Весна на Крайнем Западе, за рекой Океан

      Как Фёдор и обещал, он наблюдал за Чуей весь вечер бала. Незаметно; издали, когда общался со знатью; близко; в открытую, когда находился рядом с императрицей. Часто в манере общения или жестах чувствовалось иностранное происхождение, но, на удивление императора, Чуя действительно держался достойно. Федор с интересом сравнивал кроткое и милое поведение супруга на балу - пример для подражания любой омеге - с тем хамоватым юношей, дерзившем ему в лицо. Контраст был столь заметен, что Фёдор не мог не пошутить про то, что он слишком добрый и не страшный, как для альфы, так и для императора. Благо хоть не вслух. Сделать с этим что-нибудь? Впрочем, запугать всегда успеется.       Хах. Ну подерзил, что с этого, свет клином сошелся? Чуя просто в кое-то веке о себе подумал… Ему ведь, как и любому омеге, хочется этой всей нежности, любви, заботы… Как в книжках пишут! Но ведь все это для них лишь непостижимый запретный плод… а тут такое условие… что ты себе личную жизнь устроить права не имеешь, зато кто-то может, просто отплатит подачкой, чтобы молчал и терпел. Но ведь Чуе тоже хочется! На балу Чуя столкнулся скорее не с проблемой этики, а с проблемой незнания французского языка… он был в некой растерянности, ведь этого языка он не слышал, как и английского, испанского, польского…       Бал прошел безупречно. Гости и не заподозрили неладное… Федор удалился в свои покои. Ему следовало в кое-то веке поспать. Накахара после знаменательного события «его жизни» также направился в свои покои… Как бы хорошо он не играл на публике, внутри он ужасно боялся, и испытывая огромный стресс,  сильно уставал…       На следующий день, в удобное время, да и когда была возможность, он заявился в кабинет «мужа» на разговор. — Ваше императорское величество… Несмотря на вчерашний бал, который прошел, как я думаю, хорошо, я все-таки не откажусь от некоторых занятий. В чем-то Вы были правы.       Нет приятней чувства, когда ты ощущаешь себя правым. И Чуя знает, что порой лучше подлизаться, польстить, чтобы получить желаемого. А сейчас его интересовали - новые знакомства. Многие во дворце те еще сплетники и он надеется, что и учитель будет таким же, а значит, Чуя быстрее узнает всю важную информацию, будет знать, чем можно воспользоваться… а так же новые знания. Быть может, будут дисциплины и другие, не только этика? Образование в его время ух как необходимо.       Фёдор поднял взгляд от заполняемых им бумаг, о возможных торговых договорах с Китаем, и оглядел омегу. Не смотря на то, что император был уверен в провале своей жены на балу, тот держался на удивление хорошо. Мелкие огрехи должны исправиться со временем сами, при должной практике, но даже если нет, это не сильно на что-то повлияет. Помня, как императрица был против занятий, Фёдор подумал, что тот добился своего и не планировал что-либо устраивать. Всё же их спор выиграл не он. Так что просьба Чуи сильно его удивила.       Отослав жестом находящихся рядом помощников, что разбирали документы и отчеты, и, намекнув одному из своих близких подчиненных, Гончарову, проследить, чтобы разговор остался не подслушанным, Фёдор приподнял бровь, с вопросом. — Если мне не изменяет память, Вы были решительно против моего предложения о поиске Вам учителей. И, вынужден признать, хорошо показали себя на балу, так что острой необходимости в них и нет. Могу ли я узнать в чем причина смены Вашего решения? — Я был не против, меня просто оскорбляло Ваше сомнение. В конце концов, я же не прост, я тоже из царствующей семьи и манеры тоже имею, — Накахара тихо вздохнул. Он немного запнулся, пытаясь найти разумное объяснение того, почему же он сейчас все-таки просит эти занятия. — Мне жаль, что Вас оскорбили мои подозрения. Я имел ввиду лишь незнание европейских особенностей, но никак не этикета в общем. Не хотел вносить подобного недоразумения. — Мои знания этикета хороши, но не идеальны. Да и в конце концов, я же не должен сидеть без дела, так хоть буду чем-то занят. Я тут совершенно чужой, не свой, а так, быть может, найду единомышленников.       Федор покачал головой и потянулся к ящику в столе, доставая оттуда черновики с набросками планов занятий. Быстро вычеркнув то, что он заметил на балу, он поставил внизу подпись с указаниями о выполнении и сроках.       Пока Фёдор писал, он случайно задел стопку документов на краю стола. Пара листков слетело на пол перед Чуей. Накахара, взглянув на бумаги, а затем и на Федора, аккуратно подошел и поднял листки. Что стало для него удивлением, так это то, что они были написаны на китайском языке! Днем ранее, на балу, он слышал лишь европейские языки. — М? Китайский? Я не думал, что Вы ведете переписки с китайскими послами. Как я заметил, Вас боле привлекают европейские державы..?       Достоевский досадно поморщился. Он, так-то, не собирался пока посвящать своего супруга в политику страны и привлекать к работе. Он еще не закончил проверку, чтобы так рисковать. Впрочем, из этой случайности тоже можно извлечь свою пользу. - Вы правы. Из-за расположения столицы, нам удобнее вести дела с европейскими семьями. Да и наша династия, по большей части, в родстве именно с европейскими государствами. Это не переговоры, а соглашения о поставках в города Сибири. Продовольствие и товары. А Вы, я так полагаю, еще и китайский знаете? — Знаю. А я так полагаю, Вы абсолютно меня не знаете… хах. Даже умиляет. Забавно, теперь даже интересно стало, что Вы вообще обо мне знаете… что обо мне писали родители… мгм, - сперва, когда Чуя говорил об умилении, он даже хитро улыбнулся, рассматривая стол, а после и самого Федора. А вот на словах о родителях улыбка слегка дрогнула и он чуть поморщился. Омега явно был не прост. И, похоже, имел пару козырей в рукаве, которые не желал раскрывать… пока что. — Как и Вы очень мало знаете обо мне. Мы в этом равны. — Ну, а впрочем, это уже не мое дело. Омегам же не место в политике, не так ли? Но если захотите познакомиться поближе, я не против. Только уже не здесь и не сейчас. Федор сделал вид, что не заметил заминки и вернулся к бумагам. — Как Вам будет угодно. В таком случае, меня ждет работа.       