Пожалуйста, останься

— Эй, ты в порядке? — Ёнджун успевает подхватить парня за талию в ту самую секунду, когда замечает, как тот пошатывается и почти теряет равновесие. — Тебе плохо? — Голова… Снова эта резкая боль. Блять, — Бомгю тихо усмехается, хотя в этом смешке нет ни веселья, ни лёгкости, только усталость, и массирует виски пальцами, попутно утыкаясь лбом в крепкое плечо старшего. — Нужно просто немного потерпеть, это пройдёт. Не каждый месяц засыпаешь на такое долгое время, впадая в кому, так что… Последствия в любом случае неизбежны. — Ты твердишь это уже третью неделю, Бомгю, — голос Ёнджуна становится заметно жёстче, хотя ладонь на чужой талии по-прежнему остаётся осторожной, удерживающей. — Не думаешь, что пора наконец дойти до врача? Ты ходишь только к психиатру, но в больнице не был со дня выписки. — Какой пс… А, ну… — запнувшись, Бомгю прикусывает губу и на мгновение зажмуривается. Осознание собственной глупости накрывает почти сразу. Неужели он действительно настолько идиот, что умудрился так нелепо проговориться? Поразительно. — Он просто ближе, вот я к нему и хожу… — Бомгю. — Хочу чего-нибудь сладк… — Твою мать, ты серьёзно?! — Ёнджун перехватывает его запястье раньше, чем тот успевает выскользнуть из разговора, и сжимает крепче, чем обычно позволяет себе. Он злится. По-настоящему, тяжело, глубоко, с тем раздражением, за которым всегда стоит страх. Потому что Бомгю ему лжёт. Всё это время водил его за нос, а Ён, как последний придурок, даже не заподозрил, что нужен не просто рядом, а нужен как кто-то, кто будет следить, настаивать, контролировать. Он ошибся. — Когда ты в последний раз был у психиатра? — Послушай… — Бомгю натягивает на лицо неуверенную улыбку и кладёт ладонь на чужую щёку, будто всё ещё надеется сгладить этот момент одним мягким прикосновением. — Я в полном порядке, мне не нужны сеансы. У меня нет вспышек депрессивных эпизодов, нет желания открутить самому себе голову. Я чувствую себя идеально, правда. Вот только Ёнджун не дурак. — Твои вечно дрожащие пальцы, холодный пот по ночам, кошмары, синяки под глазами, головные боли, проблемы с питанием и прочая хуета — это, по-твоему, не в счёт? — голос его становится всё ниже, всё холоднее. — Сколько раз нужно повторить, что ты обязан к нему ходить? С каждым днём ты выглядишь всё более подавленно и отстранённо, так как я должен верить в твоё «идеальное» состояние? Я похож на идиота? Что-то в лице Бомгю меняется мгновенно. Будто одна-единственная фраза нажимает на давно воспалённое место. — Как же меня заебала твоя чрезмерная забота, — скалится он, резко выдёргивая руку из чужого захвата. Он подходит ближе, почти вплотную, и в его взгляде вдруг вспыхивает та злость, которая в последнее время появляется всё чаще и всё хуже поддаётся контролю. — Ты моя мамка или парень? Хватит держать меня на привязи, я не собака, и я не вчера родился. Перестань контролировать каждый мой шаг, блять, или отъебись от меня вовсе. Я взрослый человек и сам могу принимать ебаные решения. Понятно?! Ёнджун несколько секунд просто смотрит на него. Молча. Слишком молча. — Ты прав… — Блять, надо же, до него дош… — Катись к чёрту, Чхве Бомгю, — отрезает Ён и, не дав ему вставить больше ни слова, разворачивается и уходит к выходу из магазина, где они ещё вчера вполне мирно выбирали продукты, споря о йогуртах и лапше. Шёл уже пятый день их ссор. Сначала, когда Бомгю только пытался вытащить Ёнджуна на конфликт, тот терпел. Упрямо сглаживал углы, будто одного его терпения хватит на двоих. Он зацеловывал раскрасневшееся лицо, затягивал младшего в крепкие объятия, затыкал ему рот то шоколадным батончиком, то собственными губами, лишь бы не дать вспышке злости превратиться в полноценный пожар. Но