Ливень

Вечерний воздух ощущается нарочито свежим и летним — словно Дазай, сам того не зная, забрёл в летний парк и решил там остаться. И пусть пышная растительность со всех сторон от них не внушает чувств беззаботной прогулки, Осаму всё равно по-детски радуется тому, что последняя арена оказывается снаружи — ну, или в месте, которое очень сильно на эту самую ружу походит. Из-за этого внутри настойчиво щемит от обманчивой безопасности: организм, привыкший оставаться взаперти, реагирует на воздух и зелень, словно выпущенный на волю хищник, так что сознание закономерно уплывает от ударной дозы эндорфинов… Что, впрочем, может быть не так уж и связано с волей. Вне зависимости от причин, Дазай чувствует себя удивительно хорошо, чувствует себя очень, очень свободным. Но, кажется, только он один. — Это, блять, отвратительно, — цедит Достоевский, кутаясь в плащ. С наступлением вечера он жутко мёрзнет, Осаму видит это в плотно сжатой челюсти и напряжённых плечах, так что без лишних слов опускает на его плечи собственный плащ, на ходу сочиняя очередную ложь о том, что не чувствует сильных проблем от температуры. Свою куртку Фёдор отдал девочке задолго до этого. — Но всё ведь в порядке, — с невесть откуда взявшейся робостью замечает Дазай. — Всё идёт по плану. На самом деле ничего, конечно, по плану не шло — они оба это знают, только в этот раз, в отличие ото всех предыдущих, Достоевский очень, очень злился. — Ничего не в порядке, Дазай, — закономерно шипит Фёдор. — Она не должна быть такой. Она, чёрт — да сколько ей вообще? Я могу договориться с любым человеком, но она не особо человек — она чёртов ребёнок. Как с ней договариваться? Как ей можно доверять? Ей, блять, вообще сколько? Осаму растерянно переводит взгляд на девочку в отдалении. Они накрыли её курткой, которая с учётом маленького роста скорее напоминала плед или палатку… Он не был уверен, сколько именно ребёнку лет. Для него — как, очевидно, и для Фёдора, детский возраст варьировался где-то между тремя и семью. Он не разбирался в этом. Помнил только, как ему самому было восемь — и он был на две головы выше. Впрочем, мальчики наверное росли быстрее, так?.. — Я не уверен, — отзывается он, отвечая на мрачный взгляд Фёдора. — Но ведь с какой-то стороны это и хорошо, так? Манипулировать детьми не должно быть сложно. Мне кажется, вместе мы справимся. — Я не умею общаться с детьми, — качает головой Достоевский, и Дазай видит в этом нотку такого искреннего замешательства, что ему становится смешно. — Тем более с маленькими женщинами. — О, ну, к нашей удаче есть среди нас кое-кто, у кого это хорошо выходит, — смешливо замечает Дазай, и они оба возвращают взгляд к костру. …Гоголя они находят ближе к вечеру. Тот буквально выпадает на них из внезапно раскрывшегося зелёного лабиринта, выглядит как шокированный молодой олень, случайно вышедший на дорогу в ночи и попавший под свет фар. Не один, слава богу: Сигма следует за своим новым лучшим другом буквально по пятам — и Осаму безо всякого труда замечает, что странная коалиция этой парочки разрослась достаточно для того, чтобы едва не держаться за руки. Но пока что до этого не доходит; они оба возвращаются в сомнительную безопасность группы, Дазай наблюдает, как парень кидается обниматься с Федей, как Сигма устало выдыхает, пропуская волосы сквозь пальцы с растерянной улыбкой. Они оба правда рады найтись. От этой мысли внутри у Дазая всё переворачивается — не потому даже, что он слишком давно не видел по-настоящему искренней привязанности, и не потому, что в принципе отвык от улыбок в этом месте, нет. Просто потому, что они оба, а точнее, Гоголь, и Сигма за ним следом Феде Достоевскому доверяют совершенно искренне. И сам Фёдор тоже отлично это понимает. И Дазаю за него жутко больно — но он, как и всегда, не позволяет ни единой эмоции отразиться на собственном лице, цепляет прежнюю беспечную маску, улыбается открыто и искренне, шагая к остальным, чтобы пояснить коротко новое положение их дел; так что остаток вечера приобретает для Дазая вкус