И Авгуры лукаво улыбнутся

Маленький Даня Данковский, в бытность свою гимназистом города ***, очень любил бабочек, жучков, червей — в общем, всех гадов, что в ежеминутном окружении роились вкруг человека, грозясь поставить под сомнение его исключительность. Но он любил их очень по своему. По окончании штудий, заместо отчего дома он убегал в городской сад и собирал большой горстью "солдатиков", чтобы потом бросить их рядом с муравьиным жилищем и наблюдать за т.н. "естественным природным процессом". Летающих же членистоногих мальчик скорее уважал, испытуя большую зависть из разницы их положений. У пруда, к которому он заходил реже, поскольку тот находился у косого спуска, с выхода на н-ский тракт, он ловил лопоухих махаонов и мнительных стрекоз. Дане нравилось приласкать их на пальце, используя всю "ощущательность" своей перцепторной системы для подтверждения их действительности. Вообразить наличие подобных уникумов, свободно рассекающих воздушное пространство, было сложно, потому испытатель ловил их в банку, приносил домой и ставил на стол, делая многочисленные зарисовки. После, как ему казалось, разгадав секрет "насекомского парения" он обрабатывал их тельца и прокалывал иголкой, навсегда закрывая в мавзолее из стекла и деревянной рамы, что было убедительным доказательством торжества научного метода, то бишь, человека над природой. В конце Данковский-старший подсаживал сына на спину, чтобы тот повесил очередной трофей в гостиной. Наверное, коллекцию бабочек увидели бы в той самой комнате и сейчас, если бы отца не забрали в армию и он не был убит осколком в Галиции. *** В дни ужасных трагедий жить по-нормальному попросту воспрещается. Некогда бывшее адекватным и актуальным осознаëтся ложным и устаревшим - в этот момент наступает переоценка всего сущего. Событие завладевает действительным, перекраивает его под себя, принуждая всех действовать по новым моделям. Но находясь в протяжëнности этого прыжка - между ушедшим и ещё не наступившим - нет ли здесь риска бросить взгляд вниз, в пропасть истории, лишившись с тем всякого основания для продолжения жизни? Даниил нашёл себя через время, продрогшим от холода собственных мыслей. Он лежал у подножия кровати, на голове из одеяла у него свился тюрбан, что змеëй-петлëй обхватывал шею. Помещение было ровно то же - заваленный книгами стол, напольные часы, но нечто в его конфигурации казалось не от мира сего. Посреди комнаты, сложив крылья, сидел махаон, громадой своего тела заслоняя свет лампы. Он шевелил усиками, создавая волнения воздуха в комнате, а один случайный полувзмах его парусов поднял бумаги-чертежи Данковского в невесомость, разбросав их повсюду. Во внутренних циркуляциях ветра, в потоке образов и вещей, жгуче-жëлтый окрас одеяний гостя щипал глаза Данковскому, лишая его зрения. Ему оставалось полагаться на зрение внутреннее. "Какой лучезарный..." *Не бойся, Даниил. Имя твоё дано тебе Сущим, и ты носил его с гордостью. Перед взором Его слуг тебе нечего страшиться.* Щуря взгляд, бакалавр пытался увидеть фасетчатые глаза не-человеческого собеседника, но вместо того ощущал лишь ослепительный огонь сердца. — Носил? Значит, я уже... *Ещё не наступил тот час, Даниил. Потому я пришёл к тебе посланником с благовестием.* Сердце кололо в неверии, сдавливалось ужасом и трепетом от восприятия того, что им, Данковским, не является. Он вспомнил свой разговор с Бурахом, бывший четыре дня назад, и душевно возбудился. Внутренне переживаемое величие момента студило голову, перекачивая всю кровь к груди, животрепещущей и полной чувства. От копоти воспламенения внутрях, окружающее пространство становилось в ощущении холодным — юношу бросило в озноб. *Ты желал полюбить спонтанность, научиться доверять ей. Верить тому, над чем человек не властен. Сегодня тебе будет дана такая возможность.* — Существует великая сотня чудес, воплотившихся независимо от моей или чьей бы то ни было воли. И Ты тому подтверждение. Но сейчас я бреду в беспробудном кошмаре. Я бы хотел верить, что сплю, однако когда просыпаюсь, вижу лишь чужие страдания. Безумные вопли боли от нестерпимости происходящего. Животную истерию бандитов, когда-то бывших порядочными гражданами. О какой возможности Ты говоришь? *Твой добрый друг изыскал способ жить после смерти. Я научу тебя этому.* — Я лично раскрывал его ещё живое, сочащееся соками тело! Тогда же я поразил свою руку скальпелем, по глупой случайности занеся заразу внутрь. Бурах умер. Артемий скончался, не оставив после себя ничего, кроме сомнительной тайны дел рук своих. *Чудесны творения Его, ровно как неисчислимы добрые благодетели, способные творить согласно Его замыслу. Тëплые руки знахаря возлюбили многих, оставив вам ключ к победе.