сам Ён тоже не был сделан из железа. И точно не был бесконечным. Он не камень. Не святая опора. Не человек, который умеет бесконечно терпеть чужую боль, когда ею начинают бить по нему. Как Бомгю вообще может говорить ему подобные вещи? Ёнджун искренне этого не понимает. Он старается изо всех сил. Заботится так, как умеет, и даже больше. Дарит мелочи, которые могут вызвать хотя бы тень улыбки. Укрывает собой от холода и ночных кошмаров. Греет в объятиях особенно нежно, когда Бомгю просыпается вздрагивая. Целует его по утрам. Просто остаётся рядом, не переставая быть для него опорой, поддержкой, человеком, который любит и не хочет потерять. А что делает Бомгю? Из его рта всё чаще льётся мат, агрессия выплёскивается волнами, слишком большими даже для него самого, апатия превращается в желание сбежать от любой реальности, где приходится чувствовать. Ёнджун раз за разом оказывается рядом, помогает, выслушивает, даёт выпустить всё накопившееся дерьмо наружу, но он не вечный. Не железный. Не бездонный. Поэтому сейчас, шагая по направлению к дому, он закуривает и делает затяжки слишком глубоко, будто надеется вместе с дымом выкурить из себя ответную злость. Хочется только одного: добраться до квартиры, запереться в кабинете и уйти с головой в работу. Сбежать хоть на пару часов от реальности, в которой человек, о котором он заботится, своими руками пытается разрушить всё, что между ними есть.

* * *

На часах давно перевалило за полночь, но Бомгю всё ещё лежит на скамье в почти безлюдном парке и смотрит в безоблачное небо, густо усыпанное звёздами. Ночь успела заметно похолодать, ветер гуляет по телу, забираясь под одежду, пальцы давно начинают мёрзнуть, но ему настолько тошно от всего, что происходит, что приходится смириться и с дрожью в конечностях, и с этим липким холодом, и с собственным бессилием. Что с ним вообще происходит? Почему с каждым днём всё становится только тяжелее? Почему внутри будто растёт что-то чужое и мерзкое — вязкое чувство глубокой печали, отчаяния, у которого, казалось бы, нет права на существование? Или всё-таки есть? — Блять, как же меня всё заебало, — выдыхает он в пустоту, закрывая глаза. Перед внутренним взглядом снова вспыхивают обрывки снов. Или уже не снов? Нет, это не просто кошмары. Слишком отчётливые, слишком острые, слишком настоящие. Он видит ванную. Слёзы. Своё дрожащее тело. Слышит, как захлёбывается в чём-то похожем на истерику. Помнит боль, которая не просто жила внутри, а пожирала его изнутри с такой жадностью, что оставляла только одну мысль — смерть как единственный выход. Неужели он начинает вспоминать то, что было до больницы? Но тогда почему он был совершенно один в незнакомой квартире? Почему так отчаянно молил Тэхёна о прощении? Почему в этих воспоминаниях не было Ёнджуна? Ни разу. Ни в одном обрывке. Была только боль. Та самая, которая разъедала внутренности и уверяла, что смерть — единственный способ избавиться от неё. От этих мыслей Бомгю становится паршиво, как ещё никогда. yj 01:26. пожалуйста, возвращайся домой. мы со всем справимся вместе, я не брошу тебя. bg 01:28. мне нужно рассказать тебе кое-что… скоро буду. Сообщение отправляется почти сразу, прежде чем он успевает передумать. Будь что будет. Ёнджун заботится о нём. Поддерживает. Каждый раз, когда становится невыносимо, оказывается рядом. А Бомгю? Он только и делает, что выплёскивает на него всю свою боль, взявшуюся будто из ниоткуда. Как он вообще может заслуживать такого человека? Это кажется несправедливым. Ёнджун достоин кого-то куда лучше, чем потерянный в себе парень с кучей проблем в голове и ядом на языке. Так нельзя. Это неправильно. Это нечестно. Бомгю не хочет стать тем, кто разрушит жизнь человека, который ему важен.