затишья перед бурей. Уже после, сидя прямо на земле, на крошечном безопасном островке вокруг слабых всполохов огня, которые они получают благодаря какому-то парню со способностями, создающими огонь, Дазай наблюдает, как Коля болтает с девочкой, явно чувствующей себя в безопасности с ним рядом — уж точно больше, чем с ним или Достоевским. — У него есть младшие братья или сёстры? Или почему он с ней так хорошо ладит? — интересуется Дазай, поворачивая голову к Фёдору. Не то чтобы для дела — как и всегда в последнее время, он просто болтает, силясь разбить напряжённую, давящую обстановку между ними и получить легальную возможность на Фёдора посмотреть. — Не было, когда я его ещё знал, — качает головой эспер. — Полагаю, это объясняется собственным гоголевским обаянием. — Или тем, что психологически они одного возраста, — бормочет Дазай, наблюдая из-под ресниц за задумчивым лицом Фёдора, глядящего исключительно перед собой. — Он очень умный на самом деле, — возражает он. — Импульсивный и взвинченный — да. Но если его замедлить и заставить подумать, то он всегда приходит к интересным выводам и никогда не разочаровывает. Гоголь умеет удивлять. Он… Хороший. — И что ты? Отдашь его мне, или сам хочешь? — заламывает бровь Дазай. На лице Фёдора явно считывается тень усталости, и даже привычная холодная маска не скрывает гремучую смесь из печали, боли и колючего отрицания. — Отдам, — коротко говорит Достоевский. — Только… Не будь с ним жесток. Он правда не заслужил дополнительной боли. Дазай медленно кивает. Он, видит бог, и не собирался.

***

Коля Гоголь чувствует себя удивительно сносно. По прошествии двух дней организм, кажется, привыкает к боли — или попросту перегружается достаточно для того, чтобы не отключаться от боли каждый раз, чтобы даже к болезненному жару привыкнуть достаточно, чтобы продолжить худо-бедно, но функционировать. Конечно, Коля чувствует себя куда более усталым, чем прежде. Конечно, куда сильнее ощущается истощение от привычных вещей даже в виде разговоров, а привычные хаотичные развороты или резкие движения отдают в череп настойчивым напоминанием: больше дёргаться нельзя. Но Сигма по какой-то причине остаётся рядом. Сигма заботится о нём, приглядывая за ним даже в мелочах — когда он в очередной раз не может взять вещь, лежащую прямо перед его носом или тянет руку к огню, чтобы погреться, в итоге едва не зарабатывая ожог. Сигма наблюдает за ним, ни на секунду не оставаясь в отдалении, подавая предметы, подхватывая пальцами за рукав, не давая обжечься… Коле от этого очень стыдно — и очень хорошо одновременно. Так что он искренне рад возможности быть полезным, забирая на себя обязанность общения с новым членом их группы, которую почему-то как огня бояться двое самых умных людей из всех, что он знал. В свою очередь Коля Гоголь искренне считает Мэри самым милым ребёнком в мире, болтая с девочкой о внешнем мире, прошлой жизни, доме, котах и собаках, пока она не начинает сонно хлопать глазами. Он даже демонстрирует ей пару фокусов — насколько позволяют возможности и ограниченный список реквизита. Так что в итоге, когда девочка засыпает, устало утыкаясь своими пышными кудряшками в его бок, он чувствует себя одновременно измотанным и чуть более спокойным, чем раньше. — Ты хорошо справился, — явно замечая его взгляд, шепчет Сигма, глядя на уснувшую девочку. — Мне кажется, ты ей очень нравишься. — Я ведь в цирке работал до этого, — как можно более расслабленно говорит Гоголь, укладываясь виском на собственное колено. Изо всех сил старается не показывать прокатывающейся по черепной коробке волны боли: Сигма и без того переживал слишком сильно. Хотя он, Гоголь, вовсе этого не заслуживал. — Умею общаться с детьми. Ну, знаешь, когда на арене нужен доброволец — и ты зовёшь кого-то из зала. Так что… Уболтать кого угодно, чтобы ему не было страшно — часть моей работы. Сигма смотрит на него растерянным взглядом серых глаз, словно пытаясь представить, как бы это могло быть. Коля понимает это отлично: в этом месте, несмотря на совсем