Это уже стало походить на некоторую игру… Чуя не собирался все спускать на самотек. Он еще поборется за свое счастье. Он и не отрицает варианта, что будет разделять его с самим Федором. Все зависит от него. А пока он, как ни в чем не бывало, удаляется, естественно перед этим поклонившись.       Достоевский занялся отчетами, не обращая внимание ни на ушедшую императрицу, ни на вернувшихся помощников. Переработанный план занятий ушел Гончарову в работу, у того как раз были нужные связи во дворце и среди интеллигенции. Вопрос с поставками из Китая же был куда деликатнее. Разумеется, переговоры ведутся лишь с послами и лишь о разрешении на торговлю, но переписки занимали очень много времени и закончить всё надо было в кратчайшие сроки. Помимо этого волнения, в Европе тоже нельзя было оставлять без внимания...       Накахара вернулся к своим делам. Все же, нужно было до конца изучить замок, в чем ему помогла его личная прислуга. Некоторые пытались наладить с ним более близкие отношения, но Чуя не открывался. Не мог он пока доверять тут никому. Вечер он посвятил себе… вернее, посиделке у камина, записывая свои мысли в личный дневник. «Чтобы тренироваться в письме на русском, я буду оставлять свои записи теперь и тут на этом языке. Быть честным, Российская империя не такова, каковой я себе ее представлял. Тут все очень сильно отличается от Японии, и ведь я даже начинаю скучать… хоть и отношение ко мне тут совсем иное. Родители не могут больше на меня повлиять, и это радует, но они были единственными людьми, кому я мог доверять. Кого я любил… Мой супруг, Федор Михайлович, оказался не таким старым, каким я себе его представлял. Я ожидал увидеть у алтаря старого, жирного, Или слишком худощавого, жестокого альфу, неприятный запах от которого веет на несколько метров. А Оказалось все совершенно наоборот… Да и он пока ко мне так таковой жестокости не проявил. Буду надеяться, что и не проявит. Спина по-прежнему болит. А еще я рад, что он не обязывает меня исполнять супружеский долг. Любой другой альфа бы принудил меня к этому в первую же ночь… а Федор… он ко мне с этим не лезет. Может, понимает меня? Кто знает. А быть может, я ему просто не понравился. И это даже хорошо. Но с другой стороны… Он может начать изменять, он сможет найти свою любовь, а я нет. А мне ведь тоже хочется… Хочется, как в книжках пишут, обрести свое счастье… я зря боролся за него? Сколько раз я сбегал со свадеб? Сколько раз я висел на том столбе и кричал от боли? И ведь все для того, чтобы выйти замуж за того, кого люблю… Но тут мне не оставили выбора… вернее он был. Либо свадьба - либо смерть… Получается, я изменил самому себе? Предал себя? Свои мечты и желанья?»       Тут почерк стал более быстрый, неточный… а чернила в некоторых местах поплыли от слез. «Я тут совершенно чужой. В чужой стране, в чужих покоях, среди чужих лиц. Так и… теперь буду веровать в чужую веру. Что от меня вообще осталось? Я, предавший себя, стал чужим для самого себя».       Так и закончилась его первая запись, сделанная уже в России…       Накахара вскоре отложил дневник с пером, просто начав вытирать слезы. Что-то он слишком разоткровенничался. Стоит взять себя в руки. Сегодня вечером было как-то особенно холодно, поэтому он так и уснул в кресле возле камина, завернувшись в плед. Чуя просто сам по себе был таким человеком… мерзлячка. Терпел не может холод.       Только вот ночью все же пришлось переместиться на постель. Камин прогорел лишь до полуночи.       Фёдор так и не лег спать. Закончив с письмами, отчетами, доносами и другими видами бумагомарательства, он с тоской побрел в неприметную дверку, спрятанную за обоями в его покоях. Об этом месте знало лишь трое его друзей детства. Из которых остался, к сожалению, только один.       На самом деле таких неприметных ходов во дворце было множество. Все, в семье Достоевских, имели одно важное семейное сходство — паранойю. И чем дальше, тем сильнее она прогрессировала, закрепляясь и укрепляясь в сознаниях правителей.       Фёдор вошел внутрь и запер дверь. Посреди комнатки стоял алтарь с иконой. Рядом лежали склеенные портреты ушедших. Мать, отец, брат. Михаил Юрьевич и Василий Андреевич. На полотнах следы копоти от пожаров и рваные полосы от ножей. На материнском видно пятна крови. Фёдор не видел, но знает, что это её кровь. Рядом лежит его любимая виолончель. Сломанная пополам. Затоптали, когда радовались победе. Печальный символ, напоминание, какой ценой подавили бунт.       Но важным в этой комнате является то, что о ней никто не знает. В кабинете могут застать, в комнате найдут, в библиотеке, рядом с покоями - никогда нет возможности расслабится. Сюда может войти только Николай. Здесь Федор какое то время будет в безопасности, наедине со своими мыслями. Достав составляемое досье на всех, кого он знает и регулярно видит, он начинает дописывать и дополнять наблюдения за последнюю неделю. Особенно уделяя внимание новой фигуре в своей жизни — Чуе.       Ночные бдения в очередной раз прошли для всех незамеченными. Фёдор уже привык притворяться, что всё в норме, и скрывать свои настоящие действия. Он всегда так жил. Когда общался с друзьями не своего уровня и положения, когда скрывал свои настоящие эмоции каждый раз, как их испытывал, когда пытался выжить, делая вид, что всё под контролем. Он привык и это уже давно вошло в пагубную привычку.       