Пожалуйста, останься

Позволь мне рассказать о том, что такое радость? Прошу, дай мне шанс показать тебе счастье.

Ёнджун снова и снова возвращается в палату, где на больничной койке лежит тело, от которого исходит едва уловимое тепло. Тэхён не раз говорил ему не тратить время впустую, перестать цепляться за это ожидание так отчаянно, будто только от него зависит чужая жизнь, и хотя бы иногда позволять себе провести вечер в тепле и тишине собственной квартиры, но старший лишь раздражённо отмахивался, всякий раз упрямо отказываясь от этой мысли. Ему это казалось попросту невозможным по одной-единственной причине: Бомгю мог открыть глаза в любую секунду, и Ён почему-то был уверен, что обязан оказаться рядом именно в этот момент. Откуда в нём это чувство, он не знал и сам. Не мог объяснить его ни логикой, ни разумом, ни здравым смыслом. Но каждый раз шёл за зовом собственного сердца, которое, несмотря ни на что, продолжало прятать в себе надежду на чудо. Дни летели, недели уходили одна за другой, и всё же у него было стойкое, почти мучительное ощущение, будто мимо проходит не время, а целая вечность. Работа никуда не исчезала, обязанности не растворялись сами собой, и потому Ёнджун продолжал жить в том же ритме, в каком жил раньше: всё так же усердно трудился, не покладая рук, всё так же выполнял поручения точно и без промахов, всё так же держал лицо, будто его мир не был уже давно смещён с оси. Только вот этого всё равно оказывалось недостаточно для его отца. Для мужчины, который, кажется, под старость окончательно поехал крышей, потому что никакого другого объяснения его поведению Ён уже просто не находил. Старик то взрывался от злости так, будто каждый сотрудник рождён исключительно для того, чтобы лично его бесить, то вдруг мог часами хвалить сына с подозрительно мягкой интонацией, от которой хотелось скривиться, то равнодушно листал бумаги, фыркая себе под нос какую-то неразборчивую хрень и всем видом показывая, что весь этот мир его утомил. На самом деле, Ёнджун давно бы уже послал всё это к чертям собачьим. Давно бы написал заявление, развернулся, хлопнул дверью и ушёл в более спокойную компанию, где людям хотя бы не приходилось каждый день существовать в ожидании очередного чужого припадка. Если бы не одно «но». И это «но» было приковано к больничной койке, забирая почти всё внимание парня, который ежедневно приходил к нему и оставался рядом до самой ночи, а иногда и до утра, привычно засыпая в кресле возле койки. Со временем это стало почти обыденностью: белёсый свет ламп, бледное лицо Бомгю, тяжёлый ровный писк аппаратов, голубые стены, успевшие въесться в память, и тишина, которая уже не казалась чужой. Ён привык к ней быстрее, чем должен был. Привык к этому немому присутствию. Привык к тому, что говорит за двоих. Тэхён заглядывал к Бомгю реже. Гораздо реже. И Ёнджун не осуждал его за это ни на секунду, потому что, в отличие от самого себя, Кан не мог позволить себе приковать душу и тело к лучшему другу и сделать вид, будто остального мира больше не существует. Причина была до неприятного простой: дома его ждали любимая девушка, тёплая постель, собака, работа, обычная жизнь, от которой невозможно отказаться даже тогда, когда половина тебя рвётся остаться где-то в другом месте. У него был собственный мир, требовавший присутствия, и этот мир не исчезал только потому, что Бомгю лежал без сознания. И Ёнджун прекрасно понимал очевидную вещь: любой сошёл бы с ума, появляясь здесь слишком часто. В палате с голубыми стенами, под мерный писк аппаратов, рядом с человеком, который не отвечает, не моргает, не шевелится, а просто лежит, будто уже давно ушёл куда-то так далеко, что никто не знает, можно ли его оттуда вернуть. Любой начал бы задыхаться от этой атмосферы, от вязкого ожидания, от бессилия, от невозможности что-либо ускорить или изменить. Любой, кроме самого Джуна. Потому что он с каким-то почти нездоровым упорством продолжал сидеть рядом и говорить. Рассказывал Бомгю о своих днях, жаловался на работу, на отца, на идиотизм коллег, на бесконечные бытовые мелочи, делился нелепыми воспоминаниями из детства и старпёрскими шутками, от которых у Бома, скорее всего, давно бы завяли уши, будь он в сознании. Ён сам порой усмехался своим словам, ловя себя на мысли, что звучит как какой-то полоумный, разговаривающий с тишиной, но всё равно не мог остановиться. Где-то