Любить нельзя уйти

Кащею режет по ушам, и он кривится, но выполняет просьбу. Налив, тут же берет рюмку в руку, следит глазами, за тем, как Вова делает тоже самое. Они молча чокаются и заливают горячую жидкость в горло. Она обжигает и оставляет противный вкус во рту, но кажется ни один, ни второй на это не обращают никакого внимания. — Когда вернулся? — Несколько часов назад. — Вова еле заметно тянет уголок губ, думая о том, что он сейчас не в родительском доме, не с Мараткой, который еле как отпустил брата с корта, не с пацанами и даже не с девчонкой, которая обещала ждать его из Афгана и ждала. Кащей это тоже понимает и молчит. Вообще Вова не раз думал о том, как он вернется и как эта белокурая Наташка кинется ему на шею, а потом он будет петь ей песни на гитаре и любоваться кудряшками светлыми, глазами, влюбленными в него, и забудется все былое. Забудется вся эта проклятая война, там в Афгане и внутри него самого, как страшный сон. Думал вернется и вот он новый Вова, с новыми мыслями и чувствами, но вместе со знакомым вокзалом, на котором провожала его совсем не Наташка, вонзилось миллионами осколков все прошлое и разорвало душу по старым шрамам, на мелкие кусочки. Может оно и к лучшему было бы, если бы он все-таки предупредил, что приезжает и не понеслись бы мысли в унисон с ногами. Но рука не поднялась, хотя листок и ручка уже в руках были, но оказались в урне. Вова боролся со смертью на войне и одновременно желал, чтобы она забрала его. Не хотел он вспоминать все что услышал в день отъезда, на своих проводах. И не потому, что пьяный Кащей всю дружбу их, длинною в жизнь перечеркнул, а потому что Вова сам себя ненавидел за неправильную реакцию. Он тогда должен был на лице старого друга, живого места не оставить, выкинуть его под ноги, как собаку позорную, пацанам, чтобы те свое дело сделали, но Адидас так не поступил. Он вообще никак не поступил. А на следующий день, рано утром, Кащей его молча провожал, много курили. — Ну я пошел, давай. — тихо сказал Адидас, бросая под ноги сигарету и отводя взгляд в сторону ступенек вагона, который вот-вот должен был тронуться. — Ну иди, Вов. — задержав дыхание, ответил Кащей. Вова запрыгнул на скользкую ступеньку, не оборачиваясь, залез в вагон и проводница, ворча тут же убрала лестницу, когда колеса поезда заскрипели. — Адидас! — окликнул его хриплый голос, и Вова в мгновение обернулся. — Живым вернись, — глядя прямо в темные глубокие глаза крикнул Кащей и тихо договорил, — пожалуйста… — Вова его уже не слышал, поезд уехал. И когда сознание становилось ясным, когда не приходилось окровавленные тела товарищей оттаскивать, убивать на кого пальцем показывали, по приказу и заглядывать в лицо смерти, перед глазами сразу возникал с детства знакомый образ, кудрявый, с этой своей фирменной ухмылкой и лисьим взглядом. Только теперь образ этот был окрашен в новые цвета и эмоции. Вова не знал, как реагировать, не знал, что делать теперь с тем, что сотворил Кащей, как возвращаться домой, как к пацанам возвращаться. Ему хотелось ненавидеть суку эту щербатую, руки и ноги переломать ему за то, что испортил все, на кон поставил все года, все что они прошли вместе, все что перехавали и злился. На себя злился, на него, на жизнь. И утопал в черноте, происходящей вокруг, отдаляя момент возвращения и надеясь, что тут он и останется, несмотря на просьбы родных вернутся живым и невредимым, ведь ОН тоже просил, а не хотелось на зло.Сука. Вове казалось, что судьба над ним измывается, проверяет на прочность по всем фронтам и только он в силах изменить что-то, дать отпор ей. Глаза Вовы были стеклянными от тяжелых воспоминаний и Кащей первым нарушил висящую в воздухе тишину. — Спасибо, что живой. — закидывая еще стопку, хрипло произнес он. Вова вздрогнул и поднял глаза, встретившись взглядом с хозяином голоса. Тяжело вдруг стало сказать хоть что-то. Даже еще раз съязвить, спросить, как дела, в рожу дать, да хоть что-то. Просто в оцепенении застыл и смотрит. Еще десять минут назад стоял, как батя на пороге, зыркал на все с отвращением и Кащей не лучше, всем своим видом показывал, как ему похуй, перед бабой своей и шестерками рисовался, а сам сидит теперь, глаза как у щенка, молчит. Два придурка. — Вов, — Кащей медленно поднялся со своего места, словно боясь спугнуть собственноручно пришедшего Адидаса к нему и обойдя стол, сел на диван рядом, не касаясь, в угол. Вова следил за каждым движением, еле заметно дернулся, когда Кащей сел на диван и еле удержал себя на том же месте, где был. Взял со стола бутылку и отпив несколько больших глотков из горла, поставил на место, поморщившись. Вова сидит и думает почему он замер, как ледяная статуя, почему не бежит сломя голову к Наташе, да к кому угодно, куда угодно, лишь бы подальше от черта этого кудрявого. Может правда в морду разок, а лучше два, прописать ему наконец, чтобы одумался, сказал, что дуру гонит, что развести решил братана своего. Но всем нутром, даже не глядя, Адидас чувствует, что это нихуя не шутка и поэтому молчит, так бы может и посмеялся. Да что-то не смешно. А главный вопрос все крутится и крутится, как белка с колесе-почему Вова здесь. Какого черта ноги сами принесли, мало того, какой дьявол его дёрнул заставить Кащея выгнать всех. Но тут он легко находил себе оправдание-как прояснить такую страшную для него ситуацию, которая мучила и душила два года, которая снилась, и Вова просыпался в холодном поту снова и снова. Забывал только когда занят был или на письма Диляре отвечал, о брате вспоминал. А там, где брат, там и пацаны, там и… Да, определённо правильно Вова поступил, что заставил всех выгнать. И был слегка удивлён, что Кащей сделал это настолько резко и быстро, хотя тому палец в рот не клади. Пиздани такое, кто другой, от него вряд ли бы, даже мокрое место осталось.