* — Но, пойми, Гавриил, — в решительной растерянности Бакалавр перешёл в разговоре с Ангелом на "ты", — нет никого, кто мог бы синтезировать столько панацеи! Скрип половиц, идущий снизу, оторвал внимание Данковского. Нашарив в кармане револьвер, он без контроля тела сорвался с места и спустился на первый этаж. На пороге лестницы Даниил встретил скромного лекаря, чьё состояние говорило о крайней нужде и внутренней готовности к гибели. Его макушка была грубо обрита, а впалые в череп глаза и сухие скулы просвечивали душевной болью. Даниил неестественно прижался телом к Рубину, словно видел восставшего мертвеца, что ещё не успел стряхнуть прах земной и нëс с собой свидетельство чужого загробного не-существования. Костлявыми пальцами он ухватился за чужое запястье, нащупывая пульс. Тем самым он подтверждал себе, что ещё способен чувствовать живую кровь, что всё произошедшее было взаправду. Опомнившись о собственной хвори, он оторвался от Станислава, сделав неловкий шаг назад. Доктор споткнулся о ступеньку и упал трухлявым телом наземь, взбив пыль комнаты к потолку. — Я бы сказал, что рад видеть Вас в живых, Даниил, но в такой тëмный час испытывать радость равно переводить силы, коих у нас и так осталось немного. Стах протянул крепкую руку, полную кровавых порезов. Бакалавр, наконец, вернул револьвер в складку пальто и с помощью Рубина поднялся, проведя его наверх. Оказавшись там, он в волнительном удивлении осмотрелся - махаон исчез. "Возможно, вылетел в окно", - рассудил для себя Данковский. Допустить галлюциногенность образа он уже не мог. В молчании они сели вокруг разбросанных бумаг, смущенные компанией друг друга. Станислав перебирал пальцем ссадины сбитых кулаков, играя на них, как на погребальном ксилофоне собственных костей. Видно, он ждал от столичного доктора отчëта или разумных соображений, так необходимых ему в минуту бездействия. Вместо этого Данковский сбросил с себя верхнюю одежду, оставшись в одной рубашке, сгорбился и наклонился ближе к собеседнику. Он подбирал нужные слова, с намерением продолжить разговор, имевший место минуту назад с Другим гостем. — Мастер Рубин, вы верите в воскрешение? Вопрос не привёл Стаха к замешательству — как то предполагал Даниил — но еле заметное движение бровей выдало в нём разумный скепсис. — Так, значит, это всё, к чему вы пришли? Ваша "альтернатива"? Таково ваше решение? — Нет. Я ещё не определился. Я перебираю варианты, и то, что доселе мне казалось разумным, теперь видится бессмысленным — и наоборот. Стах со вздохом поднялся со своего положения, разочарованный и ещё более подавленный. Он нервно провёл руками по голове и прислонился телом к стене, отделив себя от Даниила. — Я не видел вас столько времени и допускаю, что человек может переменить свои взгляды. События последних дней, безусловно, всех нас скосили, но не до такой степени, чтобы вы — столичный рационалист, скатились до галимой метафизики. Данковский тяжело хлопал веками, теряясь в мыслях от озноба. Ненормальность этой дискуссии задавала ему желание довести её до конца. — Это не столько метафизика, Станислав, сколько нечто ей противное. Эта...болезнь — она рационализатор. Смерть подбивает счёты и её слуги выстраивают нерушимые цепочки причины и следствия. Человек заболел, был подстрелен или стал жертвой иной напасти - следовательно, ему надлежит умереть. Войны ведутся также: объективная благородная причина приводит к макабрической бойне. И если итог удовлетворяет правителей, то весь карнавал убийств якобы был не зря! Человеческий мозг, такой мощный и прекрасный, как я до сих полагал, на деле тиран, загоняющий бытие в стройные ряды, шагающие на плацу. Он не даёт воли никому, даже идее Бога, но создаёт незыблемые закономерности. Я вижу возможный исход в попытке нарушить этот закон. — Чтобы установить закон собственный, более гуманный? И, возможно, вы связываете это с башней детей? Даниил посмотрел в окно, в надежде увидеть её свет за пределами душной комнаты, но крючья сухих веток не давали ему это сделать, застилая горизонт. — В ней вся тайна, которую мне невозможно познать разумно. Тайна сохранения коллективной и единичной памяти. Тайна жизни после смерти. "Ведь о том Он говорил, когда упомянул Артемия?" — Это действительно удург? — Вам известно, что я не сведущ в степняцких традициях. — Тогда, если я прав, удург в руках надëжных правителей мог бы стать машиной воскрешения - средством к борьбе со Смертью. Бакалавр был озарëн знанием, одержим им, также, как когда-то Стах, этот воинствующий фанатик, рвался в бой, наперекор всем препятствиям. Сумрачный взгляд Рубина был послаблен, когда он увидел в сидящем перед ним больном человеке не помешанного психа, но себя. Возможно, идущего к той же цели, но с другой стороны. — Человек должен иметь свободу умереть, Даниил. — Стах выражался в силу своего характера резко, но аккуратно — "Машина", как вы выразились, находясь в руках Каиных, принесёт не больше добра, чем Собор, о природе которого вас, верно, оповестили. Но я прошу вас...