внутри жила глупая уверенность, что Бомгю его слышит. Слышит и однажды всё-таки откроет глаза с раздражённым видом, чтобы попросить заткнуться. Так проходили месяцы. Иногда, когда разум мутнел от недосыпа, усталости и странной внутренней тоски, которая успела осесть под рёбрами, Ён подолгу разглядывал лицо младшего, стараясь запомнить каждую мелочь. Едва заметные тени под ресницами, линию носа, изгиб губ, впалые щёки, прозрачную бледность кожи. Бомгю, лежащий на этой койке, и правда напоминал ему чёртову спящую красавицу, и от этого в голову лезли почти идиотские, детские мысли. Порой казалось, будто одного поцелуя вполне хватило бы, чтобы вытащить его из этого затянувшегося сна. Будто сказка, в которую никто из них никогда не верил, вдруг могла сжалиться именно над ним. Вот только даже в ту ночь, когда Ён, немного выпив, почти бесшумно пробрался в палату, когда долго стоял над ним, будто сам не решаясь признаться себе в том, что собирается сделать, а потом всё-таки склонился ниже и поддался этому странному, безрассудному порыву коснуться его губ своими, ничего не произошло. Никакого чуда. Никакой сказки. Никакого внезапного возвращения. Бомгю так и не открыл глаза, не дёрнулся, не вздрогнул, не показал даже крошечного намёка на то, что где-то там, за этой тишиной, ещё осталась реакция на мир. Именно после этого у Ёнджуна окончательно сдали нервы. После этого он не появлялся в больнице почти неделю, упрямо убеждая себя, что всё происходящее с самого начала было лишь бессмысленной тратой времени, сил и той части его сердца, которую он зачем-то втянул в эту историю слишком глубоко. — Ёнджун? Ого, я-то думал, ты сдох, — Кай приветствует брата широкой улыбкой и таким наглым тоном, будто действительно имеет право начать утро именно с этого. Старший лишь устало закатывает глаза. — Отвали, — коротко шикает он, опускаясь за столик и прося двойной эспрессо. Он чертовски устал и хочет спать так сильно, что даже глаза лишний раз открывать лень. — Мог бы и обнять любимого младшего братика, зануда, — наигранно надув губы, Кай еле сдерживает смешок, но почти сразу меняется в лице, будто до него только что дошла какая-то мысль. — Хён, а ты, кстати, Бомгю не видел? Ну, помнишь, тот парень, которого ты, очевидно, заебал с первой же секунды? Ёнджун резко мрачнеет. На несколько секунд он будто полностью проваливается в себя, и Хюнин, каким бы болтливым идиотом ни казался со стороны, всё же умеет вовремя заткнуться. Он просто ждёт. Ждёт, напрягаясь всем телом, потому что слишком давно не видел брата таким… потерянным. Слишком тихим. Слишком сломанным в каком-то незнакомом ему месте. — Слушай, заебал, я сейчас все нервные клетки растеряю, пока ты молчишь, — всё-таки не выдерживает он. — Ты не знаешь о том, что произошло? Тэхён разве не… Блять, я думал, ты в курсе, — запустив пальцы в тёмные пряди волос, Ён выдыхает так тяжело и напряжённо, что это, кажется, чувствуют даже люди за соседними столиками. — В курсе чего, хён? С Гю что-то произошло? Он переехал? На одно короткое мгновение Ёнджун почти хочет промолчать и отмахнуться, но слова всё равно срываются с губ, будто застревали там слишком долго. — Он пытался… убить себя, но его успели вытащить с того света. Я хожу к нему каждый день, иногда остаюсь там на несколько дней, не отходя от его койки ни на шаг… Потому что он в коме, и я надеюсь оказаться рядом, когда его глаза откроются. — Что?.. — полушёпотом роняет Кай, с таким недоверием глядя на старшего, будто хочет взглядом отменить услышанное. — Ты… Блять, кретин, ты ещё никогда меня не разыгрывал настолько жёстко! Я поч… — Блять, Кай, — рычит Ён грубее, чем ему самому хотелось бы. — Я не долбоёб, чтобы шутить над подобным. Ты же прекрасно видел, в каком он был состоянии. Ты знал, что он, чёрт возьми, олицетворение живого мертвеца. Даже не зная его, я понял это с первого взгляда. Мне хватило мгновения, чтобы увидеть в нём человека, который цепляется не за возможность выжить, а за возможность сдохнуть. Кай замирает. Впервые за всё время в его лице не остаётся ни капли привычной лёгкости. — Но как… Я не знал, что всё настолько плохо, — голос его звучит уже совсем иначе, тише, растеряннее. — Хён, в какой он больнице? Как он… Какие прогнозы? — Я не знаю, что с ним сейчас, потому что уже неделю не был там. — Почему? Вопрос бьёт точно в то место, которое Ён сам старательно обходит