* * *

Бросив ветровку в кресло, Кай устало проходит на кухню и нажимает кнопку чайника, решив согреться хотя бы горячим зелёным чаем. Согреться и, может быть, хотя бы немного успокоить это мерзкое волнение, которое не отпускает его весь вечер. Он механически опускает пакетик на дно кружки, добавляет пару ложек сахара, листья мяты и, вместо того чтобы дождаться воды, просто сползает на пол, прислоняясь спиной к дверце кухонного шкафчика. Если бы существовали слова, способные нормально передать степень усталости, которую он чувствует сегодня, возможно, всё было бы проще. Но никакое описание не способно вместить в себя тот внутренний хаос, который уже давно скрутился внутри него плотным, мерзким клубком тревоги, неуверенности, тоски и бессилия. Прикрыв глаза, он делает несколько тяжёлых вдохов. Что ему вообще делать? От этого состояния не сбежать, не отмахнуться, не засмеять. А поговорить об этом хочется только с одним человеком. Только с тем, кому он, по-хорошему, вообще не должен был бы об этом говорить. Но Субин никогда не узнает. sb 22:17. hey, baby! how are you? hk 22:18. привет, хён! всё отлично, веселюсь с друзьями прямо сейчас! а ты? как твоё здоровье? как тебе другой город? sb 22:26. оу… я отвлекаю тебя? прости-прости~ давай завтра поговорим в таком случае? веселись! hk 22:27. нет, хён! я отошёл в другую комнату, чтобы выдохнуть и ответить тебе, так что всё супер. так как ты? sb 22:30. я решил, что хочу переехать, так как пусан не совсем мне подходит. ну… или же… в другую страну?.. не знаю! пока размышляю, но, наверное, я вернусь в сеул на какое-то время. хоть я и нашёл здесь одного парня, он интересный hk 22:32. о? вау??? поздравляю, хён! это прекрасные новости, я очень рад за тебя~ sb 22:38. эй, пока что не с чем поздравлять! но вчера он… боже, мне стыдно об этом говорить, но он вчера поцеловал меня. я не хотел торопиться, но не смог оттолкнуть его… это так смущает, ужас. я чувствую себя извращенцем, когда вспоминаю этот момент… sb 22:53. хюнини? sb 23:17. ты тут? sb 23:32. наверное, ты ушёл веселиться с друзьями, да? хотел бы и я так часто проводить с тобой время, эх… прости, что отвлёк! >/< заранее сладких снов, кай~ хорошо проведи время и передавай ёнджуну привет~ Кай снова и снова перечитывает эти сообщения на заблокированном экране и с каждым разом всё сильнее чувствует одно-единственное желание — напиться до беспамятства и перестать думать о человеке, который даже не догадывается, какой хаос вызывает в его груди одним своим существованием. Субин старше на пару лет. Учится в престижном институте — точнее, уже оканчивает последний курс. Именно поэтому и переехал в Пусан, где нашлось отличное место для практики. Они знакомы не так давно, около полутора лет, и почти весь этот срок Кай дышит к нему неровно. Слишком неровно. Пытался ли он признаться? Дважды. И оба раза был воспринят как слишком любвеобильный младший друг, который просто перебрал и нёс всякую сентиментальную херню. Вот только Кай не был пьян. В отличие от самого Субина, который после вечеринок, на которые сам же приводил младшего, нередко уходил в сопровождении разных парней. И дело было не в том, что он ветреный. Скорее, в том, что так и не нашёл того самого. Тем самым Кай бы хотел быть отчаянно. До боли. До дрожи. До бессонных ночей. Но, видимо, он просто не подходил под его вкус. Субин будто не воспринимал его как мужчину. Скорее, как младшего брата, у которого ещё не до конца сформировалось