Любить нельзя уйти

Расфокусированный взгляд снова становится чётким и цепким. Адидас два раза просить не станет, но кажется и не нужно. Он видит, как Кащей слегка наклоняется вперёд и упирается ладонями в диван, не разрывая зрительного контакта. Два года. Прошло два, мать их года. Скажи, что ты одумался, Кащей, бог все прощает, а я и подавно прощу. Только скажи. — Повторить, значит? Я был пиздец какой бухой, Вов. — не в полный голос говорит Кащей. Неужели он начал говорить то, чего так Адидас ждал? Конечно бухой, конечно, он нихуя не помнит или помнит, но понимает, что его перекрыло, а сейчас ему просто стремно от этого, как и любому пацану было бы стремно. Сердце Вовы начинает биться быстрее, он поджимает губы и почти не дышит. Где-то далеко, отголоском в сознании, вместе с острым ожиданием, Вова на самом деле боится услышать то, что хочет. Но он не уделяет этому ни капли внимания. — А сейчас трезвый. — ещё тише говорит Кащей. У Адидаса сейчас точно случится приступ, и он не успеет дослушать. Вот сейчас, ещё мгновение и все сотрется как дурной сон, стремная история, которую они никому не расскажут. Допьют эту водку, утром проснутся под гул их скорлупы, с больной головой и все будет как раньше, все будет. — Я с ума по тебе схожу. Смотреть на тебя не могу. Дышать забываю. — Кащей говорит это шёпотом, не отводя взгляда от Вовиных глаз. — Сука, живой все-таки вернулся. Эти слова с двойной силой режут воздух и Вову. Глаза у Кащея мокрые, еле держится и прежде чем Адидас что-то успеет ответить и увидеть всю душу его, плюнуть туда и втоптать в землю, с последним словом резко подаётся вперёд и схватив за шею одной рукой, притягивает к себе. Знакомо и горячо обжигает губы, только в этот раз расстояние в несколько сантиметров быстро сокращается, со словами — Поцеловать тебя хочу, сил нет. — и сухие от холода и ветра губы накрывают такие же искусанные и до скручивающей боли желанные. Кащей впивается так, что Вова сам забывает, что такое кислород и не успевает дернутся в сторону. Поцелуй становится глубоким, по телу гуляют мурашки, оно предательски отзывается. Вову начинает трясти, руки не слушаются, а разум вступает в свирепую схватку с сердцем, которое так бешено колотится. Он же так сильно хотел, чтобы это все оказалось неправдой, не спал ночами, ненавидел то, как Кащей поступил с ним, ненавидел себя за то, что не отреагировал, не задал ни одного вопроса на утро, не задал на перроне и остался один на один с этими словами. А теперь они снова оглушили его, снова обожгли и в этот раз расплавили. Кащей неожиданно поубавил пыл, целуя нежно и медленно, не веря тому, что происходит. Его никто не оттолкнул. Отстранившись с большим трудом и всего на пару сантиметров, Кащей шумно выдохнул и почувствовал, как Вова сделал тоже самое, прямо в его губы, от чего по позвоночнику прошёлся мелкий разряд током. -Никита… — прохрипел Адидас прямо в губы, теряя рассудок. У Кащея все поплыло перед глазами, никогда в жизни он такого тона от Вовы не слышал. Мало того что по имени, так его ещё и трясло так, что Кащею пришлось держать его крепко, боясь, что тот отключится, как тогда. В голове прокрутилось, как только что Вова к нему обратился и повело, захлестнуло, с головой накрыло. Кащей контроль над собой начал терять ежесекундно. — Вова, что же ты со мной делаешь? Губы снова накрыли Вовины и Кащей почувствовал, как в его кудри пробрались пальцы и крепко сжали, словно прося остановится, но Кащей не мог. Он жадно вылизывал любимые губы, запуская язык и вовлекая в совсем не невинные поцелуи. Он чувствовал, как Вова задыхается в его в руках, как все больше трясётся и борется с собой, но не может перестать отвечать ему. Кащей понимает, что ему нужно себя остановить, нужно дать Вове прийти в чувства, он видит мокрые ресницы и ощущает, как сильно бьется его сердце. Ощущает страх и отчаяние на губах, но целует. С ещё большей силой, потому что ждет что все исчезнет прямо сейчас, что Вова вдруг придёт в себя и отшвырнет его. Хватает каждую секунду и прижимает скованное тело ближе. Ведь Кащей никогда и подумать не мог, что Вова ответит ему, чем-то подобным. Осознать все происходящее он еще не успел, но не ловить этот момент было бы очевидным преступлением, а за свои действия он в полной мере готов ответить, хоть перед всем миром, когда после стольких лет заточения собственных чувств внутри самого себя. Он может поцеловать того, кто снится каждую гребаную ночь, кого он так сильно ждал два года, с кем прошли и огонь и воду и медные трубы, того, кто был роднее всех в этом гнилом мире, в собственной гнилой душе. — Вовка, ты меня потом убьёшь, да? Ты же всегда презирал пидоров. -сжимая сильнее шею своей рукой и моментально жалея о сказанном, шепотом спросил Кащей и прижался своими губами, к уголку губ напротив. -Может мне и себя тогда ненавидеть надо? — с горькой ухмылкой отвечает Адидас, взгляд у него слегка опьяненный и затуманенный, как в бреду. Во фразе этой много яда и Вова словно самого себя в нем утопить пытается. Он тянет руки к пуговицам знакомой чёрной рубашки, начиная трясущимися пальцами расстегивать одну за другой. -Пиздец… Вова… стой… Вов, стой… с… — Кащей теряет дар речи, с последней пуговицей, а вместе с ними и последние нотки самообладания, но он честно старался, изо всех сил заставлял себя остановиться. Вова явно не в себе. Рубашка Кащея расстегнута полностью, показывая во всей красе поджарый живот и так сильно вздымающуюся от волнения и бешеного желания грудь. Кащею башню рвет так сильно, что он непроизвольно, но тихо рычит в закрытые губы и поджимает их, дыша носом, как бык перед красной тряпкой. Как же много раз он представлял себе это, как много раз видел во сне такого Вову, как мечтал о его руках на своем теле, как вожделел его каждой клеточкой своего тела и разума. И вот он перед ним. Не факт, что Кащей сейчас в реальности. Может уснул, напившись в говно и отрубился на этом диване, а теперь ему сон снится очень реалистичный, острый на ощущения, до одури ахуенный сон. Просыпаться совсем не хочется. И как только руки Вовы с дрожью непрекращающейся, касаются горячего торса, Кащей подается вперед. — Вовочка, я только поцеловать тебя хотел, — роняя на диван, низким и возбужденным голосом говорит ему в губы Кащей. — а ты эксперименты по самопознанию решил на мне ставить? Вова тяжело дышит. Кащей всегда был таким разговорчивым? Даже в самые неподходящие моменты. Конечно всегда. Он зажмуривает глаза, сжимает кулаки и чувствует, как мокрые дорожки ползут по щекам. Кто он? Кем он только что стал? Или такими не становятся, а рождаются? Но Вова не был ведь. Точно не был. И девчонки у него были и мыслей таких черных и постыдных не возникало никогда. Так нахуя от тогда тут, в подвале? Почему не с этими самыми девчонками? Сам так захотел. Сам пришел. Зачем? Все что его мучало два гребаных года, это были его чувства, Вовины? Или все-таки ненавистные слова Никиты? Почему он тогда не ударил его? Неужели все это время дело было не в словах? Или не только в них…