внутри себя. — Потому что я нихуя не понимаю, Кай. Этот человек — никто для меня, но я переживаю за него так сильно, будто от его состояния зависит моя собственная жизнь. Я готов торчать там до тех пор, пока он не произнесёт хоть что-то. И это меня пугает, — не поднимая взгляд, он сильно жмурится, будто хочет пережить эту фразу с закрытыми глазами. — Я струсил, потому просто перестал приходить. Стыд, успевший заполнить его изнутри от головы до пят, топит его всё сильнее. Потому что то, как он проебал столько времени, прячась за глупыми отмазками и утопая в работе, казалось ему теперь не просто жалким, а почти отвратительным. Что если бы Бомгю очнулся именно в этот момент? Что если он уже открыл глаза, пока сам Ён, не выдержав собственных чувств, гасился ото всех и от самого себя? Он ведь столько времени провёл рядом лишь для того, чтобы оказаться там вовремя. А потом сбежал именно тогда, когда это могло оказаться важнее всего. От этих мыслей его отвлекает очередной входящий звонок с незнакомого номера. Уже, кажется, сотый за это время. До этой секунды мозг упрямо сопротивлялся желанию ответить, но сейчас вдруг что-то щёлкает. Потому что до него наконец доходит — это может быть связано с младшим Чхве. — Слушаю? — Блять, Ёнджун, я звоню тебе в сотый или тысячный раз, какого хуя ты трубку не берёшь?! — Тэхён на том конце почти орёт, впервые выплёскивая на него всю накопившуюся злость. — Я проебал телефон и звоню тебе с нового номера. Поднимай свою задницу и пиздуй в больницу, потому что сейчас Бомгю… Блять, где ты шлялся всё это время, супруг хуев?! — Что случилось? — без всяких объяснений Ён вскакивает с места и уже через секунду бежит к машине, оставляя брата в полном непонимании происходящего. — Блять, этот кретин очнулся и… Сука, он выдернул ебаные капельницы и около получаса пытался дышать сам. Сейчас в палате куча врачей, его состояние нестабильно, и я… Я не знаю, хён… Мне кажется, его смерть — это неизбежн… — Буду через пятнадцать минут. Ёнджун отказывается принимать вариант с чужой кончиной. Упрямо, до внутренней истерики, до боли под рёбрами отказывается. Он верит, что сможет спасти человека, который сам с отчаянным упорством тянет себя в смерть. Только кто вообще сказал, что он в силах повлиять на такую ситуацию? Спасение утопающего — дело рук самого утопающего. А в случае с Бомгю эта фраза звучит как насмешка. Потому что тот самый утопающий, вместо того чтобы хвататься за воздух, за край лодки, за чужую руку, сам тянется ко дну. Сам выбирает глубину, где уже не видно света. Сам привязывает к ноге камень, лишь бы не выбраться на поверхность, лишь бы не сделать ещё один мучительный вдох. Только вот, к его огромному несчастью, Ён слишком упрям. Вдавливая педаль газа в пол, он мчит по дороге, обгоняя машины и пролетая на красный. Сердце бьётся так быстро, что кажется — ещё немного, и оно проломит грудную клетку. В голове бесконечно крутится одна и та же мысль: «Пожалуйста, дождись меня. Прошу тебя, Бомгю-я, я хочу показать тебе жизнь». Откуда в нём вообще столько самоуверенности? Откуда эта неубиваемая вера в то, что именно он станет для младшего спасательным кругом? Но самое главное — зачем ему быть тем, кто его спасёт? Ёнджун никогда не отличался особой святостью. Его нельзя было назвать плохим человеком, но и тем, кто посвящает себя другим, он тоже не был. Он не стремился помогать каждому, кто не может выбраться из дерьма. Не рвался становиться чьим-то спасателем, ангелом-хранителем или чудом в человеческом обличье. Он всегда умел расставлять приоритеты. Умел распределять своё время и силы так, чтобы в первую очередь хватало ему самому и тем, кого он действительно считал своими. Всегда жил по этим правилам и не видел в этом ничего постыдного. Ровно до тех пор, пока однажды не столкнулся взглядом с Бомгю — человеком, чьё присутствие с первой же секунды заставило его сердце сбиться с ритма и ввергло в состояние, больше похожее на шок, чем на влюблённость, жалость или простое любопытство. Судьба? Нет. Назвать их встречу этим словом он бы вряд ли смог. Но Ён верит в то, что случайности не случаются просто так. У всего есть смысл, даже если этот смысл поначалу выглядит как чья-то злая шутка. И если сейчас его разум и сердце безоговорочно отдались желанию вытащить младшего со дна, значит, именно это он и должен сделать. Сделает всё возможное, чтобы не проебаться.