недолгое нахождение, очень сложно вспоминать, какой на самом деле была реальность и какая жизнь оставалась там, снаружи. Он уже знает, что Сигма был журналистом. Они немного поговорили об этом, пока были одни — парень рассказал ему о своей работе и о том, как жил до всего этого кошмара. Уже тогда, с самого утра Коля думал о том, каково было бы встретиться с ним вне всего этого. Как бы это было, что они бы сказали друг другу, в принципе — стали бы говорить что-либо, или нет. А теперь… — Может быть… — осторожно начинает Сигма, задумчиво убирая за ухо длинную прядь волос тем самым жестом, от которого у Гоголя что-то взрывается внутри. — Если выберемся, ты пригласишь меня на своё представление. — Теперь точно выберемся, — горячо замечает он, подаваясь ближе, но замирая в сантиметрах от парня, искренне стараясь удержаться от навязчивых касаний: нельзя, всё ещё нельзя. Сигма доверяет ему — и он не собирается это доверие подводить. Явно нет — хотя здесь, с ним, это становится по какой-то причине ещё сложнее, чем обычно. — Я не уверен, Коля, — говорит парень, бросая на него осторожный взгляд из-под разноцветной чёлки. — Я… Ты знаешь, что у них за план? Что они собираются делать? — Нет, — качает головой Гоголь, нервно прикусывая внутреннюю поверхность щеки. — Но… Федя всегда знает, что делает. Если он о чём-то просит, значит, у него есть план. Доверься ему. Я ему верю. — Почему? — шёпотом спрашивает Сигма, сводя брови. Коле кажется это до ужаса наивным и милым со стороны парня — просто так задавать вопрос, хотя он сидит с одном крошечном касании, и все ответы может получить уже через миг вне зависимости от его желания или нежелания. Но Сигма… Спрашивает. Сигма хороший и честный, он даёт ему возможность не отвечать — и уже вот это подкупает Гоголя сильнее, чем что-либо. — Ну, знаешь… — коротко кашляя, говорит он, осторожно, отводя взгляд. — Я его давно знаю. И во многом перед ним виноват — хотя он всегда старался мне помочь. — Я не думаю, — осторожно говорит Сигма, придвигаясь ещё чуть ближе и касаясь его плеча своим, — что ты хоть в чём-то виноват. Гоголь давится нервным смешком. Хороший он, всё же. Слишком хороший для всего этого дерьма. — Я мало что помню из прошлого, но когда-то… Мы были друзьями, — устало прикрывая глаз, говорит он. — Не как сейчас, а по-настоящему, с детства. Он был уже тогда очень умным для своего возраста, а я был, ну… В общем, мы оба не особо изменились за это время. Но это не важно, а важно то, что ему всегда приходилось решать мои проблемы и всячески меня спасать — или сдерживать от того, чтобы я не натворил глупостей. Но как-то раз мы поссорились, и… Там всё вышло нехорошо. Очень. Я сильно проебался тогда, и Феде пришлось буквально спасать мою жизнь от меня самого. И… Это было тяжело для него. Для нас обоих, если на то пошло — так что после этого мы больше не виделись. Прости, Сигма, — прерывая сам себя, говорит он, замечая, как собственные мысли ускользают куда-то прочь, как воспалённое сознание явно теряет нить повествования. — Я не могу сказать больше — я правда плохо помню. Только знаю, что… Федя прав. Он всегда прав. Гоголь с усилием приоткрывает глаз, глядя в лицо явно растерянного парня. Сигма выглядит так, словно у него множество вопросов — и Коля искренне благодарен ему за то, что он не задаёт их хотя бы теперь, когда сознание и так держится на последних усилиях воли. — Хорошо, — просто говорит парень, неловко сводя плечи — словно стараясь завернуться в них, укрываясь от окружающего пространства. — Я верю тебе. Наверное… Лучше нам действительно обсудить всё, когда мы выйдем. Сигма отводит взгляд, аккуратно сворачивает его плащ, превращая ткань в своеобразную подушку — и протягивает ему. Коля Гоголь лишь слабо улыбается, реагируя на подобную заботу, и всё же медленно опускается на траву, подгребая ребёнка к себе и с усилием зажмуриваясь. Если бы он не устал так, если бы не болела голова так сильно… Он бы хотел поговорить с ним ещё немного. Остаться в одной реальности с Сигмой хоть немного дольше.