Закончив с утренними церемониями, он в очередной раз не пришел на завтрак, оставляя Чую есть в одиночестве, в то время как сам Фёдор перекусывал в перерывах между встречами, визитами или работой. Перерывы на чай от Гончарова стали второй его пагубной привычкой. Он не доверял поварам.       Проснувшись рано утром, Чуя завершил все обыденные процедуры — принятие быстрой ванны, перебинтовка ран, прическа и макияж. И все же, это занимало ужасно много времени, и делал он это все сам. Прислугу не пускал в покои до тех пор, пока не закончит все дела.       Но перед этим, он все же решил дополнить свои вчерашние записи. «И все же, сдаваться я не собираюсь. Раз Россия теперь моя родина - она станет моей Родиной! И я ее полюблю. Если новая религия должна быть со мной, значит я в нее уверую. Если чужие лица должны стать родными, значит и я стану для них своим. Я не собираюсь сдаваться.»       Как назло, завтра приезжает посольство из Китая, с ответом на его письмо и с послом для обсуждений финального договора с восточной границей. Федор уничижительно возвышался над сжавшимся у его ног гонцом. Их единственный возможный переводчик с Китайского, живший в столице, скончался сегодня ночью. До нового два дня пути.       Не сводя глаз с бледных подчиненных, знавших, насколько может быть страшен император в гневе, Федор крикнул Гончарова, что бы тот привел к нему Чую немедленно.       Накахара, быть честным, хотел сейчас направиться в библиотеку, как его резко перехватил Гончаров. Внимательно выслушав его, он согласился пойти с ним. А что ему еще оставалось делать? Он просто и права не имел отказать. Прибыв в срочном порядке к Федору, Чуя, как надобно, поклонился, но нарушил правило - заговорил первым, когда это запрещалось делать омегам в присутствии альфы. Но ничего такого дерзкого не сказал. — Да, ваше императорское величество?       Чуя сегодня выглядел краше, чем вчера. Сегодня у него было больше сил и желания сделать себя более … привлекательным? Он больше времени уделил прическе и наряду.       Подчиненные Федора с недоумением и ужасом смотрели на Чую. Но молчали, чтобы не попасть сейчас под ледяную, карающую руку императора. Фёдор выглядел страшно. Словно покрытые инеем, голубые глаза смотрели в самую душу, а суровое выражения лица заставляло вспомнить все свои прегрешения.  Молча поблагодарив Гончарова, единственного оставшегося спокойным в этой обстановке, Федор посмотрел на Чую. — Опустим вступления и перейдем сразу к делу. Насколько хорошо Вы знаете Китайский, ваше величество? Вы знакомы с основами синхронного перевода или знаете только письмо? Отвечайте кратко и по делу, будьте так любезны.        Взгляд Чуи был нежен, но услышав его голос, он помрачнел. А после быстро стал таким же невозмутимым и непоколебимым. Только вот глаза выражали правду… ту, которую заметить мог только Федор, ибо взгляд был направлен именно на него. В глазах читалось лишь грусть и разочарование… да и внутри будто что-то хрустнуло. Если сначала у Чуи было хорошее настроение, то сейчас, стоя подле императора, настроение пропало совсем. Его будто отчитали, как маленького ребенка… окатили ведром холодной воды. — Я владею китайским в совершенстве, нет так такого акцента, как в моем русском. Синхронным переводом я не занимался. Фёдор лишь кивнул, будто ожидал именно этого ответа, и принялся что-то искать в бумагах. В груди у него резануло каким-то странно-знакомым чувством, но из-за усталости и активного обдумывания всего и сразу, он не придал этому значение, отложив рефлексию на попозже. — Иван, передашь вот это Власову, пусть подготовит всё для императрицы. Он будет завтра переводчиком на переговорах с Китаем. Солженицын, если Вы по скудоумию своему решили, что вы лучше знаете, как решать этот вопрос, то милости просим. Молчите? Чего же вы так?       Еще пара ядовитых, монотонных комментариев, и больше никто даже думать не смел возражать императору. Омега-переводчик, значит так и будет. По крайне мере пока император не успокоится. Пара наказаний прилетело и в виде припомненных старых ошибок. После того, как все указания были розданы, а подчиненные отправлены по поручениям, Федор наконец сел за стол и устало прикрыл глаза. На расслабленном лице, наконец-то стали заметны глубокие тени от недосыпа и нездоровый бледный вид. Наконец, он поднял взгляд на всё еще замеревшего Чую, которого единственного никуда не отпускали.       Накахара, пока тот решал свои вопросы, посмел лишь присесть на одно из кресел и просто наблюдал за всем происходящим. В лице он не менялся. И взгляда боле на того не поднимал. — Прошу прощения, если напугал Вас, ваше величество, столь резким заявлением. Боюсь не могу вам дать права на отказ, у нас действительно нет больше никого, чтобы заменить Вас в этом поручении. Так что вынужден настаивать. О том, как будут проходить переговоры, Вам объяснит Иван Александрович. Если есть ко мне какие-либо вопросы сейчас, выслушаю. — Вопросов нет. До скорой встречи. Омега просто встал и ушел. Весь оставшийся день он провел в одиночестве. Прислуге запретил к нему приближаться… вечер он полностью пробыл в библиотеке, совершенно один. И так до позднего вечера. Укладываясь спать, он оставил лишь короткую запись в дневнике. «Похоже, я ошибался по поводу Федора»       И больше ничего. У Чуи не было настроения для откровений.       Попрощавшись с Чуей, Федор устало откинулся на кресло. Нужно было срочно привести себя в порядок, потому что кабинет не был заперт и сюда в любой момент мог кто-нибудь войти, но у Федора буквально не осталось сил. Полгода в постоянном стрессе и работе наконец дали свои плоды. Мужчина начал выдыхаться от столь загруженного ритма жизни.       