OhBrother

Говорить, что Саэ ментально здоров – все равно что помещать голову под заржавевшее лезвие режущего механизма на забытом богом подпольном заводе. Конечно, он не страдал ничем переживательно-параноидным, как его младший брат, но кое-что в его извилинах было сломано. В голове юноши наотрез отказывалось жить большое количество эмоций, а тот базовый набор, который все-таки нашел себе местечко в черепной коробке, практически не просился наружу «подышать». Даже те люди, что достаточно долгое время знали Саэ, могли заключить – самая яркая его эмоция – удивление, и то, по принципу «один раз в год и палка стреляет». Так что увидеть округленные бирюзовые глаза было сродни восьмому чуду. Саэ склонен к вечным рассуждениям и логическим умозаключениям. Все в своей жизни он старался обернуть в числовую обертку – потому что таким образом ему было в разы проще понимать мир. У него особо не было привязанностей, ни к родным, ни к друзьям, но было несколько захватывающих идей, которые существовали только в теории, и которые достаточно непросто – для среднестатистического человека – воплотить на практике. Во-первых, стать лучшим в мире полузащитником. Об этой мечте, все больше и больше походившей на правду, знали чуть ли не все – но никто не смел возражать, потому что выдумать аргумент против, имея данную реальность, было невозможно. Никто не мог упрекнуть идеал в человеческой форме – любое противодействие тут же разбивалось о едва ли человеческие возможности старшего Итоши. Во-вторых, своими силами воспитать лучшего голеадора, который мог бы быть ему напарником, с которым он бы достиг новых высот, и который мог бы понять его без слов и знаков, на инстинктивном уровне. Он часто задумывался о младшем брате – по сути, идеальный кандидат на эту роль. Возможно, Саэ допустил ошибку в своих расчетах и воспринял все слишком буквально – по крайней мере, не стоило так жестоко с ним обращаться, мониторить жуткое состояние – в конце концов, не очень этично было выдвигать Эго условие на возможность наблюдать за психозами и фантазированием явно эротического характера, особенно когда родственник, трогая себя, без конца бормочет нечто, напоминающее твое имя; но Саэ был к этому совершенно беспристрастен. О возможности наличия у себя психопатии юный талант даже не задумывался; ведь, чего греха таить, он слегка понервничал, когда узнал, что Рина направили на экспертизу, но был уверен, что брат себя не выдаст; а если выдаст – то минимально. Так и произошло. Для него главной частью плана стала результативная игра будущего лучшего бомбардира – и, разумеется, внутренне он был доволен этим. Когда юноши вернулись в родной дом, и Саэ практически с порога почувствовал на себе срывание шмоток, сопровождающиеся хаотичными агрессивными поцелуями и треском ткани, он сопротивлялся, разве что, только для вида. Он знал, что Рину победы на поле окажется мало; и придется расплачиваться чем-то сверх. Тем не менее, от этого осознания он не страдал – ведь был чуть ли не в равной степени поехавшим. Саэ жжет спину от резкого толчка к стенке коридора, он вертит головой и пихается, избегая лишнего ослюнявливания, хотя он в курсе, что это в итоге не обойдет его стороной. Потом ощущения контрастируют с падением на относительно мягкую поверхность – спортсменам было полезно спать на матрасах жестких или средней жесткости. Пальцы Рина нарочно или случайно путаются в двух браслетах черного и белого цветов на чужой руке; в глазах нет и намека на адекватность, здравый рассудок канул в небытие, а тело двигалось так, как само хотело. Любой сторонний человек сказал бы, что у юноши проявились активные симптомы бешенства, и что бы кто не делал, летальность этой дикой херни всегда достигает сотни процентов. Саэ смотрит в глаза, которые всегда видит в любой отражающей поверхности, и усмехается: да Рин сейчас вообще нисколько не отличается от себя на поле. Их поцелуи были полны чего-то до жути агрессивного. Когда младший кусался, Саэ кусался в ответ до крови, что в разы сильнее разгоняло Рина и заставляло его больно хватать за руки, бока, грудь, ноги – куда его ладонь приземлится – там и будет сжимать, таскать и царапать. Старший Итоши изгибается, еле сдерживая слезы, чувствуя в себе раскаленное – успевает только проскрипеть небрежное: «не дергайся так резко, дубина», и Рин, на