Любить нельзя уйти

Чужая рука, еле касаясь, невесомо ложится на плечо и Вова снова выходит из транса и стеклянный взгляд становится ясным. Он резко поворачивает голову в сторону руки и скулы сводит, сковывает сознание, которое пытается дать отпор, не может смирится и ищет ответы снова и снова. Он может просто спросить, напрямую, к чему эти бабские страхи. Как малолетка трясётся внутри и замирает вместо того, чтобы оттолкнуть, прижать к стене башкой приложив посильнее и заорать на Кащея, вытрясти из него все это дерьмо и узнать ответ, на мучающий его два года вопрос — когда? И как такое вообще возможно. Ведь Кащей лучше других знает, что делают с такими. Как он может так предать весь их путь, все их старания, всех пацанов и его самого. Рука тем временем слегка сжимает плечо через тельняшку и даже так это прикосновение обжигает и оставляет след. То, на что раньше Вова не обратил бы никакого внимания, сейчас кажется чёрным, грязным, до бессилия неправильным, до тошноты. -Не трогай меня. — Вова говорит это почти не слышно, но руки он больше не чувствует. Они пьют ещё по одной и закуривают. Сидят на одном диване, молча. Кащей не делает лишних движений, только тянется к дыму и не слышно выдыхает, тление сигареты и то громче, в этой звенящей тишине. Вова курит хоть и не торопясь, но крепкие затяжки быстро сжигают бумагу до фильтра, и он снова суёт в зубы сигарету. Дым заполняет комнату и создает размытую картинку перед глазами, словно в тумане. -Ты хорошо помнишь, что ты сказал мне ночью, перед поездом? — вдруг спрашивает Адидас. И нотки в этом тоне есть такие, словно он хочет верить в то, что Кащей сейчас ему отрицательно ответит, вдруг скажет, что нихуя он не помнит и все это Вове причудилось в угаре, и на вокзале тогда это было по-братски, там то он ничего такого не говорил, это уже Вова под призмой прошлых слов воспринимал все иначе. Может и не было их — этих слов и вообще Кащей белку словил и причудилось ему, что это не Вова был, а девка, которая тогда с ним притащилась, размалёванная такая, в колготках в сеточку, такие же Кащею нравятся? Точно, так и было. Сейчас он это подтвердит и Адидас будет смеяться, они вместе будут. И он ему даже расскажет, как чуть ёбу не дал из-за всего этого там, как думал сдохнуть, под гранату лечь, смешно же… -Помню. — как молотком по башке прилетает Адидасу и он бледнеет. -Повтори. — неожиданно сам для себя просит Вова, цепляясь за самую последнюю, призрачную надежду, не желая принимать и понимать. Пан или пропал. Кащей смотрит на Вову внимательно, словно разглядывает картину в галерее и пытается понять замысел художника. Тушит сигарету без резких движений и откланяется на спинку дивана в углу, продолжая рассматривать. Вова слышит, как тот сглатывает слюну, значит нервничает. Или нет. Не важно, лишь бы уже сказал хоть что-то. Адидас чувствует на себе взгляд, долгий и испепеляющий и возвращая себе смелость, с которой пришёл сюда сегодня, вбирает никотиновый воздух. Со строгим взглядом поворачивается всем телом к Кащею. Смотрит прямо в глаза. В чёрные, непонятно что сейчас отражающие. Не отводит взгляд ни на секунду и ждёт. А перед глазами весёлые пацаны, веселятся, пьют, танцуют с девчонками и Кащей среди них, смеётся, раскрасневшийся от духоты и алкоголя, его любимая чёрная рубашка наполовину расстегнута, а кудри липнут ко лбу и улыбка с щербинкой его, до самых ушей. Адидас поёт песни любимые под гитару, все подпевают, в ритм хлопают, ногами подбивают. Весь женский пол ресничками хлопает завороженно и поближе к пацанам