понимание самого себя. Забавно. Потому что Хюнин Каю давно уже не пятнадцать. Он вырос. Возмужал. Давно разобрался в себе, своих желаниях, своих привязанностях. В отличие от Субина, который, кажется, путается в себе каждый чёртов день. Но разве Кай может разрушить чужое представление о себе и заново собрать его в нужной форме? Нет. Это не та власть, которой он обладает. Поэтому он улыбается Субину самой яркой улыбкой, обнимает его со всей нежностью, слушает истории про очередного интересного парня и каждый раз молчит о самом главном. — Бомгю-хён, прости, ты занят сейчас? — набравшись смелости, он всё же набирает выученный наизусть номер. — Что-то случилось? — Я… Хён, ты… — голос предательски ломается, а потом он всё-таки всхлипывает. — Ты не ошибался тогда… На том конце провода наступает тишина, короткая, но напряжённая. — Чёрт, Хюнини… Ты дома? Я скоро буду, подожди немного, хорошо? — Да, хён, — едва удерживая дрожь в голосе, Кай вытирает слёзы тыльной стороной ладони и снова всхлипывает. — Я могу поговорить об этом только с тобой, Бомгю… Пожалуйста. — Я скоро буду рядом, и мы обо всём поговорим, обещаю. Ты можешь не бояться и довериться мне. — Спасибо, хён… Я жду тебя. Как только звонок заканчивается, Кай закрывает лицо ладонями и наконец позволяет себе разрыдаться по-настоящему. Громко, безобразно, до боли в горле. Сколько ещё он протянет вот так? Сколько ещё его сердце будет биться исключительно для одного человека? Он устал так сильно, что готов поклясться: будь у него возможность стереть Субина из своей жизни, он бы сделал это не раздумывая. Если бы только мог забыть. Не чувствовать. Не дёргаться при каждом сообщении, не ждать, не надеяться, не гнить изнутри от того, что тебе не отвечают тем же. Но чувства не поддаются разуму. Сердце не прекращает болеть от одного лишь имени человека, который даже не замечает всей силы чужого притяжения. Как долго он будет настолько слеп? Или, может быть, давно всё понял и просто делает вид, что не замечает, потому что не хочет ранить? Не хочет терять? Не хочет брать на себя ответственность? К чёрту. Лучше бы Субин отверг его открыто. Оттолкнул. Растоптал. Размазал его чувства по грязному асфальту где-нибудь в переулке, но не делал бы вид, будто ничего не было. Будто ничего не происходит и сейчас, когда Кай плачет, сидя в комнате, насквозь пропитанной его болью, безответной любовью и бессилием. Будто ему плевать на истории о парнях, которых Субин меняет, как перчатки. Будто Субин не засел в его голове с той самой первой встречи. «— Всё хорошо? — осторожно делая шаги в сторону парня, Кай поднимает ладони, показывая, что не опасен. — Мы можем поговорить? Опасно вот так стоять на краю… Ты можешь упасть. — Как ты сюда зашёл? — смотря на младшего заплаканными глазами, Субин стирает слёзы с щёк. — Уходи, пожалуйста. Это не твоё дело. — Послушай, — подходя всё ближе, Кай смотрит на него с искренним беспокойством. — Что бы ни случилось, я сейчас здесь. Ты не один, хорошо? Меня зовут Хюнин Кай, я бариста, у меня есть старший брат, который является полным придурком, но я его люблю. А ещё люблю смотреть фэнтези, аниме и играть. Можем мы познакомиться? Я очень хочу, чтобы ты стал моим другом. И пока тот в растерянности переваривает услышанное, Кай резко хватает его за запястье и тянет на себя, стаскивая с края крыши. В тот момент он просто прижимает его к себе крепко, почти отчаянно, даже не подозревая, во что эта встреча выльется позже. А