Дверь скрипнула и тихо закрылась. Не входная, а боковая, скрытая. За спиной у Федора стояла темная фигура в капюшоне, с ножнами на бедре и плече. Федор, с очень маленькой и усталой улыбкой, посмотрел на подкрадывавшегося Николая. Капюшон был резко скинут с головы, открывая вид на длиннющую седую косу, почти до пола и на золотистые глаза, с прищуром глядящие на мир из-под пересекающего один из глаз шрама. — Долго же тебя не было, Коля. — Да уж, Федя, да уж... Эти чертовы китайцы, ты бы знал, какие они классные, скрытные и занудные. Прям как ты, чтоб тебя черти нашли!       Фёдор тихо рассмеялся, с экспрессивной манеры своего единственного друга. Он не хочет себе признаваться, что очень по нему скучал. Уже почти полгода не виделись. — Рад, что ты вернулся целым и, даже вроде как, в полном комплекте. Хотел бы с тобой поболтать, но тут работы еще... — Да знаю-знаю. Сегодня выспись нормально, Федь. Тебе завтра думать много, силы пригодятся. — Знаю, не учи ни раз шишки набивавшего... А... — Сделано. Бумажки с кратким описанием, сам знаешь где. — Спасибо, что б я без тебя делал.       Гоголь ушел так же тихо, как и появился. Иногда казалось, что он возникал буквально из воздуха. Слежка за послами установлена. Досье, собранное на Чую и его окружение за время переговоров у того на родине и их пути в Санкт-Петербург, лежит в ящике стола. Мучавшее Федора тревога наконец-то смогла найти выход, так что он с новыми силами принялся доделывать последние детали перед переговорами.        В эту ночь сон Чуи был крайне не спокойный. Он часто просыпался, ворочался, его не покидало чувство тревоги. Будто он что-то делает не так, будто находится не в том месте и не в то время… но ближе к утру стало лучше.       Он с трудом поднялся, но собрался не хуже, чем вчера. Все такой же красивый..       Переговоры прошли хорошо, по крайней мере для Чуи. Он редко запинался, переводил после того, как полностью выслушает речь говорящего. Он старался не показывать своего отношения к тем или иным условностям, не ему же решать, что делать. Но все же, ему было некомфортно за этим столом.       Как он писал позже. «Они долго пялились на меня. Шептались, думая, что я не услышу и не пойму. В первую очередь их смущало то, что я омега. А после пошли и похотливые мерзкие шептания. Я вроде выглядел вполне естественно, но они все равно открыто смотрели на меня. И ведь не стыдно им… Может стоит корсет затягивать не так туго? Или это все из-за волос? В любом случае, меня это ужасно отвращает… Как можно смотреть уже на замужнего омегу?!»       Радуясь спокойно прошедшим переговорам, Федор наконец-то временно забыл о ситуации на востоке и мог уже спокойно заняться делами столицы и европейской части страны. Договор получился на редкость удачным. Пока послы отвлекались на Чую, он смог протолкнуть еще пару выгодных моментов. Федор хмыкнул, вспоминая прошедший день. Будь это его подданные, он сделал бы им "предупреждение", но это были послы другой страны. Пусть, скоро они уже уедут, и Чую больше не увидят, благо им хватило ума не тянуть руки и не создавать неприятностей.       Вечером того же дня, в комнату к Чуе постучался незнакомый альфа в компании со знакомым уже Гончаровым. Высокий, странного вида мужчина, с длинной седой косой и повязкой на правом глазу больше походил на пирата, чем на дворянина, если бы не был одет достаточно дорого и по последней моде двора. Он представился Николаем Васильевичем Гоголем и передал, что с сегодняшнего дня он является назначенным от лица императора личным телохранителем. Телохранитель и сопровождающий, если императрица захочет поехать куда либо за пределы дворца. Вместе с этим Чуе передали так же и лист с расписанием встреч с учителями для занятий. Этикет (речь и жестикуляция, танцы европы, устройство балов и управление культурными мероприятиями с точки зрения организатора), язык (французский и немецкий на выбор) и снизу приписка, что учителем по семьям влиятельных дворян и истории политики Российской империи будет Гончаров. Снизу добавлено, что если этого списка будет мало и императрице скучно в новом доме, то император приглашает Чую на прогулку верхом завтра в обед. На этом, откланявшись, альфы ушли.        Накахара не ожидал столь позднего визита, но где-то в душе был даже рад тому, что получил. Сидеть без дела было действительно скучно, а посему список занятий был как никогда кстати. В выборе языков он выбрал, естественно, французский, он был популярен, да и очень приятен слуху.       Вернувшись к своим делам, Чуя наконец-то снял свой «макияж», переоделся в более удобные для себя вещи и вновь расположился с дневником у камина. «На встрече, на переговорах, на меня смотрели все, кроме Федора. Неужели я ему настолько неприятен? Да даже так, я сидел за этим столом, как кукла. Я чувствовал, как некоторые из присутствующих будто раздевали меня взглядом. Это было ужасно, мерзко, гадко… Но между прочим, договор получился весьма удачным, как по мне. Неужто это китайцы настолько на меня засмотрелись, что не заметили невыгодных им условий? Я думаю, мне стоило бы отпустить эту ситуацию из головы… но как я вспомню тот зал переговоров, так сразу кидает в дрожь. Я не хочу, чтобы на меня смотрели именно так… И все же, мне не понятно. Император не поднимает и взгляда на меня, но приглашает на прогулку. Что бы это могло значить?..»       На следующий день, как только Чуя проснулся, он начал собираться. Все те же процедуры, только на этот раз он приоделся намного скромнее, а прическа больше не вызывала восхищения.       До обеда он позанимался с учителями, познакомился с самим телохранителем, а после отправился на встречу.       