прижимается. За окном ночь глубокая и до рассвета долго ещё, хочется чтоб она никогда не заканчивалась, так хорошо и тепло здесь и сейчас, не хочется думать об утреннем поезде и грядущих годах, хочется только песни петь и видеть пацанов таким счастливыми, молодыми. Адидас смотрит на Кащея, а тот от него глаз не отрывает. Смотрит как эти девахи завороженно, не моргая, странно так. Смотрит и вдруг мягко улыбается краем губ. Вова ему подмигивает, мол «ты чего расчувствовался то, Кащеюшка? Всего- то два года и снова горы сворачивать будем». А тот ему кивает в сторону соседней комнаты и уходит в том же направлении. Вова все ещё улыбается, допевает песню, под аплодисменты раскланивается. И пока Турбо берет у него гитару, под визг начинает играть и петь «Девочка моя, синеглазааааая, без тебя мне не прожить и дня…», Вова незаметно исчезает из толпы и ныряет за дверь, прикрывая её за собой. -Кащей? Кащей, ты где? — хмельно улыбаясь, громким шёпотом спрашивает Вова, как-то автоматически на него переключившись, потому что в комнате темно. Пытается включить свет, но видимо лампочка перегорела. — Вова, — зовёт знакомый голос. — Иди сюда. — Блядь, ногу ударил! — шипит Адидас и трёт одну ногу об другую, а вглядываясь в темноту наконец видит в лунном свете друга. Он подходит ближе и без лишних мыслей плюхается рядом, вплотную. Приобнимает за шею. — Ну че ты? Там веселятся все, случилось чего? Кащей пьяный. Такой пьяный, что все мозги в кучу собрать пытается, но получается плохо. Он Вову хватает за рубашку и прижимает к стене со всей дури, так что тот хрипит от неожиданности и боли. — Ты че ебнулся, что ли? — шипит Адидас и вцепляется в мужские запястья. — Кащей, ало блядь, белку словил? — но руки прижимают его ещё сильнее, а Кащей прижимается всем телом, и Вова переходит на крик. — Отпусти говорю, алкаш сраный! Ты попутал что ли, свои Кащей, свои! Сука, да отпусти ты! Вова резко затыкается, когда в нескольких сантиметрах от своих губ чувствует горячее дыхание, такое рваное и тяжёлое, что сердце в пятки уходит и дар речи пропадает. Что за хуйня сейчас происходит? Не успевает Адидас пнуть ногой, как тело парализует от того, что он слышит. -Вовочка, — хрипло говорит голос, не приближаясь, но обжигая. — С ума меня сводишь, каждый божий день. Смотреть на тебя не могу. Дышать забываю. Все внутри горит адским пламенем, от хрипотцы этой, от алкоголя, от помутнения рассудка из-за происходящего. Может это он-Вова, белку поймал, а не Кащей. — Если ты сдохнешь в этом своём Афганистане, я тоже сдохну, понимаешь? Сука ты, Вова. — белые онемевшие пальцы рвут рубашку от того, как сильно Кащей тянет её на себя. Адидас впечатывается вместо стены в грудь напротив и чувствует, как бешено у Кащея сердце колотиться. От него алкашкой за километр разит, он на ногах еле стоит, а голос почти не пьяный, видимо все силы последние собрал. — Поцеловать хочу тебя, сил нет. Вдруг так и не узнаю никогда, какого это, а Вов? Вернись, пожалуйста. — холодные, несмотря на то что в помещении жарко, руки, берут лицо Вовы и даже в темноте он чувствует и видит этот взгляд. Такой что на всю свою жизнь его запомнит. Вова вдруг трезвеет на глазах и понимает, что это все по-настоящему, что перед ним Кащей, говорит все это и ноги подкашиваются. Он медленно убирает чужие руки и в сердце становится так больно. Миллион неизвестных ему до этого эмоций, пронзают острыми иглами и Вова начинает задыхаться. Не понимает что происходит и падает, проваливаясь в темноту. Просыпается только утром, делая вид, что ничего не помнит.