* * *

— Я ведь… Ёнджун, блять, я же просил тебя предупреждать меня, когда тебя здесь не будет. Я бы приходил чаще, я бы… Сука… Какого хрена, чувак?! — впервые за всё время их общения Тэхён выглядит настолько разбитым, что у Ёнджуна внутри болезненно сжимается что-то живое. Это уже второй раз, когда он видит в его глазах настолько неприкрытый страх. Страх потери. — Прости, Тэ… Я облажался, — крепко обняв друга за плечи, Ён опускает ладонь ему на затылок и мягко поглаживает, пока тот, уже не пытаясь держаться, рыдает ему в плечо. — Я просто… Мне нет оправдания. Мне жаль. Правда жаль. — Врач попросил супруга подойти к нему в кабинет, — позади Тэхёна звучит женский голос. Вероятно, это и есть его девушка, которую Ён видит впервые. — Думаю, будет лучше, если… — Нет, блять, возьми себя в руки и шуруй туда, куда сказано, потому что мне нихуя не рассказывают. Ты, хён, единственный, кого могут уведомить о его состоянии, им плевать, что я его единственный близкий друг, — перебив старшего, Кан поднимает на него взгляд и то ли со злостью, то ли с мольбой шипит сквозь стиснутые зубы: — Пожалуйста. И кто такой Ёнджун, чтобы отказать ему в таком состоянии? Его друг всегда был стойким, почти до болезненности собранным, и не позволял себе разваливаться даже в самые тяжёлые времена. Видеть его сейчас настолько сломанным — это будто ещё раз получить удар под рёбра. Поэтому, сжав кулаки, Чхве без лишних слов направляется в уже знакомый кабинет, заранее уверенный, что хорошие новости в таких местах никого не ждут. — Я не буду тянуть, — как только Ён прикрывает за собой дверь и проходит внутрь, мужчина средних лет тяжело вздыхает, снимая очки. — Вы, должно быть, прекрасно помните, что прогнозы были, мягко говоря, не самыми приятными. — Сказали, что не будете тянуть, но при этом не спешите говорить о самом главном. Я помню всё, что мне говорили на протяжении нескольких месяцев, — сухо отвечает парень, скрестив руки на груди. — Тогда обрадую вас, — врач наконец поднимает взгляд. — Сейчас состояние Бомгю стабильно, показатели в норме, и, если восстановление продолжится без осложнений, он, вероятно, сможет отправиться домой не раньше чем через месяц. Но есть одно «но». Поднявшись с места, мужчина подходит ближе и опускает ладонь ему на плечо. — К сожалению, как мы и говорили ранее, пострадали участки мозга, отвечающие за память. Сейчас он, считайте, как белый лист. — То есть он потерял память? — Верно. Если говорить простыми словами, мы спасли его физически, но, к сожалению, почти вся его личность стёрлась. Он не помнит ни вас, ни вашего друга… ни себя. Первое, что мы услышали, как только он пришёл в себя, было: «Что произошло? По какой причине я здесь?» Ёнджун несколько секунд просто смотрит на него, будто не сразу понимает, как именно нужно реагировать на эту новость. — Вы уверены, что он не соврал? — Абсолютно. — То есть он не помнит, что пытался убить себя? — Мы не стали говорить ему об этом, так что он всё ещё не знает. Ёнджун медленно выдыхает и опускает голову. — Главное, что он жив. Спасибо, доктор Ким. Память восстановится со временем? — С большей вероятностью — нет. Но чудеса случаются, и точно мы сказать не можем. После выписки ему планировалось лечение в стационаре, но с учётом потери памяти это уже не имеет прежнего смысла. Пожалуйста, проследите, чтобы он посещал психотерапевта и сдавал анализы каждую неделю. После выписки, разумеется. — Спасибо. Огромное спасибо, доктор Ким… — Спасать людей — моя обязанность, так что не благодарите, — спокойно отвечает тот. — Я рад, что нам удалось вытащить его с того света, хоть шансы и были малы. Вы можете пойти к нему вместе с друзьями, но не будьте настойчивы. Он очень слаб.