День начался не в пример спокойнее предыдущих. Договора ушли на работу в совет, дальше Достоевскому нужно будет лишь присматривать, а больше сложных дел пока не предвидится. По крайне мере с организационными вопросами и на ближайшие недели полторы. Федор наконец выспался и был в хорошем расположении духа.        Узнав о том, что императрица принял приглашение о конной прогулке, он лишь восхищенно покачал головой. И на лошади ездить умеет. Может еще чего полезного может. Свалить что ли часть работы на него, может высыпаться начнет чаще? Мечты-мечты. Мысли о том, что Чую воспитывали как альфу, а не как омегу, стали закрадываться все чаще.       На самом деле, Федору было даже интересно посмотреть на реакцию омеги на новых учителей. Приняв во внимание некоторую скованность в присутствии альф, Фёдор постарался подобрать достаточно опытных омег в качестве наставника на первое время. Учителем по языку стала жена Гоголя, Мария Ивановна, женщина столь же эксцентричная, что и её муж, но прекрасно знающая языки, особенно французский, и прекрасно разбирающаяся в дворцовых интригах. По этикету — мужчина-омега, вдова его лучшего друга Жуковского, Ветт Рейтер, был прекрасно знаком с манерами не только России, но и европы. Да и Федор был ему должен в свое время, так что пристроить его ко двору было хорошей идеей.       Закончив с делами, Федор отправился на конюшню, готовиться к прогулке самому и выбрать заранее лошадь для Чуи.        Чуя согласился на прогулку скорее не из-за того, что ему было скучно, а из-за интереса. Да и давно он не был верхом на коне, а порой хочется порезвиться в поле.       Чуя от учителей был в восторге. Многие были омегами, да и довольно приятными в общении. Накахара хоть как-то начал социализироваться в светском обществе России. Но учителей-альф он побаивался, и лишний раз не заводил диалога. Этот страх был довольно замечен, и естественно, это скоро дойдет и до самого императора. Но, пожалуй, Федора он не так сильно боялся. Чуя видел, что Федор… старается его не пугать? По крайней мере, ему так кажется. Они оба - заложники обстоятельств, поэтому как никто другой понимают друг друга.       Зная погоду, да и себя, Чуя приоделся как можно теплее. Он быстро замерзал, и от одного ветерка порой бросало в дрожь. Не хотелось простыть.       Подготовившись, он пришел в конюшню, где и застал самого Федора. — Здравствуйте, ваше императорское величество, — Чуя поклонился, приветствуя императора.        Поприветствовав в ответ, Федор с едва заметной улыбкой провел их на леваду перед конюшней, где стояло три оседланные и подготовленные лошади. Свою лошадь, солового жеребца Мороза, Достоевский всегда готовит к поездкам сам, как и Николай свою. Они же ухаживают за ними, кормят их тоже только сами, а вот кобылку для Чуи обычно до этого седлали слуги. Всегда, кроме сегодняшнего дня. Вороная кобылка по кличке Воробушек, уж не ясно за какие заслуги так названная, была самой спокойной и не конфликтной на конюшне и идеально подходила для прогулок. Вообще Федор лошадей любил с детства. Это было одно из немногих обязательных занятий, связанных с выходом из дворца, которые он действительно ждал с нетерпением.       Взяв под уздцы кобылу Чуи, Федор подвел её к нему, знакомя их и давая возможность забрать поводья. — Ну что за красавица…— тихо прошептал рыжеволосый. Накахара даже весь засиял что ли. Похоже, не у одного Федора была такая слабость, как любовь к коням и лошадям. Чуя погладил ту, рассматривая. — У вас тут так много лошадей… я никогда раньше не видел такой большой конюшни… и сами кони и лошади безупречны…       Чуя был восхищен. Пожалуй, во второй раз. В первый раз — когда увидел библиотеку… такая большая с большим обилием книг. А тут такая великолепная конюшня…. Чуя просто изумлен.       Лошадь спокойно приняла Чую, но сам Накахара полюбил ее с первого взгляда. Это была его вторая личная лошадь в его жизни.  Первую он получил от отца, когда жил еще в Японии, да и когда воспитывался как альфа. Печаль была в том, что лошадь через года два умерла из-за болезни. Родители тогда уже запретили Накахаре выбираться куда-либо верхом, ведь его вторичный пол стал известен. Но он любил нарушать их правила; тайком, вечером, пробирался в конюшню и проводил время со своей любимицей. Потеря единственного друга, в те времена, сильно ударила по нему, он боле никогда не посещал конюшни, пока вот муж не пригласил на прогулку верхом.       Накахара не льстил, он и вправду был изумлен. Да и сама лошадка запала ему в душу… чем-то даже отдаленно напоминала Федора, спокойная, но по взгляду можно многое прочитать. Да и шесть ее была темной, как и глазки, совсем как у императора. Накахара решил не отставать. Заметив, что седло довольно обычное, так называемое «для альф», Чуя был не менее удивлен, но с легкостью вскочил в седло. Федор неплохо успел узнать Чую, значит, все-таки приглядывается.       Федору была очень приятна такая реакция. Он не считал это лестью, в конце концов, выведенная в России Орловская порода действительно была одной из лучших в Европе. При императорском дворе плохих лошадей не держали. И все же было в этом что-то волнующее — как схожи были у него с супругой интересы.       Отдав лошадь Чуе, Федор подозвал к себе своего жеребца и с легкостью вскочил в седло. Забавляясь удивлению слуг, которые недоумевали, зачем императору седлать лошадь для императрицы седлом для альф. Что ж, он не ошибся, что еще сильнее веселило. Интересный ему попался супруг.       Рядом с ним вдруг остановился Гоголь и прошептал что-то на ухо. Федор вначале резко что-то возразил, после задумчиво кивнул. Попрощавшись, Гоголь уехал в неизвестном направлении. — Вы готовы, ваше величество? — поинтересовался Федор подъезжая к Чуе. — Готов, — Чуя ласково улыбнулся, и похоже, совсем искренне, а не натянуто.       