Тихий омут

      Хруст льда за спиной. Так близко, что страх встает в горле комом, а сердце начинает пульсировать в бешеном ритме. Ее шаги все быстрее, преследователя — тоже. Пик напряжения, секунда. Карина отталкивается от земли резче, переходя на бег, сразу набирает скорость. Адреналин стучит в висках, проносящаяся мимо картинка смазывается, волосы лезут в лицо.       Поворот. Еще немного — и мелькнет родной двор, за ним подъезд, безопасность. Успеть-успеть-успеть. В голову лезут тревожные мысли: проверить, на месте ли ключи, обернуться, отдышаться. Нельзя.       Вот она — тяжелая подъездная дверь в нескольких метрах, дом, не любимый, но так необходимый сейчас. Из противоположной арки прогулочным шагом выруливает знакомая фигура, и подошва обуви шаркает при внеплановом торможении. Карина едва сдерживает слезы безысходности, отдергивая руку от кармана с ключами. Как он успел раньше нее, где срезал, что делать теперь?       Она тяжело сглатывает, пытаясь за секунду восстановить сбившееся дыхание, вернуть равновесие. Морщась от боли в боку, разворачивается. Ботинки скользят по замерзшей луже, а у девушки просто нет сил удерживать баланс и вес собственного тела. Она падает, в ладони врезаются острые крупинки льда вместе с грязью. Больно, но те же руки на автомате находят выпавший телефон. Мокрый экран реагирует на прикосновения не сразу, тормозит, злит. Пароль. Еще раз. Зеленая иконка. Список пропущенных.       «Ее Высочество»       Какого черта именно она звонила ей последней и какого черта она так себя записала? Карина одновременно неловко пытается встать и жмет на вызов, после чего кидает телефон в карман, вдавливая в корпус кнопку убавления звука. Девушку рывком отрывают от земли. Воротник натягивается на шее, душа, а она лишь мысленно убеждает Данила, что ее последнего действия он не заметил. Как только ноги чувствуют опору, плечи оказываются в стальных объятьях.       — Какая ты нелепая, Кариш, — мягко смеется парень, при этом грубо волоча ее за собой. — Лучше иди нормально, ты же знаешь, я романтик — могу на руках донести.              — До гаража, логова своего маньячьего? — уточняет Карина ровно с той громкостью, чтобы не вызвать подозрений, но донести информацию до невидимого третьего лица. Вдруг зря? Что, если Саша даже трубку не взяла? И чем она поможет, не находясь в городе?       — Да. Теперь будем говорить по-серьезному. По-взрослому. Устал я, знаешь ли, добрым быть.       — А ныть не устал, альтруист?       — Ты бы за языком последила, отвыкла уже со своей. — Данил не смог или придумать нужное слово или выбрать из списка. — Устал, говорю, возиться с тобой. Надоело. Моя, захочу — возьму, захочу — выброшу.       — Пошел ты, — шипит девушка, вкладывая в эти слова всю испытываемую к нему ненависть. Она бы с удовольствием еще раз плюнула ему в лицо, желательно, кислотой.       Он издает мерзкий самодовольный смешок, и тащит ее за собой дальше.       Этот путь, эти железные коробки, эта чертова дверь — может ей так суждено? Она ушла в прошлый раз, но снова оказалась здесь, снова с ним, снова в опасности. Что ей угрожает, что он отнимет сегодня, после всего, что узнал и после всего, что сделали с ним? Мужские руки касаются потертой щеколды. Никто не поможет.       Никто. Не. Поможет.       Карина выбрасывает в сторону локоть, со всей силой ударяя в бок. Пытается выкрутиться из крепкой хватки. Получает удар по голени, и тут же, вскрикнув, сгибается пополам от яркой режущей боли. Почему именно по больной ноге? Еще один толчок, и она оказывается на четвереньках, видит собственные ладони размытым от рефлекторно выступивших слез взглядом, дышит неровно и тяжело, размышляет лихорадочно. На затылке сжимаются пальцы, грубо стягивают волосы, поднимают голову. Данил смотрит сверху-вниз, а в черном море его глаз плещется жгучая злоба напополам с надменностью и самодовольством.       Сдаться? Ни за что.       