* * *

— Что сказал врач? — Тэхён вскакивает с места почти мгновенно, подбегает к старшему и впивается в него тревожным взглядом. — Бомгю жив? Он будет в порядке? — Теперь всё будет хорошо, Тэ, — улыбнувшись, Ён привычно треплет его по волосам и сразу же направляется в сторону палаты с голубыми стенами, коротко кивнув, чтобы остальные шли за ним. — Jesus Christ! Бомгю жив?! — Тэхён восклицает это так громко и искренне, что его девушка тихо смеётся, не выдержав того, насколько мило он орёт на весь коридор, пока сам он получает подзатыльник от старшего. — Да, но теперь тебе придётся вновь завоевать его доверие, приятель. Гю потерял память, — произносит Ён с той странной мягкостью, которая заставляет Тэхёна буквально застыть на месте, открыв рот в немом вопросе. — У Бомгю появился шанс узнать, что такое счастье и хорошее самочувствие, а не вечные попытки убить себя, — продолжает старший, даже не оборачиваясь. — Сначала я тоже охуел. Но уже в следующую секунду мне пришло в голову, что у него не просто потеря памяти. У него новая возможность жить. Не существовать, Тэ. А жить. — То есть… теперь я для него… — Незнакомец, который поможет ему быть счастливым и станет лучшим другом ещё раз. — Очевидно, из нас двоих пессимист точно не ты, — горько усмехнувшись, младший оборачивается к девушке, которая крепко сжимает его ладонь в своей, молча показывая, что она рядом. — Прости, что втягиваю тебя во всё это. — Ты такой балбес, Тэхён, — Юна закатывает глаза, но в её голосе нет ни капли раздражения. — Я твоя девушка, так что хватит пускать сопли и возьми себя в руки. Я рядом, потому что люблю тебя. Я хочу быть с тобой, когда у тебя появляются проблемы, а не воротить от этого нос. Или ты уже забыл, что вообще значит быть в отношениях? — Я так благодарен тебе, Юна… — Тэ улыбается куда мягче, а потом, пропуская Ёнджуна вперёд, бросает ему вслед: — Заходи, муженёк. — У Юны стальные яйца? Впервые вижу, чтобы кто-то с тобой так разговаривал, сопля. — Ещё слово — и я за себя не ручаюсь.

* * *

Jaymes Young — Happiest year.

Последнее, что помнит Бомгю, — это писк аппаратов, неприятное покалывание в голове и яркий свет, безжалостно бьющий в лицо. Он с трудом разлепляет глаза, жмурится от этого света, а потом снова проваливается в густую тьму, как будто она привычнее, безопаснее и мягче, чем возвращение в реальность. — Что за чёрт… — едва шевеля губами, он вновь разлепляет веки. Первое, что бросается в глаза, — аппарат искусственного дыхания, который тут же стягивают с его лица, позволяя задышать полной грудью самостоятельно. Второе — белый халат женщины, которой на вид лет пятьдесят. А потом его щеки касается дрожащая ладонь, и это прикосновение вдруг вытаскивает его окончательно обратно, заставляя проснуться не только телом, но и сознанием. Вот только вместо женщины, на чьём лице морщины выдают возраст и накопленную усталость, он натыкается на обеспокоенный взгляд тёмных, почти бездонных глаз. Они отчего-то напоминают ему о той тьме, в которую он в последний раз проваливался, и из-за этого внутри вдруг не становится страшнее. Напротив. Ему делается странно спокойно, будто, кроме этой темноты, и не существовало ничего по-настоящему надёжного. Но сейчас она не кажется ему чем-то дурным. Она ощущается спасением. Якорем, вытягивающим его из пустоты. — Доброе утро, спящая красавица, — и голос у этого парня оказывается таким же. Тёплым, негромким, успокаивающим, будто он уже слышал его раньше, только не может вспомнить, когда именно. Будто этот человек и был тем, кто всё время находился рядом с ним в той самой тьме. — Мне жаль, но я не могу вспомнить тебя, — окончательно приходя в себя, Бомгю не узнаёт даже собственного голоса. Он кажется ему чужим, слишком слабым, будто принадлежит кому-то другому. А затем он поворачивает голову в сторону Тэхёна, который стоит у двери и не может шелохнуться, глядя на него так, словно боится моргнуть. — Бомгю-я, — преодолев ступор, парень