Кивнув, Федор неспешно поехал за пределы дворцового комплекса, в небольшую рощу за городом. Она была рядом, всего десять минут неспешной рысью, на случай если надо будет быстро вернуться, но достаточно уединенной для прогулки. Охоту Федор тоже очень любил, на самом деле. И псарня, и сокола у него тоже водились. Но эта роща была не для этого, просто тихое место, чтобы отдохнуть от придворной суеты и размяться. Федор свернул на не примечательную тропу и обернулся проверить, успевает ли за ним Чуя. Ох, нет-нет, Чуя не отставал и, похоже, отлично управлялся с лошадью. — Я думал, вы очень заняты, чтобы уделять такому время. Но не могу не признать - мне приятны такие прогулки, — Чуя не хотел пребывать в такие минуты в тишине. Не хотелось погружаться в мысли и печалиться. Лучше отвлечься на что-то, а еще лучше - на диалог. Да и хороший момент чтобы наконец-то познакомиться друг с другом… по-нормальному? — Мне приятно иногда отвлечься и подышать свежим воздухом, но дела не позволяют уезжать далеко от столицы. Так что, хоть так иногда перерывы устраиваю.       Достоевский повел коня неспешным шагом, по длинной тропе, по лесу. Покрытые золотом кроны берез создавали поистине умиротворяющий вид, да и погода ещё держалась относительно теплая. Скоро станет холоднее, начнутся дожди и будет уже совсем не то.       Федор повернулся к едущему рядом Чуе и спросил: — А Вы хорошо держитесь в седле. Могу ли я узнать, гуляли ли Вы подобным образом у себя на родине? Или мои расспросы Вам неприятны? — Ну… гулять там особо не было где, в основном на учебных полях и все. А за пределы замка меня не выпускали. Все-таки, не мое же это дело. Нет, что вы, спрашивайте что хотите.       Накахара умело скрыл, что на самом деле он почувствовал, когда услышал вопрос. Голос остался таким же, правда, уголки губ все же немного дрогнули. Вопросы о семье и Родине вызывали весьма неприятные воспоминания. На душе будто что-то заскреблось. Чуя так же был поражен красотой природы. Тут все отличалось от Японии, и ему казалось, что он попал в некую сказку. Все для него будто неизведанное, хотя вроде бы, все та же трава и деревья. Но тут… все равно не так, как на родине.  — Что ж, если понравится прогулка, то можете выезжать в эту рощу. Лошадь у Вас теперь есть. Эта роща - заповедник, принадлежащий императорской семье. Не думаю, что здесь вас потревожат. Правда, всё же настаиваю, что бы Вы не выходили в одиночку.       Фёдор мысленно вздохнул. Шансы, что его проигнорируют и свалят не нулевые, если судить по записям Гоголя. Если уж тогда ещё принц на родине сбегал регулярно, то каковы шансы что здесь это повторится? Надо будет что-то предпринять, наверное. Тропинка была достаточно слабо видна под слоем упавшей листвы. Вдалеке виднелся край озера, но путь заворачивал вправо, не приближаясь к нему. — Правда? Ох… я премного благодарен. Правда… и за Воробушку спасибо… такая замечательная. Правда, не знаю, когда смогу снова прокатиться… погода с каждым днем ухудшается, а дел у меня все больше. Кстати, учителя, которых вы мне подобрали… в общем, хочу сказать Вам еще раз спасибо. Я не знаю, чем я смогу вам за это когда-то расплатиться.       И ведь Чуя был искренен. На Родине ему не позволяли учиться, после раскрытия того, что он омега, не нанимали учителей, хотя он просил, поэтому ему приходилось обучаться самому. Но ведь порой в одиночку ты можешь сделать кучу ошибок и считать, что твои суждения верны.       Федор удивленно приподнял бровь и пожал плечами. Для него всё то, что он дарил или делал для Чуи, было окрашено корыстным характером, ведь делал он пока лучше только для себя. Радостно было, конечно, что их мнения с супругом совпадали в плане предпочтений, но будь это не Чуя, не факт что омега обрадовалась стольким обременительным обязанностям.       В какой-то момент Фёдор даже задумался, что стоит, наверное, подарить супруге и более традиционный подарок. Одежду, например, или украшение. Холодает. Может шубу?       Накахара от любых подарков не откажется. Все равно, это же приятно. Ты точно знаешь, что человек старался, подбирал его для тебя, а значит, ты имеешь хоть какое-то значение в его жизни. Чуя редко получал подарки… скорее совсем их не получал. Чуя был далеко не глуп… и учеба была для него не бременем, а радостью. И ведь, он не видел в действиях Федора что-то корыстное. Разве что желание того, чтобы все было идеально, чтобы его «жена» владела светскими манерами и знаниями, чтобы самим не упасть лицом в грязь пред другими. — Знаете, я считаю, что важно делать перерывы во время учебы и работы… и самое главное то, как проводить это время отдыха. Можно просто скитаться без дела, и возвращение к обязанностям будет чем-то вроде наказания, а можно отлично повеселиться, зарядиться энергией и с новыми силами вернуться к делам. Разве не так? Да и взрослым иногда следует позволить себе некоторые шалости… а посему…       Чуя тихо посмеялся, привлекая еще больше внимания. Подскакав к тому поближе и вытянув руку, Чуя прикоснулся к тому. — Теперь вы «салите», — и с широкой задористой улыбкой поскакал в поле, но уже в более быстром темпе, но и не во всю силу. Накахара знал только эту единственную игру. В конце концов, он весьма устал от всего происходящего, что действительно хотелось просто отвлечься. Такое смелое предложение сыграть в салочки с императором, скорее, было отчаянным решением. Накахара понимал, что может получить простое «осуждающее» нет.       Когда речь зашла об отдыхе, Фёдор до последнего не понимал, куда тот ведёт. Так что «салки» стали для него той ещё неожиданностью. Странно, наверное, но он никогда до этого в них не играл. У него с друзьями вообще, если задуматься, были довольно странные игры.       