И Карина выворачивается всем телом. Чувствует — слышит — как рвутся волосы. Больно, безжалостно. Почти встает на ноги, игнорируя пульсацию и ощутимую влажность под бинтом. Почти. Данил издает протяжный гортанный звук, снова притягивает к себе и впечатывает лбом в металлическую дверь с обшарпанной краской.       — Еще? — кричит у самого уха, удерживая за шею, как котенка.       У Карины на еле шевелящихся губах застывает так и не произнесенное слово. Она не знает, жалеть ли ей о том, что лоб не так просто пробить, как это показывают в кино. Находиться в сознании стало крайне неприятно, да и смысла в этом особого нет — отпора она дать не может.       Смирнов распахивает дверь и, втолкнув девушку внутрь, с грохотом захлопывает. Доводит до кресла и швыряет подобно попавшей под горячую руку вещи.       Карина впивается пальцами в пыльную обивку, буквально заползает наверх, прикладывая все усилия, и переворачивается. Усаживается удобнее, хотя в таких обстоятельствах это невозможно, наблюдает за тем, как Данил делает глоток водки из стеклянной бутылки.       На табуретку, застеленную газетой с масляными пятнами и расплывшимся местами текстом, приземляется граненый стакан, наполняется до середины все тем же алкоголем.       — Пей, — звучит мрачный и, кажется, дрожащий от ярости голос. Или это вместе с ней дрожит пространство вокруг?       Карина чувствует медленное, щекочущее, будто живое движение от линии волос и дальше, испуганно смазывает тыльной стороной ладони. Багровый след выделяется на бледной коже с выступившими синими венами. Когда голубые глаза поднимаются, волны в них становятся высокими, мрачными, штормовыми. Девушка пинком опрокидывает импровизированный стол, угол удачно бьется о чужое колено.       — Какая же сука, — цедит Данил сквозь зубы, но стоит прямо, не поморщившись, будто совсем не ощущает боли.       — Пошел ты нахуй, — повторяет она, произнося каждое слово отдельно.       — Я? — он смеется, поднимает с пола табуретку, небрежно протирает рукавом дубленки, после чего садиться с таким видом, будто собрался устраивать допрос в домашних условиях. — Уже забыла, как это делается?       — Такой любовник, как ты, забывается быстро, — говорит Карина, хотя саму тошнит от термина «любовник» в его адрес. Выдавливает кривую улыбку. Уголки губ дергаются беспорядочно.       — А она? — получив вместо ответа молчание, Смирнов скидывает верхнюю одежду и продолжает: — Много знаешь о своей Сашеньке? А я знаю. И все пацаны знают, что к Ленской своих баб подпускать нельзя. Ее по кругу еще не пустили только из уважения к ее отцу и… — он вдруг мнется, будто хоть какая-то тема в мире может его задеть. — И брату.       — Ты почаще всем рассказывай, как ты мужиков уважаешь — и тебя пустят, не расстраивайся, — язвит девушка, мечтая однажды увидеть это своими глазами. Особенно после таких высказываний в адрес ее возлюбленной.       — Сука.       — Повторяешься.       — Про дурь в курсе? — меняет тему Данил, и у девушки на лице отражается смятение. — Нет? А я в курсе. Бывших наркоманов же не бывает.       Шестеренки в голове крутятся тяжело и неповоротливо, но в нужном направлении. Саша и наркотики. Перед глазами проносятся совместные воспоминания. Карина пытается найти в них намек, какой-то признак зависимости, пусть в прошлом. Ведь в прошлом? Зрачки. Зрачки сужаются от опиатов. И обычный парень, сидящий на солях. Издержки учебы в меде или все же личный опыт? Плевать.       — Значит, она первая.       — Какая преданность. Со мной такой не была. Ну, ничего, научим. — он поднимается с места, делает шаг вперед. Возвышается над Кариной, закрывает ее своей тенью. — Одно скажи. Честно. Вы, как тогда, за ручки держитесь или спите?       Звенит пряжка ремня. Девушка медленно вжимается в кресло. Как бы невзначай отводит взгляд, не в силах заставить себя посмотреть в сторону очевидного источника звука, находящегося на уровне ее лица. Мышцы от напряжения, кажется, превращаются в камень.       