неуверенно подходит ближе и крепко обнимает его. На удивление, это не вызывает у Бомгю тревоги. Только слабую, почти сонную улыбку. — Блять, ты такой уёбок, но я так счастлив, что ты жив. — Мы друзья, я правильно понял? — слабо усмехнувшись, Бомгю пытается вдохнуть глубже. — Если ты счастлив, что я жив, то буду благодарен, если не убьёшь меня, задушив в объятиях. — Прости! — Тэхён тут же отскакивает, чешет затылок и выглядит так, будто не знает, смеяться ему, плакать или начать делать и то и другое одновременно. — Я твой лучший друг, меня зовут Кан Тэхён. Знаю, теперь я для тебя… лишь лицо со знаком вопроса, да? Но я всё равно буду рядом, — через силу улыбаясь, он впервые умудряется удержать слёзы внутри. — Так что, пожалуйста, давай узнаем друг друга ещё раз? — Спасибо, — Бомгю сам не понимает почему, но скрепляет их мизинцы и снова едва заметно улыбается, чувствуя в груди тёплое, непривычное покалывание. — Прости, что не помню тебя. Я постараюсь стать для тебя тем Бомгю, которым и был. В палате на несколько секунд повисает тишина. Тэхён открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут же сжимает губы в тонкую линию и только бегает взглядом по лицу младшего. Тем Бомгю? Тем, кто желал умереть и тонул в ненависти к себе? — Тэхён часто теряет язык в жопе, не обращай внимания, — усмехнувшись, вмешивается Ёнджун, тем самым буквально выдёргивая Кана из его мыслей. — Он немного умственно отсталый. — Ты хочешь лежать на соседней койке? Я могу устроить, ты только скажи ещё хоть слово. — Я Юна, — девушка легко растрёпывает волосы Тэхёна и широко улыбается. — Девушка Тэ. Но мы с тобой не были особенно близко знакомы, так что буду рада стать твоим новым другом. Думаю, давно пора. — Рад знакомству, — кивает Бомгю и искренне улыбается ей в ответ, а потом переводит взгляд обратно на Ёнджуна. — Я так понимаю, ты тоже мой друг? — Оу… Нет, мы не были друзьями. Если честно, мы вообще не б… — Вы в отношениях, — моментально перебивает Тэхён, буквально затыкая старшего ладонью. На его лице расплывается настолько довольное выражение, что даже Юна на секунду открывает рот от удивления. — Хён думал, что будет лучше не говорить тебе об этом, чтобы не давить, но будет честнее сказать тебе правду. — Тогда понятно, почему твой голос звучит так успокаивающе тепло, — Бомгю вдруг ярко улыбается, а потом сразу же опускает взгляд на свои руки, будто пытается спрятать проступивший на щеках румянец. — Я ничего не помню, но тело, видимо, отказывается тебя забывать. Спасибо, что вы здесь. Чем я заслужил вас? Наверное, в прошлом я был безумно счастливым. — КАКОГО ХУЯ ВЫ НЕ СКАЗАЛИ МНЕ НИ СЛОВА, ДЕБИЛЫ?! Почему я узнал всё от врача, а не от вас?! Дверь распахивается с таким грохотом, что вздрагивают все. В палату буквально влетает Кай, напоминая скорее живой вулкан, чем человека. — Кай! — радостно зовёт его хриплый голос. Все трое синхронно оборачиваются на Бомгю, будто он только что сотворил что-то невозможное. — Что ты только что… сказал?.. — шёпотом спрашивает старший. — Я позвал Кая, — пожав плечами, Бомгю улыбается так, будто и сам не до конца понимает, что именно в этом всех так шокирует. И только спустя мучительно долгую минуту до него самого начинает доходить: он не забыл младшего. Почему он помнит именно этого парня? Почему помнит его улыбку, его голос, его присутствие — и не помнит почти ничего другого? — В переулке, когда мы курили, ты просил не забывать о том, что мы очень похожи. Об этом сказал тебе я, но ты отнекивался, говоря, что я ошибаюсь и тебе не нужна помощь. О какой помощи я говорил, Кай?.. Младший замирает, так и не сделав больше ни шага. С его лица медленно сползает ярость, уступая место чему-то куда более болезненному. — Расскажи мне об этом, если я был прав… Пожалуйста? Я больше ничего не помню, но у меня такое чувство, будто я не ошибался в тот день. По щеке Кая скатывается первая слеза. «Какого чёрта происходит?» — так и остаётся неозвученным.