Так что мужчина на секунду замер, пытаясь сообразить вообще, что делать. А, вспомнив рассказ из книжки про похожую игру, решил всё же попробовать. Хуже ведь не будет? А что может быть хуже? Только лучше! Порой весело порезвиться в поле, посоревноваться с кем-то и просто посмеяться, а потом пытаться привести дыхание в норму, хихикая.       Зайдя из-за дерева, Фёдор «осалил» Чую и отъехал на другой край, наблюдая со странно замершим выражением лица, анализируя чужое, непонятное ему веселье.       Когда Федор начал втягиваться в игру, Чуя не мог не нарадоваться. Все же есть в том что-то живое, что-то… простое? Не статичное и нестандартное, есть та нотка несерьезности, когда можешь позволить себе окунуться в детство… если оно у тебя было.       Накахара вскоре начал того догонять, и в конце концов вновь того осалил. Похоже, ему было интересно просто вот так вот скачком прокатиться по полю, погоняться за кем-то. Улыбка не пропадала с лица, но вот прическа… распустилась. И вся густая и пышная шевелюра показалась во всей красе. А так даже… красивее?…       Фёдор не очень понимал смысла этой игры. Но, может, в этом и было дело, что его просто не было. Бессмысленно активничать, чтобы отдохнуть. Фёдор никогда раньше ничем подобным не занимался, так что с интересом изучал возникающие эмоции. Как свои, так и чужие. Под конец салок, когда оба устали и начали мерзнуть - да и времени прошло уже порядочно, нужно было возвращаться — Фёдор взглянул на Чую и замер.       Всё же его супруг был божественно красив. Распущенные огненные волосы обрамляли бледное лицо, на фоне огненно-золотого леса. Верхом на своей вороной кобыле он был подобен иконе, сошедшей с витражей. Уже не в первый раз подмечая красоту своего омеги, Фёдор продолжал безмолвно наблюдать, не показывая настоящих эмоций.       Так что всё так же молча, лишь вежливо уточнив насколько тот замерз, он направился в сторону дворца. Пора было возвращаться к работе. Жаль, что все перерывы так мимолетны. Федор сделал мысленную отметку, что стоит сегодня перед сном почитать что-то для себя.       Чуя кое-как заделал волосы в высокий хвост, от чего его вид стал ничуть не хуже. Но похоже, по возвращению он уделит время на то, чтобы привести себя в порядок. — Насколько я помню и понимаю, сегодня вечером состоится мое крещение? Можете, пожалуйста, рассказать хоть немного о вашей вере? Что будет происходить? — Не совсем, Ваше императорское величество. Сегодня будет лишь подготовка, называемая оглашением. Святой отец ознакомит Вас с основами и смыслами Православной веры, в которую Вы вступаете. Никого кроме вас двоих в комнате не будет, но за дверью на всякий случай стоит стража. Сама церемония будет завтра на рассвете. Одежду Вам приготовят заранее. Прошу Вас, никакого макияжа, это будет неуместно. — Мгм… — Чуя поджал губы, когда услышал слова о макияже. Он же… так старается скрыть свои недостатки, недочеты, а тут все раскроется, все увидят его… веснушки. Черт возьми, его щечки, плечи и спина - все в веснушках. И ведь это считается грязью, недостатком… поэтому он так красится, что это прям.. видно. Он просто не хочет, чтобы все видели его веснушки.       Заведя обеих лошадей в конюшню, Фёдор проводил Чую до его покоев. После чего посмотрел в глаза и убедительно сказал. — Главное, ничего не бойтесь. Больно не будет, опасности никакой нет. Говорите со священником честно, но уважительно и никаких проблем не возникнет,— после чего Фёдор ушел к себе в покои, размышляя о произошедшем дне. Для него крещение было естественным, а потому нисколько не волновало. Хоть он и понимал, что, возможно, иноземцу это может показаться пугающим, но искренне считал, что это не более чем страх перед неизвестным, а значит скоро пройдет.       Чуя покорно кивнул. Видимо, придется смириться с позором. Увидят раз - а запомнят на всю жизнь. Хоть Чуя потом и продолжит краситься… Но это ничего, по сравнению с тем, что он узнал чуть позже от прислуги. Ему придется окунаться в воду… а раны то кровоточат. Все увидят его спину. Увидят ужасные шрамы.       Чуя, осознав это, был уже чуть ли не готов падать в обморок. Уж слишком переволновался.       Прислуга, видя, что Чуе не совсем хорошо, предложила ему отобедать, ну а он и не отказался.       После приема пищи ему стало еще хуже. Да и еще мужичок странный крутился вокруг него, доставая вопросами. Чуя лишь на него устало, истерзано взглянул, пытаясь хоть что-то сообразить. Единственное, он попытался запомнить его имя и фамилию, да и внешний вид. Может потом в будущем эта связь ему понадобится. Но вскоре он уже толком не понимал, что тот говорил. Ах, еще эта назойливая прислуга… крутится вокруг него, будто мухи над сдобой. Чуя их и прогнал от греха подальше.. — Мне нужно… в ванну… — с трудом проговорил рыжий новому приятелю, а тот лишь радуется, помогает императрице дойти… и уже у самой двери Чуя окончательно закрывает глаза, погружаясь в небытие. }}} — Ваше императорское величество, мы всегда старались вас не тревожить по пустякам, но ее императорское величество не выходит из ванны уже более двух часов, а ведь у нее скоро встреча… и на наш зов никакой реакции… — прислуга чуть ли не дрожала, пока это все говорила, стоя пред Достоевским у того в кабинете.       Федор изумленно вскинул бровь. Да, императрица отреагировал на известие весьма не радостно, но что бы в истерике скрываться в ванной, это было на него слишком не похоже. Решил всё же попробовать сбежать? Решив всё же не оставлять это без внимания, он отправил прислугу вперед и попросил выгнать всех из покоев императрицы, а так же проследить, что бы никто не входил помимо него и Гоголя.       