Ливень

Фёдор устало ссутуливается над раковиной, набирая в ладони воду, снова и снова пытается смыть с волос пыль и запах крови, въевшийся, кажется, настолько прочно, что волосы хочется просто отрезать и выбросить. «Это психологическое», — отстранённо думает он, глядя, как вода забирает с пальцев отвратительные следы историй прошлых дней. Как и прежде. Как всегда — вода забирала у него всё. Хорошее и плохое — только теперь никак не могла забрать мерзкое ощущение безысходности, липкой тяжести собственных решений. Достоевский знает лучше всех, что и запах крови, сладкий до тошноты, и тяжесть в воздухе, словно давящая изнутри на его лёгкие, всё искрящееся напряжение — это ему только кажется, ничего из этого нет на самом деле. Он просто переутомился — не о чем переживать. У него не было выбора. Он всё решил, план был готов, он… — Фёдор, — Достоевский настороженно замирает, поднимая взгляд в отражение. Дазай входит в пространство безупречно белого кафеля и идеально чистых раковин спокойно, осматривается скучающе — но останавливает взгляд на нём, плотно закрывает за собой дверь. — Поговорим? — По-твоему, у нас есть время для светских бесед? — дёргает бровью он, выключая кран и разворачиваясь к эсперу лицом. Он не хочет ни о чём говорить — и не хочет, чтобы говорил Дазай. Потому что, чёрт, он прекрасно знает, о чём пойдёт речь, а это не к месту настолько, насколько возможно. — Надеюсь, да, — улыбается Осаму, делая осторожный шаг вперёд. Достоевский отступает, присаживается на раковину. — М-м-м… Я по поводу плана. — Ах, ну разумеется, — Фёдор складывает руки на груди. — Только обсуждений планов нам не хватало. — Я понимаю, что ты собираешься делать, — не обращая внимания на его колкость, говорит Дазай. Подходит всё ближе и ближе. — Но… — Нет никаких «но», Осаму, — жёстко перебивает Фёдор. — Ты лучше меня знаешь, что вариантов нет. У меня был план. Другой. До того, как вмешался Гоголь — и я уже переработал его для того, чтобы выйти с наименьшими потерями. — Но не для себя самого, — тихо возражает Дазай. Глядит в его глаза своим манящим чёрным взглядом, он совсем близко, а Фёдор слишком устал, чтобы сопротивляться ему. Но он упрямо замирает напротив, складывает руки на груди, подбородок поднимает — глядит на парня с вызовом, хотя знает прекрасно, что этого не понадобится. Дазай и без всего этого поступит так, как было нужно. Он знал. — Это не твоё дело, Осаму, — медленно произносит он, упрямо и нечитаемо глядя в тёмные глаза напротив. — Я помню своё обещание. И я сдержу его — только если ты мне поможешь. Ты или за меня, или сам по себе. Я скажу тебе последний раз, и не буду повторять: я разберусь. Не веришь мне — уходи. И да… — заставляя себя смотреть прямо, смотреть сквозь него, добавляет он. — Я позволил себе лишнего вчера. Но это не значит, что я позволю подобное тебе. Так что будь добр, отойди. — М-м-м… А что, если не отойду? — со спокойной улыбкой интересуется Дазай. Спокойной, донельзя бесящей Фёдора улыбкой. И, наверное, правильно было просто выпутаться из этого давящего пространства, не касаться его, просто выйти, проигнорировать этот мерзкий самодовольный вид — и уйти, да только проблема в том, что Фёдору очень, донельзя хочется его коснуться. Хочется оттолкнуть, ударить, что угодно сделать, но доказать, что эспер не может вот так заявляться в его пространство и обсуждать с ним то, что обсуждений не требует. Фёдор всё же приступает через собственный запрет. В попытке отодвинуть резким движением опускает ладонь на его шею, отталкивает, да так и оставляет там. Поверх бинтов сжимает горло Осаму, даже так чувствует скачущий от возбуждения пульс и перебитое дыхание. Теперь уже сам шагает ближе, потому что Осаму в его хватке ощущается так правильно и органично, что отпускать его кажется преступлением. Он не сжимает пальцы, не давит жёстко, просто удерживает, глядя снизу вверх в чёрные, искрящие ожиданием глаза. Достоевский слишком поздно понимает, что загнал сам себя в ловушку. Включив какое-то нелепое противостояние, позволив себе коснуться его, он не учёл того, как тяжело будет отстраняться, а теперь Осаму ещё ближе, смотрит на него как тупая псина, губы свои приоткрывает в попытке надышаться, и, чёрт, Фёдор знает, что это не игра — потому что Осаму не сраный экстрасенс, чтобы ускорять собственный пульс, смотреть так… Фёдор не хочет признавать, насколько ему нравится этот просительный взгляд напротив. Что ж, наверное, он