OhBrother

В кабинете психиатра было неуютно. Смена сизых стен на ослепительно белые хотела вырвать глаза вместе с ниточками зрительных нервов и заткнуть себе за пазуху. Вопрос следовал за вопросом, адекватный чередуя за неуместным, и Рину казалось, что это все длится уже вечность. Разумеется, он не стал говорить о галлюцинациях, а когда у него поинтересовались, почему он вдруг напал на Исаги – ответил, что устал после долгой дороги, и юноша спровоцировал вспомнить давнюю обиду. Правда, он не был уж слишком осторожен – в один момент случайно обронил слово, связанное с Саэ, и началась новая череда пыток. Кто он, кем приходится, какие с ним отношения и далее, далее. Ему пришлось быстро собраться, чтобы осознать: пора закрыть рот, пока не нагнали шуму, и отвечать пассивно: футболист, старший брат, в детстве общались, сейчас нет; намеренно обходя вопрос об отношениях, и о том, что он видит его по ночам и навязчиво представляет, как с ним трахается, а потом душит насмерть. На все тесты о самочувствии он отвечал нарочито позитивно и жизнеутверждающе, допуская немного «ошибок» – чтобы все выглядело натурально. Запах медикаментов, которых не было в кабинете, проникал через весь амбулаторий, выползая из хирургичек, терапевтических комнат, слезоточиво ударяя в ноздри и вгоняя в тоску. Рин с детства не любит врачей, особенно дантистов, – и белые халаты. Они часто ассоциируются с болью. Когда Рина отпустили, он вспомнил, как сильно любит свежий и холодный влажный воздух, пропитанный нотами цветов, намокших после дождя. Одиночный корпус оказался лишь еще одним ответвлением от главного здания, и внутри ничем не отличался от мест, где футболист бывал раньше. Та же столовая, те же тренировочные залы, тот же душ и та же кровать. Даже излишества, которыми Рин изредка пользовался, остались – он же номер один. Правда, не фактический, а фиктивный, по субъективному мнению хотя бы того самого человека. Возвращаться в рутинную жизнь, зная, что за тобой частенько следят, было скорее привычно, чем нет, но и вызывало определенные трудности: не оборачиваться на просьбу Саэ, просящую передать пас, когда обводит защитника-голограмму; не поддаваться провокациям в виде уже излюбленных фраз по типу «ты ничтожество», «ты жалок», и не крушить все, что попадется под руку; удовлетворять себя застенчиво, незаметно, максимум – прячась в матовом стекле душа. Все происходящее в тюрьме в определенной мере развязывало руки, позволяя заниматься делом жизни и отдыхая в одиночестве – не совсем в одиночестве – но и связывало их, обременяя парой лишних глаз, у обладателя которой уж очень много полномочий. Потерять футбол – один из самых страшных кошмаров, воплощением впоследствии представляло бы собой чернейшую пустоту, которая заканчивается жутко холодным дном, вымощенным стальными листами. Предстоящий матч со сборной Японии не будоражил, не кричал табуном мурашек и в целом не вызывал ничего жуткого и липкого в грудине – потому что это еще одна бестолковая перекладина на пути к тому, чтобы отвоевать право на собственное существование. Перешагнул – не схватят и не догонят. Когда-то Рину говорили, что полюбят и просто так – но это неправда. О любви речи не идет и никогда не шло, а о жизни – вполне себе. Поэтому Рин частенько представлял в голове, как будет выглядеть его следующая схватка с братом. Прошлая окончилась, видимо, психической травмой, а новая – неизвестно, как скоро случится и что за собой повлечет, но сам факт ее наличия в будущем был неоспоримым, и это осознание давало силы двигаться дальше. Он видел пустое поле, оружие в своих – и в его – руках; на глазах – красный витраж, потеря осколков равнозначна бесконечному сну. Безграничный спектр фантазий пока заканчивался собственной смертью, падением с вытянутой к победе рукой. Бэд эндинг или «тупик» раз за разом заставлял работать, работать и работать. Дисциплинированно, усердно и без халтуры. Тело отзывалось тугой усталостью, но всезаполняющей теплотой удовлетворенности; хотя голова и происходящее в ней рвали оставаться отчужденными. Рин сидел в столовой около двери, которая пускала немного света в практически тотальный мрак. — Какого ты сидишь в темноте? Рин привык к внезапно всплывающему голосу, заботливому и не очень, мягкому и пренебрежительному, но неизменно холодному. Поэтому он игнорирует. Хотя нервные струнки начинают натягиваться, а они не особо гибкие. Он устал слышать. — Ты оглох? Раздражение поднимается кипящей пенистой кровавой жижей где-то в солнечном сплетении и застревает там, образуя неприятный жгучий ком. Рин впервые за долгое, как ему кажется, время хочет ответить. Ему – или самому себе, неважно. — Да съеби же ты из моей головы наконец. Если хочешь, чтобы я велся на всю хуйню, что ты говоришь, сделай что-то более значимое, чем колкие фразы. Ты мне жизнь заруинил, все о чем я думаю – это как разбиваю твою башку. Лучше просто уйди, убирайся, пока я не убил очередную идиотскую версию тебя, ты не брат, ты мусор. Вали нахуй. Не прошло и секунды, как логично закончившийся монолог, которому не суждено было продолжится ни в единой форме, оборвался тяжелым ударом кулака Саэ, так, что Рин от неожиданности падает из-за стола, приземляется на спину – все произошло так быстро, что он ничего не понял, но боль в скуле была более чем реальной; и даже после такого мощного внешнего стимула силуэт старшего Итоши не исчез. — Головой поехал? Глаза, ресницы, волосы, кисти рук – все настоящее. Запах более интенсивен, чем он слышал сотню раз до этого. Сначала глаза младшего стекленеют и становятся глупыми; затем все лицо приобретает растерянный вид, почти как у собаки, которую хозяин бросает привязанной у столба на пустой дороге, а затем вдавливает педаль газа так, что в полу сиюминутно начинает зиять дыра. Не может быть. С фантомами было куда проще. Само сознание коварно нашептывало на ухо, скрываясь за мускулистым плечом: убей фальшивку. Тут оно, поджав хвост, убежало восвояси, и здравому смыслу – или его остаткам – пришлось научиться быть самостоятельным. Сейчас – понимание того, что вот она, концентрированная ненависть всего мира из реальной плоти и крови, с кирпичной башкой, стоит и смотрит сверху вниз взглядом, который не теряет стального стержня, но позволяет забегать проблескам непонимания. С выроненным заебанно «господи» Саэ протягивает руку Рину, потому что тот уже слишком долго сидит на жопе ровно и безумно-неверяще сверлит глазами старшего брата. Не двигается он и после поданного жеста. — Вставай уже. Рина приходится тряхануть, чтобы он пришел в себя, и прикосновение холодных конечностей – опять-таки, настоящее – вызывает новую, неизведанную ранее волну чувств. Младшему Итоши кажется, что доселе, даже когда он лежал вместе с братом в кровати, он не испытывал этого. Зацементированные ноги расправляются и вроде он даже крепко на них стоит, но почему-то до сих пор не чувствует опоры. — Мне сказали, что с тобой надо поговорить, — «ебучий, сука, психиатр», думается Рину, — но мне будто заняться нечем. Мне предложили сыграть против вас в составе сборной, потому что эти бескостные уебки без меня ни на что не способны. Вот оно. Наконец-то! Ему выпал блестящий шанс.