брюнет плачет. Плачет так, будто из него выходит всё, что слишком долго гнило внутри. Сжимает чужую ветровку пальцами, жмётся ещё ближе и тонет в незнакомой ему нежности, в тепле незнакомца, который влетел в его жизнь, как ураган, и буквально вытащил его из смерти. — Чхве Субин… Я учусь в медицинском, люблю смотреть фильмы и… У меня больше никого нет. Родители отказались от меня сегодня утром, выгнали из дома и плюнули в меня словами о том, что отныне и навсегда я для них чужой человек. Я просто хотел быть честен и сказал им, что девушки не привлекают меня. Я знал, что они будут против, но не знал, что они вычеркнут меня из своей жизни за то, кем я являюсь… — Всё будет хорошо, Субин-щи, ты сможешь это пережить. Я буду рядом». Если бы Кай тогда знал, что влюбится в парня, который собирался умереть в тот день, изменил бы он что-то? Пошёл бы дальше мимо, прогуливаясь по знакомому району, и не поднялся бы на ту крышу, которая всегда была для него местом, где можно выдохнуть и разложить мысли по полкам? Смог бы просто уйти, когда Субин просил оставить его одного? Нет. Даже под дулом пистолета он не бросил бы его в одиночестве. Даже если теперь ему приходится бороться со всем этим одному.

* * *

— Я вернусь позже, хён. Твой брат звонил, потому я еду к нему. Ты же помнишь, о чём я тебе рассказывал? Я не могу бросить его сейчас. Не хочу, чтобы мои опасения подтвердились. На том конце слышится короткий выдох. — Теперь-то ты понимаешь, почему я так забочусь о тебе? — спокойно произносит Ёнджун. — В нашем случае это я мчусь к тебе, боясь, что не успею. Я забочусь о тебе так же, как ты заботишься о Кае, Бомгю. Подумай над этим, пока едешь к нему. И спасибо, что ты рядом с ним. Если буду нужен — набери. Но вряд ли он доверится мне так же, как тебе. Звонок обрывается прежде, чем Бомгю успевает что-то ответить. Он замирает, глядя на потухший экран так, будто его только что ударили в самое больное место, которое и без того ноет уже не первый день. Неужели… Неужели он и правда был настолько глуп? Злился на заботу. Отталкивал. Воспринимал Ёнджуна как надоедливого родителя, который лезет не в своё дело. А ведь, если подумать честно, именно благодаря этой заботе он всё ещё держится. Даже тогда, когда был в коме, Ён приходил к нему каждый день, разговаривал с ним, просил вернуться, верил, что Бомгю справится. Обещал, что они справятся вместе. А что делал он сам? Плевался ядом. Вымещал на нём злость. Почти не разговаривал по-настоящему. Не замечал чужого волнения. Не видел, как сильно его любят. — Хён… Я такой идиот, — шепчет он в пустоту, глядя в окно такси на проплывающие мимо дома. Но он не может не поехать к Хюнину. Не может бросить его в таком состоянии. Потому что, даже забыв прошлое, где-то внутри он слишком хорошо знает, каково это — захлёбываться одиночеством. Тем самым, которое ставит на колени, ломает позвоночник и медленно стирает тебя до состояния, когда ты сам себе становишься чужим. Он знает это чувство. И потому Кай не должен остаться с ним один на один. Никогда. Звонок в дверь. Заплаканное лицо. Сдавленное, дрожащее: «Бомгю-хён, я больше не могу молчать. Мне так больно». И крепкие объятия, в которые Кай вваливается так резко, будто держался до этой секунды только на одной силе воли. Бомгю хочет расплакаться тоже, почти до боли хочет, но вместо этого просто поджимает губы и зарывается носом в чужую шею. — Всё будет хорошо, Кай… — шепчет он, крепче обнимая его. — Я рядом.