***

Небо над лабиринтом кажется обманчиво чистым, неизменно далёким и… Опасным. Словно они не на смертельной арене с играми на смерть, а действительно на природе, словно Лёжа затылком на свёрнутом плаще Коли Гоголя, безо всякого сна последние несколько часов, Сигма не может перестать думать об истории, которую услышал. Коля и Фёдор были знакомы с детства — вполне ожидаемо, он знал, что что-то подобное было, даже если оно не было озвучено. Коля считает, что был в чёт-то виноват. И… Коля пытался как-то себе навредить? И чувствовал за это вину перед Фёдором. История кажется Сигме не то чтобы не искренней, скорее… Какой-то нескладной, словно кто-то забрал из головоломки несколько важных кусочков и никому об этом не сказал. Это ощущение подтвердил сам Гоголь, когда сказал ему, что помнит не всё, но Сигма всё равно не мог взять в толк, отчего он может чувствовать себя виноватым, не сделав ничего. «Доверься ему, Сигма. Федя знает, что делает». Так говорит ему Гоголь, перед тем, как пожелать ему спокойной ночи и провалиться в тяжёлый, болезненный сон. Довериться Фёдору Достоевскому. После всего, что Сигма успевает узнать за этот вечер. После всего, что успевает увидеть за прошедшее время. Гоголь считает, что у его друга есть план — и не видит причин ему не следовать, даже с учётом того, что не знает ничего. Более того, Сигма уверен, что даже их новый спутник с неизменной улыбкой и пугающе нечитаемым взглядом, знает больше, чем Коля, который знаком с Фёдором задолго до всего этого. Сигма видит все их взгляды, видит тонкую паутину молчаливого взаимопонимания, которая растёт между ними двоими с самого первого момента знакомства, из которой Гоголь, как и он сам, исключён. Сигма какое-то время глядит на спящее лицо, даже во сне напряжённое от привычной головной боли, и раздражённо выдыхает через нос, переворачиваясь на бок и глядя в темноту — туда, где расположились на ночлег Осаму и Фёдор. Не рядом, конечно, но на одной стороне. В голове против его воли множатся и распространяются вопросы, на которые он не в силах получить никаких ответов. Почему он ничего не говорит? Хотя бы Гоголю? Если у него есть план — отчего он не может рассказать о нём всем остальным, если они в одной команде? Что там такого? Парень осторожно садится, убирая длинные волосы в неряшливый пучок на затылке, кое-как без лент и резинок завязывает их в узел из самих себя, чтобы не мешались. Он должен узнать. Более того — у него есть шансы. Теперь, ночью, когда все закономерно отключаются от усталости и эмоционального истощения — он вполне может. Сигма сжимает и разжимает кулак, медленно выдыхая, старательно успокаивает все ненужные эмоции внутри. В отличие от Гоголя, Достоевский не внушает ему никакого доверия. Более того… Что-то в этом парне заставляет его всякий раз тревожно замирать и напрягаться; а под его нечитаемым взглядом внутри ядовитыми спорами распространяется тревога. Но… Он должен попробовать. Он хочет. Гоголь ведь спас его. Он, чёрт, пострадал из-за него — и Сигма очень, очень хочет отплатить ему хоть чем-то, хотя бы попытаться его защитить. Или… Может, хоть как-то ему помочь. Медленно, стараясь не издать ни единого лишнего звука, он поднимается, пересекая пространство, разделяющее его с оставшейся частью группы. Фёдор спит — он почти уверен, прислушивается к шорохам и дыханию последние несколько часов. Он должен. Должен сделать