Заходя в покои Чуи и подходя к запертой ванной двери, Федор нахмурено стучит. После того, как Чуя не отзывается даже на его требование хотя бы подать голос, Фёдор, предчувствуя, что либо его там нет, либо случилось что-то неладное, решает просто взломать дверь. Защелка на самом деле не закрывает двери во дворце, так как может быть открыта с обеих сторон, но об этой особенности механизма знают не многие.       Чуя внутри. Не сбежал. В ванной, полной воды. Федор быстро осматривает комнату. Смятая одежда. (Чуя аккуратен). Глаза закрыты, дыхание слабое. Спит? Федор подходит ближе, и чувствует, как у него замирает сердце. Покрасневшая кожа, не смотря на ледяную воду в ванне, что проглядывает даже сквозь смазанный макияж. Сухие волосы (голову не мыл или не успел). Сухие губы — жар.       Но самое страшное это кровь в ванне. Вскрыл вены? Федор, не раздумывая, резко вытаскивает тело. Руки чистые. Тогда что? Быстрый осмотр быстро закрывает этот вопрос. Спина в следах побоев от порки. Раны открылись из-за долгого лежания в воде. Быстро закутывая тело жены в найденную здесь же простынь, Федор кладет его на кровать. За дверью раздаются шаги, и в комнату заходит Гоголь. — Сам? — Нет, похоже на отравление. Зрачки мутные и лихорадит. — Понял, сейчас.       Через минут вернулся с сумкой в руках. Походная аптечка, лежащая у них у обоих в покоях на одном и том же месте. — Спасибо. Выйди, — кратко говорит Федор, даже несмотря на него. — Понял.       После того, как дверь была заперта, Федор спокойно развернул простынь и принялся быстро искать нужные пузырьки. Рвоты нет, не мышьяк. Без сознания, не греческая смерть. Нашел. Быстро влив Чуе в рот странную мутную жижу, Федор заставил бессознательное тело проглотить жидкость. Подождав пару минут, он наклонил тело над тазом и насильно открыл рот, нажав при этом на корень языка. Реакция произошла мгновенно, Чую вырвало в подставленный таз. Быстро залив в него еще один глоток, но уже из другого бутылька, Фёдор закутал его в простыню. Остались обтирания, но с такими ранами... Придется обойтись головой и плечами.       Закончив с бинтованием и обтиранием, Федор устало вздохнул. Симптомы снял, времени прошло мало, он не должен был успеть сильно отравиться. Если организм крепкий, то к утру уже придёт в себя. Остается только ждать. Раздав указание прислуге, чтобы следили за ним, не спуская глаз и никуда не уходили, даже если императрица прикажет, Федор ушел вслед за Гоголем. Кто бы это ни был, он труп. Думать, что супруг покончил с собой, очень не хотелось.       Накахара не просыпался.  Он сейчас не мог ничего сделать. Не мог очнуться. Был на волоске от смерти… Два часа - внушительное время…       Отравитель, Лев Толстой, быстро скрылся с места своего преступления. У него было отработано все идеально, на первый взгляд. Но если копаться глубже - можно найти кучу улик, хоть и косвенных, что это не самоубийство. Хоть сам Чуя и поспособствовал этой теории своим дневником… который действительно вскоре найдут и прочтут, это точно.       Но ведь… он никогда не писал о смерти в своем дневнике. С кем он точно был честен — так это именно с ним. Не стал бы он скрывать даже такие мысли… у него их и не было.       С самого утра прислуга не давала покоя Федору. Переживали за Чую… но между прочим, огласке сильной это не придалось. Все свидетели вчерашних событий молчали. Знали наперед, что с ними будет, если взболтнут лишнего.       Но, между прочим, терзали они его не зря. — Ваше величество, госпожа императрица это не сама, правда. Ей стало плохо после обеда, сразу же, после приема пищи, а от помощи отказалась, прогнала нас. Но мы же видели, что ей плохо! А потом уже к ней какой-то мужчина подошел, альфа вроде бы, они уже далеко по коридору были… низенький такой.       И ведь все так и рассказывают, что после обеда он как побледнел, как помрачнел…       А Сам Чуя в себя пришел лишь вечером… что-то с трудом промычал, приподнимаясь… и застал Федора, читающего его личное, сокровенное… — Н-нет… не читайте… Пожалуйста…       Накахара еле как на руках приподнимался, как сразу же рухнул на них.       Фёдор поднял на него мрачный взгляд и прикрыл глаза, стараясь успокоится и не давить на больного своей «аурой смерти». Помнил, как тот отреагировал на него в прошлый раз. Но выходило с трудом.       Кто бы ни был этот отравитель, но действовал тот достаточно продуманно, чтобы на какое-то время Фёдор действительно заподозрил, что Чуя сделал это сам. Это вызывало в душе злость. Холодную и расчетливую тьму, что могла съесть почти любого. Фёдор прекрасно осознает, что если бы не Мария Ивановна с её чаем с успокоительной настойкой, что он выпил пол часа назад, то сдержаться бы он не смог. Чай и сообщение, что мужчина с похожим описанием и правда был вчера во дворце. Николай будет уже через пару часов с подробностями. — Рад, что Вы всё же очнулись, ваше величество. Лягте. Как самочувствие? — спросил Федор, убирая уже дважды прочитанный дневник на прикроватную тумбочку.  — Я… не знаю.. пить хочу…       Накахара вновь лег на спину, хоть это было и больно. Сейчас не было сил даже перевернуться, внутри будто все горело, будто лава течет по венам… он вытянул руку перед собой, начиная прищуриваться. Плохо видит..? — Что со мной… что… вообще происходит…       Голос все потухал и потухал, Чуя уже перешел на шепот. Внутри он был ужасно напуган, но в таком состоянии, он делал все крайне медлительно. Он начал часто моргать, осматривая комнату, ощупывая свое лицо. Каким же он был сейчас горячим… и в конце концов, он взглянул на Федора с некой надеждой, верой, что тот объяснит все и успокоит. Эти глаза, взгляд… Чуя ничего не понимает…