тебя, рассмотреть ситуацию более предметно. У тебя остались хоть какие-то соображения о том, что могло бы обезопасить тех, кто ещё остался жив? — Мы должны думать о мëртвых больше, чем о живых. В дни ужасных трагедий я бы хотел говорить языком усопших, составленном из их имëн. Так мы почтили бы их память, не дали забыть неизбывный ужас смерти человека. — Если умрут оставшиеся на земле люди, вспоминать будет некому. У нас должны быть инструменты борьбы за будущее, мастер Данковский. Бакалавр поник грузной головой. Волосы падали ему на лоб и глаза, скрывая внутренний надлом. Ватная набивка его черепной коробки разбухала от мыслей, не отпуская последние вздохи Бураха. Продолжая существовать в памяти, он, тем не менее, не жив - не актуализирован живым, в плоти и самостоятельности. Его мозг, как и много раз до этого, подчинил себе Артемия, выделив для него отдельный мир добрых воспоминаний, что в контрасте с реальностью делают его пребывание там жуткой темницей, одинаково жестокой как к пленнику, так и к сторожу. "Не существуй вечности, можно было бы представить себе функционирование памяти, вырывающей отдельный миг из потока истории и делающей это мгновение бесконечно возвращаемым, проживаемым? А может это не более, чем травма — призрак — с которым я могу расправиться или присоединившись к Ним, или вернув Их себе? И что за силы на это способны?" — Да, я понимаю. Такие есть. Даниил достал из кармана склянку с мутно-бурой жижицей внутри, что озарила своим содержимым мëртвые глаза Стаха. Бездыханное тело Медведя материализовалось у него во взгляде и Рубин безвольно вздрогнул перед силой его рук. — Он смог... В следующий час они пришли к плану действий и разошлись по городу — каждый к своей участи. *** Ужасный голод сжимал органы, превращая желудок в новую точку тяготения, к которой, как к чёрной дыре, прилипал хребет. 'Постись ваш Сын Человеческий в твириновом поле, он взалкал бы уже на второй час... ' Богохульность этой мысли, пробежавшей вором по мыслям Данковского, украла у него покойную уверенность в возможности человеку одолеть степь. Злые обшарпанные грузовые вагоны прели в бездействии; ранее полные тюков мяса и кожи, теперь они стояли голые, лишëнные призвания. От отсутствия цели они ржавели, как медленно вянут цветы, оставшиеся без рачительного садовода, который наслаждался их видом. Измученный юноша остановился на полпути к Берлоге Бураха, не думая сев в промоченную туманом траву. Он редко ходил в степи, поскольку не ценил её воздухов, круживших голову и мешавших ему воспринимать реальность. Теперь, когда действительность рассыпалась, оставалось только наметить несколько главных ориентиров - прочее отдать воле случая. Каждый раз прокладывая в городе маршрут, он подбивал минуту к минуте, оптимизируя пространства и ресурсозатраты. На деле хаос спутывал все карты, оставляя столичного учëного в дураках. Даниил прильнул ближе к сырой почве, ласковым шëпотом зовущей больного слиться с ней, оставив всякие надежды разъединиться и бытовать особняком. "Так я ближе к ним. От миллиардов мертвецов нас разделяет небольшое усилие рук и три штыка лопаты." Загробный звон прорастал тирличем и твирью, игриво щекотавшей ему сухое, ошершавевшее лицо. 'Реки крови текут подземными пещерами, удобряя Мать Бодхо. Без щедрого гумна гниющих тел нет хлеба, питающего ваши тела. Великое лицемерие — гордо смотреть Смерти в лицо и заявлять о Моей беспринципности, Моём рационализаторстве.' Чудилось, будто он омолаживается, а его взгляд слеп, обращаясь в детский, когда ребëнок только выходит из глубокого стеснения своей матери. "Лечь обратно в утробу земли." 'Что может быть проще?' Смерть говорила с ним, как с блудным сыном, задумавшим выскочить из небытия, только чтобы в конце вернуться обратно в лоно отсутствия. "Моя борьба имеет смысл. Это трансформация материи. Камень превращается по прошествии миллиардов эонов в человека, чтобы после стать удобрением, питающим новые поколения. Трансмутация алхимиков — всё о том же. В том нет Твоей заслуги. Ты Харон. Приучись работать без мзды. Ибо где плата — нет доверия." Данковский лежал, рассматривая зачумлëнное облаками небо. Веки наливались усталостью, как сомнениями невыплаканных скорбей. 'Что отнимает у человека единственную необходимость собственной смерти?' "Что она всё равно наступает слишком поздно."