теперь только его дело и осталось. Но он тоже не понимал. Бодался с Нами. Брось труд рук его.' Бакалавр в кармане сжал склянку сильнее, вышел через арку в небольшой парковый перелесок, отделявший площадь от Омута. Он не был там уже двое суток и не спал ещё дольше. Сейчас это было единственное место, которое ещё подходило под понятие "Дома". 'Она теперь с Землëй. Ей нравится. Чем тебе не счастливый итог всех мучений?' "Смерть не может найти себе оправдания. В борьбе двух сил всегда выигрывает партия Смерти, равнодушная сука, доедающая падаль. Тогда самой честной для человека игрой будет повернуть шахматный стол в Твою сторону, предложить Тебе вести фигуры и отнимать их уже у Тебя... И Еве никогда бы не понравилось забвение, знай она, сколь ужасна Твоя компания." 'Но-но! Скоро сам спросишь...' "Смерть многолика. Говорит по разному. Но всегда несправедлива к живым." 'Живые отродясь в меньшинстве. У одного ребëнка мамка с папкой умрут - и будет уж один супротив двух. Не знакомо ли?' "Слишком." Прошагав до каменного тела бывшей обсерватории, Даниил упал в глубину дверного проëма, не оглядываясь пробежал центральную залу ко второму этажу и заперся в рабочем кабинете, подтверждая городу своё в нём отсутствие. Он пал навзничь на кровати, однако, вышло так, что сполз с неё, напоследок схватив коченевшими пальцами лëгкое шерстяное одеяло, которым обмотал голову Данковский прижал её ближе к груди, чтобы дать мозгу отчёт о собственной телесности, пока бред вил гнездо внутри черепной лакуны. Должно быть — так ему казалось — там хватило бы места всем, кого он хотел спасти от мирового Мора, который как потоп косит божьи творения. Они жили бы у него в мозгу подобно ангелам, столпами света добрых чувств, никогда не покидая его и давая сил видеть вселенскую несправедливость. Так он уснул, без протокола собственных переживаний, в первых полуночных часах 11 дня.