удивление, слушается. Он запускает руку в кирпичные волосы и Саэ ему разрешает, прекрасно зная, что он, почему-то, всегда очень того хочет. Видимо, это действие отсылает его к детству. Рин перебирает пряди аккуратно, дожидаясь, пока брат сможет расслабить свое стальное тело, что получается у него с огромным трудом и переменным успехом. Вправляет выбившиеся волоски в копну, хотя они так и норовят торчать в разные стороны; согнув пальцы в произвольную расческу, приглаживает вздернутую челку на лоб, смотрит; и возвращает все обратно вверх. Как только чувствует, что Саэ готов, совершает первые толчки. Тело старшего заметно связывает волной чувств, приятных и не очень – так что он, прямо как в фантазиях Рина, сжимает в одном кулаке одеяло, а в другом – чужое плечо, запрокидывает, насколько возможно, голову, а вечно однотонные щеки окрашиваются в бледно-терракотовый. Он рычит сквозь сжатые зубы, что доставляет темноволосому огромное удовольствие, но когда шею начинает сдавливать чужая ладонь, Саэ с неожиданностью для себя резко замолкает. Он пытается вылезти из мертвой хватки, но двигаться ему не дают – да, Рин уже далеко не тот самый мелкий мальчишка, которого проще простого поднять на руки и подкинуть, смеющегося, к небу. Всем своим весом он давит на чужое тело, и у старшего не остается ни единой возможности даже просто дернуться. Но все-таки интересно – каков его предел дыхания? Поэтому он еле-еле, хрипом: — Сильнее. Просить обезумевшего Рина, что сейчас наяву чувствует все, до этого ощущая только призрачно и пребывая в восторге, не нужно – он сжимает горло до тех пор, пока Саэ не замедляется в движениях, а изумрудные глаза с абсолютно ебанутой поволокой не закатываются, что говорило о наступающем обмороке. Когда Саэ чувствует резкий шквал кислорода и пустоту в области шеи, нейроны подчинительно скручивает хомутом, и башню сносит второй раз. В сочетании с бесконтрольными, грубыми толчками этот прием выносил его за рамки чего-то человеческого, обливая грязным, но таким сейчас необходимым; если бы у него отобрали все это, Саэ бы по-настоящему взбесился. Поэтому он прижимает к себе брата, чтобы почувствовать его тепло кожей груди и ключиц, стонет куда-то в потолок, зная, что его услышат максимум растения за окном, что уже неделю проседали от дождей. В какой-то момент Саэ сам лезет целоваться, будучи уже где-то не здесь, провалившись из-за подкошенных ног в такую же черную бездну, только состоящую из цифр, цифр, цифр, бесконечных цифр, и они текли, искажались, ломались, что в этой каше уже было не распознать цельные символы. Он ядовито заглядывал в глаза, игнорируя хищную улыбку на лице напротив, закусывал губы, но в итоге все равно срывался на крик. У Рина был запах мяты и смородинового листа, которые своей сладостью и гармоничностью сводили с ума. И лицо на самом деле у него не холодное, а только кажется таким. Саэ знает. Он всегда знает больше других. Рин смотрел внимательно, постоянно перескакивая между настоящим и нет. Но в том, что все это происходило на уровне «реальность», он не сомневался. Все было как в его первое выпадение – тот же нежный хвойный аромат от кожи, соскальзывая на гортань начинает отдавать льдом, абсолютная ненависть к обладателю столь прекрасной характеристики нежно обнимала плечи. Он гладит молочную кожу, прекрасно контрастирующую с огненным цветом, мягко, эпизодически позволяя себе наседать сильнее, ответная реакция тем временем не заставляет себя ждать. Саэ шипит, отпихивает, но потом хватает и прижимает ладонь брата обратно. Рин не может поверить глазам. Воочию наблюдает свой же сон. Неотрывно, пристально. Старший Итоши не выдерживает больше и пачкает тела семенной жидкостью, сжимая челюсть как можно сильнее. Наверное, это их семейная привычка. Долго терпеть параноику больше не приходится, и он снова, как тогда – разрешает и себе. В душ они, разумеется, всегда ходили по отдельности, кроме только очень раннего детства, когда Рина нужно было приучать самостоятельно следить за гигиеной. Этот раз не стал исключением – пока старший брат ковылял до душевой, Рин пялился в потолок, который от мрака стал серым, и вспоминал, как на этой же кровати учился читать. Саэ долго вглядывался в мокрое отражение, и бесновато улыбался – их глаза, маниакально рефлексирующие на металле яркой зеленцой, ничем не отличались.