это. Должен постараться. Одно маленькое касание — он просто узнает план и сможет успокоиться насчёт Гоголя. Ничего больше. Но когда Сигма протягивает вперёд руку, в самый последний миг на его запястье вдруг смыкаются чужие холодные пальцы. За миг до того, как страх успевает накрыть его с головой, Сигма поворачивает голову и видит совсем близко холодный взгляд Дазая. — Разве тебе не говорили, что неприлично трогать других без разрешения? — уточняет Дазай, склоняя голову. Руку не отпускает. Паника бьёт сразу по всему телу. Сигма ощущает себя словно от падения с высоты прямо в воду — все внутренности прошибает ледяными шипами страха. И пусть теперь ситуация очевидно иная, жёсткая хватка пальцев на запястье и холодный голос совсем рядом безо всякого рационального объяснения швыряют его туда, где он никогда, никогда не хотел быть. Дазай его держит — и Сигма не дёргается. Как и в прошлый раз, ничего не делает, ничего не может, словно кто-то разом обрубил связь нейронов в его мозгу, словно сигналы от сознания больше не доходят до конечностей: тело просто выключается. Так же, как тогда, в той комнате. Он чувствует, как сознание кренится и отъезжает куда-то назад, как голос эспера над ухом становятся слишком далёким, как мир сужается до одной точки — места, где чужие пальцы касаются его кожи. Это будет происходить снова — и снова, и снова и снова. Раз за разом его будут держать, прижимать к кровати, говорить что-то, чего он не будет даже понимать, говорить ему: «тише», а он ничего не сможет сделать? Не сможет защитить себя, не сможет защитить Гоголя. Потому что с самого детства только и делал, что терял, потому что был слабым и растерянным, и совсем ничего не понимал. Потому что наверное, заслуживал всё то, что с ним происходило — и заслуживал попасть в это место. Сквозь шум в голове Сигма не сразу различает слова. Погружаясь на дно омута прошлого, он не сразу понимает, что происходит в реальности, где Фёдор садится и наблюдает за происходящим с прежним своим спокойно-нечитаемым выражением. — Всё хорошо, Осаму, — произносит он. — Полагаю, ты можешь его отпустить. Кажется, мальчику совсем плохо. Сигма ощущает, как пальцы на запястье медленно ослабляют хватку — хотя это не сильно помогает делу. Он изо всех сил старается взять собственное сознание под контроль и успокоиться, но всё равно слышит голоса приглушённо и смотрит на мир через злую, несправедливую влагу в глазах. — Хочешь показать ему? — тихо интересуется Дазай. — Тебе не обязательно раскрывать кому-то план, если ты не хочешь. — Ну почему же нет, — поводит плечами Фёдор, лицо которого не выражает ничего, кроме усталого снисхождения. — Мы же в одной команде. Если он хочет знать и уверен, что выдержит это знание, мы вполне можем дать ответы. Давай, Сигма. Бери, что хочешь. Только учти: если я пойму, что ты решишь нам помешать — сохранять тебе жизнь на данном этапе мне без надобности. И протягивает вперёд узкую бледную ладонь. Сигма лишь сжимает зубы, смаргивая нервные слёзы: он понимает отлично, что его просто провоцируют. Знает, что и Фёдор, и Осаму, наверняка ожидают, что он отстранится и оставит эту идею, вернётся на своё место и никогда не заговорит об этом утром — а потому, неожиданно для всех и себя самого, упрямо, рывком протятивает вперёд руку, хватая парня за пальцы и зло глядя в тёмные, с отблесками костра, глаза. А потом его накрывает тьма.