Что бы не случилось — держаться.       — Спим, — слово скрипит на зубах, горчит и вяжет, но вырывается изо рта дерзостью. Ей оно не нравится, она не хочет так говорить о них с Сашей, не хочет без ее разрешения лгать о чем-то настолько личном, не хочет доверять эту интимную ложь Смирнову, но не может позволить себе показаться ему сдавшейся. Слабой и принявшей свою участь. Пусть делает, что хочет, но она будет плеваться желчью, пока желчь не закончиться.       Неожиданно Данил цокает языком, отступает обратно. Карина слышит трение кожи ремня о металл пряжки, потом полное отвращения:       — Мерзость.       — Мерзость — это ты, — отвечает она совершенно искренне, не забыв присыпать реплику ядом.       — Что ж, — деланный вздох. — Тогда…       Дверь с ужасным звоном ударяется о металл со стороны улицы. Проем впускает в помещение прохладу, что змеей стелиться по полу, и облегчение вместе с трепетом в лице Саши. Она сначала напоминает Карине стандартную героиню с холодной харизмой из какого-то фильма. Неуместно спокойная и собранная, она оглядывает девушку застывшими в глазах изумрудами. Мелькает беспокойство. Потом ее взгляд цепляется за Данила. Брови съезжаются к переносице. Парень открывает рот для приветственной речи. И тогда ледяная волна собирается обрушиться на него раскаленной лавой, но он невозмутимо останавливает устремленный к шее кулак.       — Каждый раз в кадык, ай-яй-яй, — произносит он, не переставая гадко улыбаться и удерживать ее на месте. — Не честно дерешься, Сашенька.       Саша — разрушительна. Ее голос, непривычный, стальной и холодный, как лезвие ножа, разливается в воздухе ядовитыми парами, пускает мурашки по коже:       — Кто честно дерется — тот проигрывает.       И она согнутым коленом бьет в самое слабое место «сильного» пола. Данил складывается пополам со сдавленным стоном. Женская рука ныряет в карман пальто, ловко перекидывает перцовый баллончик, насильно поднимает чужую голову, впиваясь пальцами в черные кудри, указательный палец сдвигает крышку. Безжалостная, грациозная. У Карины кружится голова от наслаждения этой картиной.       Заканчивает Саша тем, что толкает бесполезное выкрикивающее оскорбления тело вперед. Смирнов валится на пол, задевая ногой табуретку и извиваясь ужом на сковородке. Девушка делает характерный жест ладонью, подзывая, и Карина быстро приходит в себя, подскакивает с места.       Гараж выплевывает их по очереди. Саша через усилия задвигает заедающую щеколду, вешает замок. Есть ключ или нет — открыть дверь теперь можно только снаружи. Карина ловит ртом воздух, будто до этого ее держали в банке под вакуумной крышкой. Замечает чужие действия.       — А это… — неопределенное вялое движение.       — Беспокоишься? Серьезно? — девушка посмеивается. — Позвонит своим кентам или вышибет в крайнем случае. Но лучше бы сдох от голода.       Карина заторможено и отрывисто смеется, соглашаясь. Подозрительно спрашивает:       — Когда ты приехала? — сухие губы шевелятся неохотно, голос звучит слабо, не так, как хочется.       — Можно сказать, только что, — Саша улыбается, пытаясь игнорировать ком в горле, целиком и полностью состоящий из вины.       Видеть девушку, любимую девушку, в таком состоянии невыносимо. Кровь, грязь, раны — ничего, она решит, обязательно все это решит, исправит, обработает, вылечит, но глаза… Не страшно тонуть в море, когда поблизости только вода и небо, захлебываться и бессмысленно барахтаться. И смерть — это не страшно, если по ту сторону что-то есть. Ничего — вот что пугает по-настоящему.       Глаза Карины не выражают ничего. Ей самой кажется, что они выражают все.       Саша притягивает ее к себе, и она обессиленно падает в ее объятья безвольным мешком, вот-вот кости внутри перемешаются.       — Я скучала, – выдыхает девушка, всколыхнув светлую прядь у уха.