снова совершает ошибку. Так глупо подвергает себя опасности, рывком притягивая Дазая к себе, жёстко напарываясь на его губы, принимая его желание… подчиняясь своему. Наверное — так ему хотелось думать, — и это тоже было не более, чем закономерной реакцией животного. Организм в постоянном стрессе, оказываясь на пороге уничтожения, просто с биологической стороны стремился к подобному, быстрый дофамин, желание потрахаться, стратегия последнего шанса… Всё это было ложью. Фёдор прекрасно знал, как влияет стресс на биологические организмы, знал и о том, что желание блокируется почти полностью. Что ж, кажется, они с Дазаем были неполноценными животными. С Дазаем… Кажется, всё, что должно было работать правильно, переворачивалось с ног на голову. Но Фёдор не собирался об этом думать. По крайней мере, теперь, когда Дазай сжимал руками его талию, когда толкал к стене, подхватывал под бёдра, кусая его губы и соскальзывая языком в его рот… Фёдор принимал всё. Все его касания и собственное головокружение, этот бешеный напор, который напоминал скорее последний рывок — и откуда только у Дазая взялись на это силы?.. Он принимал всё, но этого было недостаточно. Кажется, здесь, его… Не могло быть достаточно. Дазай целует его — Федор отвечает, прикусывает в ответ его губу, с удовольствием забирая себе растерянный, почти удивлённый вздох. Всё внутри сворачивается в неясный клубок возбуждения и тревоги. Он знает, что нужно прекратить, и нужно немедленно, но… Дазай вжимает его в стену. Удерживает, свободной рукой проникая под его свитер, посылая по коже волну жара — блять, он ведь даже не знал, что может так хотеть. Но, чёрт, ему ведь было всего двадцать два, но по какой-то нелепой причине только теперь, с ним, он вспоминает, что такое настоящее желание. Фёдор сводит колени на его талии. Мысли заволакивает опасной дымкой, и Достоевский лучше всех понимает, что, кажется, попросту сошёл с ума, позволяя подобному случаться, думает, пытается думать, что просто ёбнулся от стресса, потерял контроль, ослаб и не мог прекратить — это тоже было ложью. Потому что Осаму между поцелуями скользил горячим и влажным языком по его скуле, и он точно знал, что хотел продолжать, он хотел всего и сразу, он хотел его, он… Он не мог рисковать. Не сейчас. — Да… Дазай, — заставляя себя дышать, просит Фёдор. Голос звучит совсем слабо из-за пульсирующей в висках крови, и он отклоняется, уворачиваясь от нового поцелуя, этим открывает доступ к собственной шее — и развязно стонет, всё же собирая все силы и пытаясь вернуть контроль, резко сжимая тёмные кудри в пальцах, тормозя, отводя его голову назад, чтобы наконец глянуть в чёрные, пустые от возбуждения, глаза. Фёдор не выдерживает и подаётся вперёд, целуя его… Напоследок. Хватит. — Ты делаешь из меня суицидника, Осаму? — заставляя себя разорвать поцелуй, почти что собирая свой тон в кучу, осведомляется он. Дазай не сразу находится с ответом — дышит тяжело, суматошно облизывает яркие губы, но всё же считывает его просьбу — и послушно опускает, позволяя встать. Впрочем, отстраняться не спешит. — Прости, — говорит он, наклоняясь. Утыкается лбом в его лоб. — Просто с тобой моя рациональная часть отказывает. М-м-м… Это и есть твоя способность? — Ну разумеется, — говорит Фёдор. Дышит медленно, и наконец берёт под контроль происходящее в собственных мыслях. — Ты не знал? На самом деле я суккуб — и моя способность заключается в том, чтобы сводить умных эсперов с ума. — Тогда всё в порядке, — улыбается Осаму. Заставляет себя улыбнуться, а потом отстраняется. Фёдор слишком отчётливо видит, как он старается взять под контроль собственные мысли, видит своё отражение — может, поэтому ему даже становится жаль эспера. Или, может… Он готов на всё ради своего плана. Даже подыграть ему. Что из этого правда — Достоевскому думать не хочется. — Дазай, — произносит он, медленно поднимая взгляд. Поднимает руку и цепляет пальцами перебинтованную ладонь. — Я знаю, что план отвратительный. Но другого у меня нет. Ты можешь отказаться. Но можешь попытаться мне довериться — и тогда, если я нас вытащу, мы… Поговорим снова. Осаму покидает пространство донельзя растерянным. Фёдор видит расфокусированность в его взгляде, но поспешно отворачивается, не давая себе и шансы на то, чтобы даже подумать о том, чтобы его остановить. Включает ледяную воду и склоняется над раковиной. Впервые за долгое, долгое время он ничего не понимает. И это его пугает.

***

Ночь включают автоматически — во всём отеле просто разом вырубается свет. Лобби наполняется растерянными перешёптываниями и шорохами, группы эсперов сбиваются ещё плотнее, каждая ждёт начала новой бойни, но… В конечном итоге, кажется, им просто везёт. Измотанные и растерянные люди, пришедшие отдохнуть, явно ещё не отошедшие от прошлой ночи, разбредаются по углам — и готовятся ко сну. Возвращается Фёдор, и Гоголь в полумраке растерянно отмечает капающую с его волос воду, они обсуждают, кто будет дежурить первым, выбирают Дазая… Коля переглядывается с Сигмой, привычным движением складывает собственный плащ как подушку под головой для них обоих. И зал постепенно погружается в тишину. Но заснуть всё же не выходит. Боль прячется где-то в глубине. Терпимая днём, пока он отвлекается и смотрит на Сигму, она словно нарастает к вечеру, становится сильнее к ночи, и достигает своего пика вместе с окружающей тишиной. Пульсирует, скребётся, растекается по всей внутренности его головы. Гоголь ворочается, то и дело прижимает ко лбу ледяные пальцы — и от этого на миг словно становится легче… но очень скоро всё возвращается. Ему хочется отключиться. Пробраться через сумрачный туман и заснуть, и пусть болит себе дальше, Гоголь вовсе не против, он просто устал и просто хочет поспать. Но мерзкая болезненная пульсация не пускает его дальше, отвлекает, заставляет крутить в голове мысли в попытках отвлечься, отводит всё дальше от границы сна. Боль не то чтобы слишком сильная, нет. Конечно, в жизни болело и сильнее — всякое бывало. Но ему хочется закричать, засунуть пальцы в свою ебаную глазницу, дотянуться до всего, что монотонно пульсирует там, внутри, добраться до своего ебаного мозга, и всё напрочь выскрести — и поспать, блять, спокойно. Впрочем, это остаётся лишь одним из вариантов, а пока он выбирает что-то попроще — так и остается лежать, старается дышать глубоко и ровно, терпит, злобно смотрит в темноту, сгорая от бессильного раздражения на собственное тупое сознание, которое не может просто отключиться. Спать хочется смертельно. События прошедших дней измотали не только его, но он уверен, что среди всех эсперов, наслаждающихся последней спокойной ночью перед новой резнёй, он единственный, кто монотонно думает о том, чтобы пустить себе пулю в лоб просто ради того, чтобы выспаться. А потом происходит кое-что ещё: Сигма поворачивается на бок. Он всё ещё спит, и спит совсем рядом — Гоголь слышит его ровное дыхание, но сквозь сон Сигма поднимает руку и опускает свою вечно холодную ладонь прямо на его нездорово пылающий лоб. И может быть от этого контраста, может от усталости, а может, от осознания того, что Сигма заботится о нём даже сквозь сон, Коля Гоголь опускает веки и отключается — почти моментально.

***

Достоевский смотрит на винтажную стрелку часов часов над лифтами. Времени остается совсем немного. Если сейчас в лобби не спустится никто из опасных ебланов, это можно будет считать большой удачей. Впрочем, на месте опасных ебланов Фёдор тоже поступил бы именно так — растерянная, ждущая нового раунда толпа, была идеальной мишенью. — Так, я не понимаю, объясни ещё раз, — попросил Гоголь, растерянным жестом взъерошивая на затылке светлые пряди. Фёдор устало сжимает переносицу пальцами. До начала нового тура оставалось минут пять. Боже, дай ему сил… — Следующая арена, скорее всего, разделит нас, — быстро говорит он. — Возможно, сразу, возможно позже. Если это случится, ты не должен искать меня. Как я уже говорил, нас интересует конкретная девушка с интересной боевой способностью. Найдите и защитите её, сделайте всё, чтобы она пошла с вами. — Здесь не то чтобы кто-то кому-то доверяет, — с сомнением поджимает губы Коля. Фёдор даже улыбается от такой наивности. — Ты не понял, Гоголь, — произносит он. — Если для того, чтобы она пошла с тобой, тебе нужно будет стать с ней лучшими друзьями — ты становишься. Если она хочет, чтобы ты убил за неё — ты убиваешь. Хочет с тобой переспать — ты её трахаешь. Мне всё равно, как. — Федя!.. — загорелся Гоголь, складывая руки на груди, пока Сигма позади него давится остатками своего завтрака от таких заявлений. — Не буду я её… Ты понял! Так нельзя! — Ты понял посыл, — отзывается Фёдор, переглядываясь с Дазаем, который старательно сохраняет спокойное выражение — но Достоевский отчётливо видит смешливые огоньки в его взгляде. — И ещё. Я бы на вашем месте не доверял слишком сильно этой арене. Она — последняя, так что не исключена вероятность, что мы все будем неприятно удивлены. Уверен, они приберегли что-то отвратительное напоследок. — Не исключено, что арена будет полностью создана чьей-то способностью, — подтверждает Дазай. — Или мы все сейчас находимся внутри способности. Достоевский устало морщится. Да, он тоже рассматривал такой расклад — и он, чёрт возьми, ему совсем не нравился. Впрочем, он уверен, что найдёт выход и из такой ситуации — просто усилия и потери будут иными. — Так или иначе, — произносит он, глядя на стрелку главных часов. — Совсем скоро мы увидим всё своими глазами. А потом всё происходит очень быстро. Из разных уголков лобби, словно в пасмурное раннее утро, начинает струится туман. И пока Сигма удивлённо сводит брови, пока Гоголь хлопает светлыми ресницами, а Дазай становится за его плечом, спокойно улыбаясь, Фёдор чувствует запах приближающегося дождя и всё-всё понимает.